Помоги проекту - поделись книгой:
– Кто здесь?
Титания резко выпрямилась, повернулась. Хворост хрустнул под ее сапогом. Вокруг вдруг стало столько цветов, что зарябило в глазах. Она сощурилась, чувствуя тревогу, какую испытывают люди, оказавшись в полной темноте. Титания темноты сроду не боялась – она в ней родилась, видела, жила, дышала. Но тень, скользнувшая в другую сторону, была чернее, чем та ночь, из которой Титания однажды вышла. Зрачки сузились, и взгляд, как когти, ухватил бегущий силуэт за край.
То была не птица – в оранжерею пробирались лишь самые мелкие из них, синицы или воробьи. То был не зверь – профессорские кошки крепко спали в это время суток. Да и тень была чересчур крупна для них, а затем, когда показалась снова, и вовсе приобрела очертания мужчины. Высокого, с широкими плечами и в сером пиджаке. Пуговицы на нем углились, грязные, пепельная кожа напоминала залежалую газету, а из поредевших каштановых волос торчали листья. Из провалившихся же глазниц на Титанию смотрели бельма, но она все равно узнала цвет, который они подернули, – карий.
– Артур?
Титания никогда не думала, что снова услышит это имя, тем более из своих же уст. Она прижала ко рту ладонь, будто пыталась проглотить его назад, но черный дуб ее услышал. Тень, очевидно, тоже. Нет, не тень…
После Осеннего Равноденствия в середине сентября, когда начиналась темная половина года, Тита всегда начинала понемногу сходить с ума. Своего апогея ее сумасшествие достигало в конце октября – тридцать первого его числа, в Самайн, что здесь носил название Дня города. Именно в этот день Неблагой двор вступал в свои права в Волшебной стране, смещая двор Благой, и грань между мирами истончалась настолько, что позволяла надорвать и вспороть ее когтем. Именно в такой день Титания однажды и сбежала в мир людей. Именно в такой день она могла бы понять и принять, что увидела духа, пришедшего за ней, или галлюцинации, миражи.
Вот только сегодня день был самый обычный, до Самайна оставался еще целый месяц, а значит, то был никакой не дух и даже не безумие.
Все было по-настоящему.
Хищник внутри Титании оскалил зубы, а она оскалила свои. Все случилось за секунду. Истинная суть прошептала в ухо «Защищайся!», и ее ногти вошли в ствол дерева, как в масло. Уже спустя мгновение Титания скрылась в его кроне. В этот раз, кажется, впервые за сорок лет, она даже не сопротивлялась охотничьим инстинктам. Они среагировали быстрее разума и, по крайней мере, знали, как спастись. А от того, что притаилось в чаще, следя за ней, спасаться надо было однозначно. В воздухе запахло разложением и гнилью.
Титания схватилась за очередную ветку, подтянулась и забралась повыше. Она была способна подбрасывать в воздух мужчин одной рукой – подбросить же вверх свой вес труда не составляло вовсе. Правда, юбка задралась почти до бедер, а в рукавах рубашки образовались дыры – ветви тянули ее вниз. Титания продолжала карабкаться, пока не добралась до крепкой ветви, оказавшись настолько высоко, что, протянув руку, могла бы приложить ладонь к стеклянной крыше. Балансируя на пятках и пытаясь не сорваться – человеческая обувь скользила, чертовски неудобная для ее внутреннего зверя, – Титания убрала за острые уши всклоченные волосы, образовавшие защитный ореол, и, медленно опустившись животом на ветвь, осторожно свесила голову.
Артура Мора, восставшего из мертвых вопреки даже законам Самайнтауна, видно нигде не было. Зато был трупный запах, протянувшийся за ним, как шлейф, чувство непредвиденной угрозы и пульсация крови в ушах… А еще незнакомый мужчина – другой, не Артур Мор и даже не мертвец, – который вдруг воскликнул:
– Ого, вот это женщина!
Титания не шелохнулась. Замерла на несколько минут, продолжая прислушиваться и к звукам вокруг, и к инстинктам, а затем все‐таки свесилась еще раз, ниже, чем до этого. Мужчина приставлял ладонь козырьком ко лбу, выглядывая ее снизу, хотя Тита была уверена, что притаилась надежно – когда она того не желает, даже Джек не может ее найти.
– У вас там все в порядке? – спросил мужчина. Достаточно громко, чтобы эхо донесло его голос до верхушки черного дуба. – Вам нужна помощь?
Титания растерялась. Во-первых, не каждый мужчина подумает предложить помощь женщине, которая висит практически вниз головой и смотрит на него, как летучая мышь. Во-вторых, кто он и откуда взялся? И почему выглядит так, будто его здесь быть не должно? Двубортное до колен пальто, под ним – клетчатый жилет из темно-зеленого кашемира с карминовым галстуком. Черные лакированные ботинки так блестели, что даже солнце в оранжерее не казалось настолько ярким. Но больше всего Титанию удивили волосы – кудрявые и такие рыжие, словно его младенцем лизнул погребальный костер.
– С вами еще кто‐то есть? – спросила она низко, утробно. То все еще был голос зверя, не человека.
Мужчина огляделся внимательно, повертелся на месте, а затем покачал головой и снова посмотрел снизу вверх.
– Нет, я здесь один.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Я бывший лесник, и, поверьте мне на слово, глаз у меня наметан. Так вам помочь спуститься? Мне попросить у профессора Цингера лестницу?
Титания не ответила, но показала: никакая помощь, тем более мужская, ей ни к чему. Она снова повела носом по воздуху, учуяла дорогой амбровый парфюм, и подозрения немного поутихли. По крайней мере, он пах как человек. Вновь доверившись инстинктам – те уснули, Тита толкнула себя к краю ветки и камнем упала вниз, но приземлилась точно на ноги, полусогнутая в коленях и спине. Первым делом она оглянулась по сторонам, настороженно ища следы Артура Мора, а затем, убедившись, что тот и вправду исчез, посмотрела на мужчину перед собой.
– Как вы туда забрались? – спросил он, пока она приглаживала беспокойные волосы и поправляла юбку, задранную и перекрутившуюся на бок.
– По стволу, – ответила Титания. – Это же очевидно.
Незнакомец усмехнулся. Она посмотрела ему в глаза, чтобы найти там ответы на свои вопросы, но нашла лишь
– Вы… – начала Титания.
– Меня зовут Херн Хантер, – представился он, вдруг склонился перед ней в низком поклоне и поцеловал тыльную сторону ее ладони, несмотря на темные разводы от земли. На секунду в его кудрях, около макушки, Титании померещились основания рогов. – Рад наконец‐то воочию узреть Королеву фей.
Если бы Франц знал, что ему придется стать нянькой самого невыносимого существа в мире, он бы никогда не приехал в Самайнтаун и не стал прыгать с той проклятой часовой башни, возле которой, как его уверяли экскурсоводы, сбываются желания. Тогда бы Франц не расшибся в лепешку на глазах у визжащей толпы, а Ральф, будучи бессменным шерифом полиции вот уже полвека, не вызвал бы на место происшествия некоего «хозяина Джека», чтобы тот со всем разобрался. Пообещать следовать правилам города в обмен на возможность жить здесь и убивать себя, как и чем вздумается, – главное, чтоб больше не на глазах у других, – было самой идиотской затеей, на какую Франц только соглашался.
– Ты – моя сиделка, – сказала ему Лора. Один ее взгляд скреб его по венам, словно то самое обсидиановое лезвие, которое до сих пор лежало у него в кармане куртки. – Это твоя работа – терпеть меня. Так что к ноге, песик, а то хозяин не отсыплет косточек. Гав-гав!
Он не вцепился ей в горло в тот момент лишь потому, что задумался, какая ее кровь на вкус, и испугался, что она, скорее всего, невкусная – кислая или горькая. Как уксус или белизна, которыми он отмывает после себя раковину от въевшихся бордовых пятен. Лорелея, несомненно, тоже разъедала насквозь. Ее язык хорошо снимал кожу с костей.
«Присматривай за ней, ладно? – попросил его Джек еще несколько лет назад, когда Франц отходил на диване в гостиной от первой встречи с Лорой, ощущая себя так, будто на него вывернули ушат помоев. – Она не такая, какой хочет казаться. Она хрупкая. Любое грубое слово ее ломает, поэтому она так мечет их сама – чтобы сломать первой».
«Да уж, прямо нежный ландыш после заморозков», – подумал Франц и тогда, и после; думал каждый раз, когда Лора снова открывала рот. Как назло, прелестный, пухлый, с маленькими розовыми губками, когда она не красила их помадой в темно-сливовый цвет. Единственное, что утешало Франца, так это то, что Джек его никогда не обманывал. Так зачем ему обманывать теперь? Тем более Джек все знает. Джек все видит… Гораздо больше, чем видят те, у кого есть голова с глазами. Сколько Франц его знал – а уже скоро они могли бы отметить второй юбилей их дружбы, Джек никогда не ошибался в людях. Если говорил не поворачиваться к кому‐то спиной, то так и надо было делать. Один раз Франц его ослушался и проснулся с тесаком между лопатками – буквально.
Вот и сейчас, в сотый раз с тех пор, как в Самайнтауне поселилась Лора, Франц напомнил себе об этом. Повторил про себя все напутствия Джека слово в слово: «Она не со зла. Она боится. Человек, которому правда плевать, не станет помогать застраивать город и заботиться о рынках, когда ей даже не платят», – но действовало плохо. Все еще чесались десны, умоляя вонзить зубы в мягкую персиковую плоть, и урчал желудок. Кажется, даже в детстве, когда им с сестрами нечего было есть, Франц не был таким голодным, как когда смотрел на Лорелею.
«Дыши, Франц. Просто дыши».
Ему не нужен был кислород на самом деле – грудная клетка вздымалась исключительно по привычке, но это и вправду успокаивало. Воздух с пряничными нотками, терпкость яблочного пунша, который разливали из термосов за сценой, и осенний хлад. Франц потеребил край своей кожаной куртки, огляделся, прислушался, принялся пересчитывать взглядом машины, проезжающие по дороге, и следить за ползущим между ними трамваем. Словом, он делал все то, что обычно делают вампиры, чтобы отвлечься от приступа жажды, не сорваться и не убить кого‐нибудь. Только ему требовалось не убить одного конкретного человека, но от этого задача почему‐то становилась лишь труднее.
Каждый раз Франц задавался вопросом, как кто‐то столь очаровательный на вид может быть таким гнилым внутри? Ведь если бы Лора просто научилась вовремя замолкать, то могла бы вить из мужчин веревки. Ну, и если бы перестала краситься, как бульварные девицы, только‐только вернувшиеся со смены, с этими ее голубыми тенями и черной подводкой. Бирюзовые глаза Лоры сами по себе выглядели невинно, а вкупе с пушистыми светлыми волосами она и вовсе могла бы сойти на ангела. Наверное, до того как она стала кромсать их до каре и красить в цвет клубничного коктейля, Лора была еще красивее. Франц фантазировал о ней время от времени и, честно говоря, не особо этого стыдился. В конце концов, хорошенькие девушки – бич каждого уважающего себя вампира, даже если язык их грязнее его ботинок после кладбища и острее обсидианового лезвия в кармане.
Франц вновь принялся перебирать его в пальцах, пока смотрел, как Лора судорожно толкает свою коляску прочь, укатываясь от него.
«Все‐таки боится», – усмехнулся он, когда она рассекла лужу, подняв себе на джинсы брызги вместо того, чтоб немного притормозить и объехать ее. Сколько бы Франц ни злился, Джек, похоже, все‐таки был прав: Лора как хищный тропический цветок. Словно… джимпи-джимпи. Плюется ядом, потому что это все, что она может. Жалкая девчонка.
– Гав-гав, – буркнул Франц, насмехаясь уже над самим собой, ведь, сдвинув на лоб кепку, он смиренно двинулся за ней по пятам.
Шел он за Лорой на расстоянии двух метров – достаточно близко, чтобы подоспеть, если та снова застрянет где‐нибудь между прилавками, но достаточно далеко, чтобы лишний раз не искушать судьбу и свои инстинкты. От рук Лоры к его шее будто тянулся невидимый поводок. Она даже не подозревала, как туго Франц обвязан им; как он сверлит ее спину взглядом, принюхивается к ветру и проверяет каждую минуту, не стерла ли она пальцы в кровь о свои колеса, как в прошлый раз, не нужно ли предложить ей свой пластырь… В глубине души Францу хотелось, чтобы Лора хоть раз заметила все это. Чтобы хоть раз поняла, как о ней, черт побери, пекутся.
Когда шатры вокруг наконец‐то поредели, знаменуя конец базара, – по крайней мере, на данный момент, – показалась сцена с декорациями и девушкой сплошь сиреневой, как лавандовый росток. Душица – певичка из местной (и единственной в Самайнтауне) рок-группы, считающая себя звездой, и новая хозяйка Призрачного базара – давно положила на Франца глаз. Вот только оба ее глаза были белыми, как снег, а Франц не любил буран – он любил ясное небо. Поэтому остановился поодаль, достал последнюю сигарету из пачки и, щелкнув бензиновой зажигалкой, закурил. Рот наполнился ментоловой горечью, а улица между цветастыми шатрами – струйкой дыма.
Стряхивая пепел, Франц смотрел, как Лора решает совершенно неинтересные ему дела, а затем перевел взгляд на осенний урожай на прилавках и тех, кто возле них слонялся. Все туристы выглядели, как один, восхищенно, особенно когда мимо них проскальзывал кто‐то вроде Душицы.
«Еще бы, – подумал Франц, снова выдыхая дым. – Они ведь не живут с ними в одном городе и не знают, сколько хлопот те приносят Джеку!»
Самайнтаун был для туристов чем‐то вроде комнаты кривых зеркал или туннеля с ужасами: пугает и захватывает дух, но ты точно знаешь, что уйдешь отсюда невредимым (в большинстве своем, но не все). Кто‐то до последнего считал, что в Самайнтауне не более, чем маскарад с крайне убедительными и талантливыми актерами, которые проживают свою роль как вторую жизнь. А кто‐то верил в сверхъестественное и кланялся всем встречным – ну, мало ли, вдруг сожрут, если не проявишь уважение. Франца одинаково раздражали что первые, что вторые, но наблюдать за ними все‐таки было порой забавно.
– Дорогой, – шепталась супружеская пара возле книжных магазинчиков с навесами, скамейками для чтения и бесплатным кофе. Несмотря на то что с теми Франца разделяла двухполосная дорога на краю площади, он слышал их так же хорошо, как все прочее на целую милю. – Мне кажется, или там сидит грим?
– По-моему, это обычный черный пес.
– Он размером с лошадь!
– Ну, большой обычный пес…
– Уверена, что нет. Присмотрись внимательнее! Точно грим! Это такие демонические звери, помнишь? Вроде адских гончих. Говорят, предвещают смерть…
Франц понятия не имел, кто такой грим, и оттого лишний раз подивился, кого в Самайнтаун только не заносит с попутным ветром. Здесь не существовало религий, мифологий и культур – существовало лишь то, во что верили сами люди. Именно поэтому Франц бы не стал смеяться, скажи ему кто‐нибудь, что новый мороженщик – снежный человек, или если бы он собственными глазами увидел гигантскую змею с человеческим лицом, скользящую по тротуару к люку канализации.
Единственные, кого и вправду можно было встретить в Самайнтауне редко, а уж днем практически невозможно, так это вампиров. Вопреки слухам и тому, что большинство туристов по непонятной Францу причине искали здесь именно их, вампиров, живущих в Самайнтауне, можно было пересчитать по пальцам обеих рук. После того самого случая семилетней давности почти все они покинули город, напуганные участью, постигнувшей их сородича. Остались только совсем бесстрашные – или, как выражался Франц, отбитые. Но даже они не высовывали на улицу нос, пока не зайдет солнце, потому что когда вампирская плоть начинала гореть, то горела она вместе с душой – больно до животного крика. Даже Франц, к солнцу более-менее привыкший, и в пасмурную погоду все равно вооружался перчатками, кепкой и очками, не говоря уже о таком безоблачном деньке, какой выдался сегодня. Все эти годы он, бессмертный абсолютно и абсолютно же не страшащийся с этим бессмертием расстаться, считался единственным безумцем среди вампиров, осмеливающимся разгуливать по городу в полдень.
По крайней мере, так было до сегодняшнего дня, пока мимо не проехал графитовый внедорожник.
– Женщина, что ты делаешь?! Закрой немедленно окно!
Он остановился на том же перекрестке, где глазела по сторонам супружеская парочка, спорящая о гриме, и одно из непроницаемых черных окон сползло вниз. Чем ниже оно опускалось, тем ярче и плотнее становился серебристый дым, поднимающийся от женских рук, что просунулись наружу. Франц разглядел сквозь его клочья улыбающееся лицо в обрамлении золотых кудрей, похожих на те листья, которые молодая женщина пыталась поймать пальцами, медленно плавящимися под солнцем. Ей уже давно должно было стать больно, но между бровей не пролегло ни одной морщинки, словно она не замечала, что горит. Темно-красные глаза и бледные, меловые губы с четырьмя острыми клыками за ними – контраст между жизнью и смертью. Прямо как тот звонкий смех, в котором она рассыпалась, и могильный холод, которым этот смех Франца чуть не задушил. Ветер принес ему сладость жасминовых духов вперемешку с гарью от сожженной кожи и воспоминания столь темные да глубокие, что челюсти щелкнули сами собой, смыкаясь.
Недокуренная сигарета выпала у него из рук, и он рванул с места быстрее, чем понял, почему не должен позволить этой машине скрыться. Нервы натянулись серебряными нитями, полосы от которых заживали у него на шее под воротником куртки больше полугода после того, как он в очередной раз попробовал себя повесить.
Франц услышал ругательства туристов, сбитых им с ног, а затем визг тормозов фургона, который, в свою очередь, чуть не переехал его. Что‐то загрохотало у него за спиной – кажется, один из опрокинутых рекламных стендов, – и ноги у него предательски заплелись. Не прошло и минуты, как в груди вспыхнуло жжение, будто малейший вздох грозил вывернуть его легкие наизнанку. Мышцы Франца вопили точно так же, как прохожие, которых он расталкивал локтями, несясь по тротуару следом за графитовым джипом. Он был готов поклясться, что чувствует, как бег сжигает остатки крови в его венах. Все, что делал вампир, расходовало ее, словно топливо, а Франц пил ровно столько, чтобы не каменеть по утрам в постели – ни каплей больше. Словом, он никогда не слушал собственное тело, поэтому теперь тело не слушалось его.
«Ну же! Скорее! Не смей упускать ее!»
Превозмогая боль, Франц стиснул зубы так крепко, что случайно вонзил клыки в собственную нижнюю губу. Машина притормозила на красный, а затем свернула на автомобильный мост в сторону Темного района. Быстро-быстро передвигая тяжелеющими ногами, он продолжал бежать. Там, где Франца не жгла усталость, его жгло дневное солнце: кепка слетела с макушки, очки – с носа, а пластыри оторвались со лба и щек. Даже перчатки с бинтами вокруг запястий улетели – до того сильно он размахивал руками. Ресницы, волосы и губы слиплись в ледяном поту. Глаза почернели. Франц не знал, сколько еще ему предстоит бежать вот так и остановится ли проклятый джип хоть когда‐нибудь, но сдаться сейчас означало бросить свою мечту о блаженной смерти.
К тому моменту когда это все‐таки случилось – автомобиль замедлил ход, включил поворотники и припарковался у жилых домов, Францу начало казаться, что он еще ни разу так близко к смерти и не подбирался. Голова гудела, желудок подпрыгивал к горлу, а взгляд, отчаянно цепляющийся за блестящий бампер, разбивал окружающие образы на осколки, будто Франц смотрел в калейдоскоп. Он даже не осознавал, что пробежал добрую половину города, пока не рухнул на колени где‐то в кустах на другой стороне дороги, чтобы остаться незамеченным. Оттуда, задрав голову, он увидел, как к машине поспешила группа облаченных в белое мужчин. Багажник отворился, и они вытащили оттуда…
Из красного лакированного дерева с резной трапециевидной крышкой – дорогое удовольствие! – но без крестов и любой другой религиозной атрибутики, которая причиняла вампирам боль одним своим видом, если при жизни те разделяли веру в них. Франц знал не понаслышке, что такие гробы всегда оббивают пышным бархатом и докладывают внутрь маленькие ажурные подушки. В нем так удобно, уютно и тепло, что и целый день проспать не грех! Хоть Франц, в отличие от сородичей, в гробах никогда не нуждался, но и практичность их отрицать не мог. В них вампиры не только спали, но и путешествовали, а тот, который прямо сейчас вынимали из машины, как раз для путешествий идеально подходил. Небольшой, компактный, без увесистых украшений, но в то же время достаточно просторный, чтобы вместить в себя ребенка… Или очень худую женщину.
Прямо на глазах Франца, остекленевших от изумления, этот гроб внесли в двери Лавандового Дома.
Прошлое, нагнавшее его спустя сорок с лишним лет, столкнулось лоб в лоб с одной из главных достопримечательностей Самайнтауна, которую он сначала даже не узнал в своей горячке. Но нет, то и вправду был Лавандовый Дом! Под его сиреневой черепицей с готическим фасадом взывали к мертвецам, но лишь к тем из них, что не имели плоти и растворялись вместе с первым нужным словом. Вампиры под это описание однозначно не подходили, так что приезжали сюда, только если сами хотели кого‐нибудь призвать. Но зачем так рисковать и ехать посреди белого дня? Почему бы не записаться на сеанс ночью? Лавандовый Дом ведь оказывал услуги круглосуточно не просто так.
Франц не знал, что смущает его больше – это или же вышедшая из дома медиум, придерживающая носильщикам тяжелые двери. То была девушка с короткими белыми волосами в белом же балахоне, вся бледная, точно призрак, что тенями вились за ее спиной. Францу даже померещилось, что один из них – клякса размером с крупную собаку – вдруг взмыл над землей, подплыл к лицу медиума и что‐то прошептал ей на ухо, обретя человеческие очертания.
Франц прислушался, но не услышал: слишком истощенный после бега, он будто полностью оглох. То, что случилось дальше с гробом, он тоже не увидел… Потому что кто‐то резко поднял его за шкирку.
– Что за…
И швырнул так далеко, что он пролетел несколько метров в заросли лесополосы, пока не встретил спиной один из вязов. Ребра затрещали, как тот хворост, на который Франц приземлился ничком. Как только он пришел в себя после удара, сразу перевернулся на бок, схватился за живот рукой, ощупал раздробленные кости и ругнулся. Вот же! Все‐таки придется выпить сегодня кровь, да и не один стакан, а хотя бы три. При одной мысли об этом рот Франца наполнился привкусом железа, но уже спустя мгновение его сменил вкус цветов, овса и меда. А еще тот самый запах…
«
Тряхнув головой, Франц подскочил на ноги, но вместо боевой стойки принял защитную: вскинул руки, демонстрируя незнакомцу раскрытые ладони, и закашлялся.
– Подожди, подожди!
Напротив, между двух высоченных вязов, за которыми едва виднелись проезжая дорога и Лавандовый Дом, стоял ребенок, как Франц решил сначала – низкорослый мальчик с бронзово-красными лохматыми волосами и желто-карими глазами, курносый, весь в веснушках и… морщинах? Лишь когда у Франца перестало плыть перед глазами, он понял: нет, никакой то не ребенок! Просто тот типаж, по которому возраст черт определишь. Не карлик, но и не обычный человек. Со взглядом тяжелым, умудренным жизнью, но при этом со шкодливым видом, как у лиса, и мускулистыми руками, очевидно, и отправившими Франца в полет. И как он только его поднял, будучи ниже минимум на три головы?!
– Мамка с папкой не предупреждали, что бывает, когда суешь свой нос в чужие дела? – спросил этот странный, явно недобрый человек.
Ведь в том автомобиле, а теперь в Лавандовом Доме, должны были скрываться ответы на все его
– Послушай, просто послушай! – Франц, попятившись, уперся спиной в дерево, когда человек сделал к нему опасно быстрый шаг. Мысли спутались, как его развязавшиеся от бега шнурки, и он затараторил невпопад: – Ты
Человек нахмурился. Он слушал внимательно, даже склонил голову в бок, будто бы и вправду понимал. Это заставило Франца преисполниться надеждой – «Недаром сестрички твердили мне идти в продажи!» – но затем вместо слов у него изо рта потекла кровь, черная и вязкая. Да такая горячая, что с ее ощущением на коже не могли сравниться даже солнечные лучи. Франц скосил глаза на грязно-красном пятне, расплывшимся под его ключицами и почувствовал, как между лопатками растет давление, а вместе с тем внутри нарастает острая, пронзительная боль.
Всего за несколько секунд перед глазами стало темным-темно, почти как ночью. Франц пошатнулся, чувствуя невероятную легкость в теле, будто вот-вот оторвется от земли и взлетит… А потом резко накренился в бок и завалился обратно в гору сухих листьев.
– Ты зачем его убил?! – воскликнул тот, чей голос Франц постарался запомнить еще лучше, чтобы обязательно найти его потом, когда очнется.
– А ты что собирался с ним делать? – спросил кто‐то другой. Этот голос в отличие от предыдущего был низким и гулким, словно к ним из глухой чащи вышел волк. – Херн четко наказал никого не отпускать, если нам покажется, что…
– Да знаю я и без тебя! Просто было интересно, что он расскажет. Балакал там что‐то про «знаю ее, не знаю»… Обдолбанный, что ли? Я ничего не понял. Ох, мы слишком близко к жилым домам его прикончили. Господин будет в ярости!
– Не дури, Пак. Он был бы в ярости, если бы мы отпустили этого подозрительного типа в город. Зачем еще он высиживал в кустах прямо напротив Лавандового Дома, если не копал под нас?
– Хм, пожалуй, в этот раз ты прав. Эй, а ты заметил, кстати, что он не человек? Посмотри на кожу…
– Хм, и вправду. Вампир, кажись. Тогда надо перестраховаться.
И что‐то вонзилось Францу прямо в сердце, окончательно отправив его во тьму.
– Не скучай, ладно? Носи это, чтобы не забывать, как сильно тебя ждут дома. И что скоро мы ни в чем не будем нуждаться, когда я наконец‐то открою свое ателье!
Франц любил, как у Ханны загораются глаза на слове «ателье» и как они становятся еще ярче, когда она добавляет «свое!». Обязательно с тем самым выражением, с каким она может говорить только об одежде и только с ним одним. Иногда Франц делал вид, что не расслышал, и просил ее повторить, лишь бы она произнесла это вслух опять. Он бы сделал так и сейчас, если бы сестра не спешила: стрелка уже подбиралась к шести, а значит, приближалось время очередной смены в прачечной. От ее свитера, – похожего на тот, который Ханна сложила на краю его койки, – все еще пахло стиральным порошком и шоколадным печеньем, которое передала ему мама и которое они поделили с сестрой на двоих. Кусочки теста липли к зубам и верхнему небу, и точно так же Франц лип к Ханне, сжимая ее в объятиях, пока прощался. Уже завтра она придет к нему снова, возможно, даже вместе с Фрэнсис и остальными, если у них найдется время между учебой и подработками.
Но сначала его ждет долгая и одинокая ночь, которую для начала нужно суметь пережить. А каждая такая ночь была тяжелее предыдущих.
– Отличный кардиган, – похвалил он напоследок, нацепляя вязь из колючей овечьей шерсти прямо поверх больничной рубашки. – Это точно будет хит сезона! Обязательно покажу его врачу, когда придет. Тебе ведь нужна реклама?
Ханна хихикала, а сама тем временем стояла даже не в том, что сшила сама, – все уходило на продажу, а в материнских обносках: стоптанных войлочных сапожках, юбке на два размера больше, ушитой в талии, и блузке, в которой сестры приходили к Францу по очереди, одалживая ее друг другу. Все, однако, всегда опрятные; с косичками каштановых волос, доставшимися от отца в наследство, худые от недоедания и со следами той самой усталости, которую негоже видеть на лицах столь юных и красивых. Франц вспоминал об этом каждый раз, когда смотрел на витражные стекла над своей койкой – они остались от перестроенной в госпиталь церкви: яркие и цветочные картины чудом пережили бомбардировку и пошли паутинкой трещин. На всей его семье такие же трещины оставила война.
– Это твоя девушка приходила? – поинтересовалась медсестра, когда Ханна вышла из палаты и пришло время ставить новую капельницу. Пакет донорской крови, подвешенный на крючок, свел желудок Франца предательской судорогой. Лишь потому, что медсестра была новенькая и хорошенькая, с грудью больше, чем на всех плакатах, которые тайком приносила ему вместе с книжками Фрэнсис, Франц все‐таки сдержался и не стошнил в железное ведро. То стояло под его постелью как раз на такой позорный случай.
– Сестра, – ответил он спустя минуту, когда тошнота более-менее отступила, а медсестра ввела ему целый шприц того, что, как знал Франц, зовется триоксидом мышьяка и убивает в нем «плохую» кровь, не первый год пытающуюся вытеснить «хорошую». – Одна из них, точнее… Старшая…
– Ах, так вот оно что! А я‐то уж решила, что ты дамский угодник. Вчера‐то вроде другая приходила…
– Их у меня четыре.
– Повезло, – улыбнулась медсестра. – Столько женщин о тебе пекутся!
Франц промолчал, уставившись в окно. Окрашенные в цвет витражей, облака напоминали ежевичный мармелад, который мама передала ему на той неделе. Возможно, Франц мог бы попросить маму приготовить его еще раз на следующей – мармелад он любил больше печенья, но было достаточно вспомнить, сколько часов ей приходится работать вместо сна, чтобы отбросить прочь эту наглую затею. Закрывая глаза, Франц видел на изнанке век их маленькую квартирку на окраине и то, как мама заливает в формы розовую массу, даже не сменив диспетчерскую форму, чтобы успеть до нового дежурства. Вот Берти снова вертится у нее под ногами, выпрашивая лизнуть черпак, а Ханна гладит вещи и ругает ее за плохие отметки. Фрэнсис с Хелен тем временем читают новости в газете, закинув ноги на кофейный стол, как делал папа, и обводят маркером самые забавные из них, чтобы позже принести Францу и рассказать, что еще он успел пропустить, пока валялся здесь.
Пока снова доставлял всем хлопоты вместо того, чтоб избавлять от них.
Поделиться книгой: