Мишка

Лес дремучий обступил взлётное поле, деревья склонились, приспустили ветви-флаги над обелиском. Травинки шевелятся на дёрне; фонарик одуванчика пошатывается у изголовья. Гриша смотрит с фотографии чуть прищуренными глазами. Ордена и медали на груди. Чистый подворотничок с изломинкой против погона…

Ревут, проносятся мимо самолёты. Уходят тяжело в небо. И не идёт на финиш с флажками и свёрнутой буквой «Т» под мышкой старый Мироныч. Не семенит следом косолапый медвежонок…

— Прощай, друг.

Лицо Волжанова изменилось — яснее проступили веснушки, резче вычертились ранние морщины. Тихая скорбь залегла в глазах на самом донышке. Ветер сбил на лоб прядь русых волос. Горячая слеза запуталась в белых ресницах. Сурово сошлись на переносице брови… А Гриша улыбается с портрета под стеклом. Редко он улыбался в жизни.

Легонько, чуть слышно, толкнуло что-то под локоть. Сунулся рукой — шерсть мягкая. И, не глядя, больно сжав веки, так, что слеза спрыгнула на веснушки, смешалась с ними, обнял крепко дорогой комочек, прижал к себе. На аэродроме кричат. Машут руками.

— Пора, — сказал тихо.

С грохотом, набирая скорость, проносятся штурмовики. Уходят в небо. Пустеет аэродром.

— Пойдём.

Мишка встал, осмотрелся по сторонам. Поплёлся, медленно переставляя лапы, за Петькой.

А на краю взлётного поля, там, где финишёр Мироныч раскладывал белую букву «Т» и вместе с Мишкой ожидал возвращения лётчиков, остался навсегда небольшой холмик земли с красным обелиском.

ВОЗДУШНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

— Кто видал, чтоб медведь летал!.. — воскликнул Вася Хохлов, увидев, что Мишку повели к большому транспортному самолёту:

Определили зверька в багажном отделении транспортного самолёта. Захлопнули дверцу, проверили затворы.

Багажное отделение показалось ему каморкой. Такой, как была на аэродроме, заваленная ящиками, лопатами и маскировочными сетками. Только дверь здесь пригнана плотнее, в ней не было щелей. Обнюхал для порядка моток провода, устроился на брезенте. Да сразу подхватился, потянулся лапами к окошку — иллюминатору. В круглое окошко он увидел высокие деревья, бугорки покинутых землянок между соснами и крыло самолёта. Широкое крыло находилось перед самыми глазами, оно ложилось заостренным концом на лес.

Заревели моторы — вздрогнул пол. Сильно качнуло, и медвежонку показалось, будто из-под ног уходит почва. Какая-то неведомая сила потянула его назад, он не мог удержаться и сунулся по железному полу, пока не упёрся в стенку. Пол ударился о что-то жёсткое в последний раз, подпрыгнул и, плавно покачиваясь, стал нажимать на лапы так, что Мишка присел. Но трясти перестало, и медвежонок потянулся к свету и увидел в иллюминатор, как быстро понеслись назад вершины сосен и как они начали проваливаться за борт самолёта.

Внизу, под крылом, медленно двигалась полосатая земля. Удалялись тёмные массивы леса, в котором затерялся аэродром. Вспыхивали, отразив солнце, блестящие стёклышки озёр. Сплывали назад рудые морщины оврагов, серые ниточки грунтовых дорог, серебряные жилки речушек. Да всё это мало интересовало зверя. Он лёг на брезент, прищурил глаза; и ему представилось, будто он снова в своей каморке, где находился, как только попал к людям. И всё было как прежде, как всегда, если бы не заложило от гула уши. Если бы воздушные ямы не нагоняли под шкуру муравьёв. Если б рядом был его друг, Петька Волжанов…

А Петька летел впереди, уже над бывшей передовой, изрытой траншеями и воронками. Вот под крылом показалось поле с остатками «тигров» и «пантер». Подбитых танков было так много, как головастиков в луже, высохшей на солнце.

Здесь Петьке Волжанову повредили прибор, измеряющий давление масла. Мелкие осколки стекла брызнули в лицо, горячее масло хлюпнуло на колени, потекло в сапоги. От перегрева мотора в кабине запахло изоляцией. Лицо стало мокрым. Петька думал, что это пот, и сдувал капли, сбегающие на кончик носа, отчего розовая пыль крови оседала на раструбы перчаток, на рукоять штурвала, на стёклышки приборов.

И как пролетел над грудой ржавеющего железа и начал снижаться, вспомнил Мишку — вот кому будет трудно приземляться в первый раз.

Через несколько минут прошёл над кладбищем битой техники и транспортный самолёт, в котором летел медвежонок. Мишка почувствовал, как пол начал проваливаться. Ничего не поймёт: живот подхватило, дух забило. Он всё вытягивался на лапах и не знал, к чему приткнуться, а тому падению не было конца. Но вот багажное отделение сильно тряхнуло, пол зашатался, запрыгал, точно возок на мостовой. Неведомая сила потянула теперь Мишку вперёд, и он упёрся лбом в стену. На этот раз в противоположную. Пнулся ещё раз головой — осел на задние лапы. Прошла минута — две, и моторы заглохли. Чудно в ушах. Вроде шума нет, а звенит. Голова кружится. Тошнит. Медвежонок с перепугу заревел, но открылась дверь.

Радуясь яркому свету, радуясь солнцу, улыбкам, Мишка так расчувствовался, что чмокал носом всех подряд, переходя из рук в руки. Очутился на руках у Петьки, прильнул к золотой звёздочке. Вдохнул знакомый и родной запах портупеи, заскулил на радостях. Теперь никто, должно быть, казалось ему, никто не разлучит его с дорогим другом — Петькой Волжановым.

ПЕРЕМЕНЫ И ИСПЫТАНИЯ

Незаметно подошла осень. Украсилась незнакомым для Мишки цветом земля. Полетели, завихрились красные и жёлтые листья; подули холодные ветры. Стало сыро, зябко, неприятно.

По утрам поле аэродрома затягивалось молочными туманами. Лётчики подолгу сидели в землянках безвылетно. Петька Волжанов обычно поднимался с постели, тянулся к маленькому оконцу.

— Погода нелётная, — говорил безнадёжно и потягивался.

Мишка отвечал ему таким же сладким потягиванием из угла. С наступлением холодов лётчики набросали в угол всякого тряпья, и Мишка долго возился там, устраивая логово. Подрыл носом фуфайку, обнюхал её. Наконец улёгся. Сунул морду в рукав, угрелся. Засопел, довольный.

Дни становились короче. Серые тучи низко неслись над лесом грязными клочьями, чуть не цепляя новую башенку метеостанции. Назойливо моросил дождь, заливая капониры. Техники ругались, отводя ручьи в сторону, черпая воду согнутыми вёдрами. И если надо было непременно взлететь, самолёты, точно глиссеры, скользили по мокрой полосе, выстреливали из-под колёс на рытвинах брызгами воды, неистово выли моторами и с трудом отрывались от земли. С колес отваливались на лету и шмякались на поле увесистые лохмотья грязи.

К зиме лётчики преобразились. Вместо сапог получили унты с коричневыми — лисьего цвета — плешинами на белом мехе. Поверх шерстяных гимнастёрок — удобные куртки, подбитые цигейкой телесно-розового цвета. Стеганные на вате брюки.

Преобразился и Мишка. К осени он подрос, набрался сил. Придёт Мироныч, затеет с ним борьбу. Набычит голову, расставит руки рогатиной. Идёт на зверя. Медведь в такие минуты оскалялся, кровью наливались его дёсны. Шерсть на загривке вставала дыбом.

— О-о-о! Наш Мишка становится настоящим Михаилом Ивановичем! — кричали лётчики, видя, как Мироныч не может справиться с медведем, на что финишёр отвечал шуткой-прибауткой:

— Несподручно бабе с медведем бороться: того и гляди — юбка раздерётся!

С наступлением холодов Мишка стал жадно поедать хвою. Старый охотник говорил, будто зверь запасается витаминами, чтобы залечь в спячку. И действительно, Мишка начал мостить в своём углу что-то наподобие берлоги. Повалился на бок, зарылся в тряпье. Глазки его сделались маленькими, затянулись мутной плёнкой. Взял лапу в рот, веки невольно сами сомкнулись. Но тут же вздрогнули во сне. Проснулся и, не открывая глаз, опять начал сосать, захлёбываясь, лапу. Так и заснул с лапой во рту.

Да не пришлось косолапому залечь в зимнюю спячку. Как-то раз в землянку вбежал Волжанов, громко крикнул:

— Мороз!

Мишка вздрогнул и проснулся. Для Петьки эти слова много значили: полёты начнутся. Мишке же — ничего. Повернул голову, увидел на плечах Волжанова белый пушок. Потом глянул на дверь: оттуда исходил необычный свет.

Тогда он вскочил на лапы, живо перебрал ступеньки, замер невольно на пороге: белый покров, под который за ночь упряталась земля, ослепил глаза. Попробовал неведомый пух носом — кольнуло иголкой. Лапой ступил — обжёг подошву. Сунулся назад, оседая на задние лапы.

Передние лапы у медведей длиннее задних, в землянку Мишка спускался по ступенькам задом, так удобнее. А внизу развернулся и, поджав хвост, кинулся вниз, в спасительный угол. Зарылся в тряпье, спрятал нос. Но и этого оказалось мало. Полез под кровать Волжанова, стащил унт. Сунул морду в мех, успокоился.

Перемены произошли и в жизни Волжанова. После налёта вражеской авиации на старый аэродром Лёша Путинцев дорисовал кисточкой ещё одну звёздочку на фюзеляже «девятки». Прибавилась звёздочка и на погонах Волжанова, теперь он стал гвардии старшим лейтенантом. Да Мишке было всё равно. Ему всегда хотелось одного: скорей бы возвращался из полёта Волжанов. Очень плохо без друга.

БАНЯ

Зимней порой счастливых дней выпадало больше. Навалит снегу внепроходь — все выходят чистить взлётную полосу. Такая уж выпала зима: за день расчистят поле, ночью — снова по колено. Ещё и днём подтрушивает. Самолёты, взбивая тучи снежной пыли, садились, как в муку.

Петька взял деревянную лопату, Мишка засеменил следом. Под ногами скрипит снег, в искристой пыли мельтешат лопаты, звонкий смех несётся над поляной.

Надюша поставила лопату, оперлась руками. Подбородок положила на руки. Смотрит удивлённо на мир широко раскрытыми глазами. Каштановая прядь волос виднеется из-под солдатской шапки-ушанки, щёки зарозовели. То ли от мороза, то ли от жаркой работы. А, может, и оттого, что он рядом, Волжанов Петя!..

А Мишке хоть бы что. Таранит сугроб за сугробом. Зарылся с головой, вылезает, точно белый медведь. Вся морда снегом залеплена. Только ресницы прорвали снежную пелену, освобождая красноватые глаза. Отряхивается, как пёс, выйдя из воды. И снова летит на сугроб! Все околицы изрыл мягкими следами. Напугал его только первый снег. Шуба надёжно оберегала Мишку. Осенью она слиняла и заменилась новой, с густой и мягкой подпушью.

Петька улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, глянул украдкой на шапку, из-под которой выбилась каштановая прядь волос. И Надюша, кажется, улыбнулась. Ему улыбнулась, Волжанову!

Вообще, в полку никто не видел её улыбки. Надиной улыбки.

«Надюша, улыбнись», — просили, шутя, лётчики.

На один только миг чуть заметно менялось красивое лицо. Девушка больше смущалась, чем улыбалась. Но взглянув на её удивленно приподнятые брови, на вздёрнутый носик, на узенький, по-детски мягкий подбородок, сам невольно улыбнёшься. Это и была её улыбка. Надина улыбка.

Не могла она удержаться лишь перед проказами Мишки. И улыбалась. Медвежонку улыбалась. А, может, через него, Мишку, ему улыбалась, Петьке…

После работы Петька брал мыло, полотенце, шёл к небольшому бревенчатому домику с маленьким окошком под самой крышей. Мишка не отставал от него.

В бане косолапый купался, как все, только не раздевался. Бултыхался в корыте, совал морду в бочку с горячей водой. Петька обдавал медвежонка из шайки, и он, завалясь на спину, задирал кверху ноги от удовольствия. Шум и смех стояли в душной парной.

А выйдя из бани, Мишка валился в сугроб. С визгом катался по снегу. Мокрая шерсть бралась струпом. Но он таранил сугроб за сугробом, валился на спину, задирал кверху лапы и продолжал купаться. Ему, должно быть, казалось, что на улице тоже баня.

Петька загонял Мишку в землянку, и косолапый согревался. Высыхал, облизывая шерсть розовым языком.

Воет за оконцем ветер, снег шаркает по стёклам оконца, гогочет пламя в железной, сделанной из бочки, печурке, а в углу, под шинелью, зарывшись с головой, тихо спит чистый медвежонок, и снятся ему, должно быть, светлые и сказочные сны.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЛЕСНЫЕ ДЕБРИ

К весне лётчики стали чаще вылетать на боевые задания. У Мишки снова начались мучительные расставания-возвращения.

Петька садится в кабину, запускает мотор, Мишка отходит в сторону. Пропускает упругую струю воздуха от винта. Слабый ветер шевелит на нем шубу. За долгую зиму Мишка похудел, подрос, вытянулся на ногах и стал похож на медведя-подростка. И всё же это был ещё забавный медвежонок, хотя его можно уже называть пестуном, то есть перегодовалым медведем.

Петька взмахнул рукой, косолапый поднимается на задние лапы. Взревел мотор: сухие листья полетели назад. Машина напряглась, будто порывается вперёд, но стоит на заторможенных колёсах. И вот срывается с места, набирает скорость, несётся вдоль взлётной полосы и где-то там, на краю аэродромного поля, отрывается от хвоста клубящейся пыли, подламывает под себя шасси.

Мишка весь вытянулся. Стоит в охотничьей стойке, замерев. Следит, пока штурмовик Волжанова превратится в чёрточку и затем растает незаметной точкой в голубом небе. А проводив самолёт, плетётся на финиш. Отыщет Мироныча, сунется холодным носом в его ладонь. Поздоровается.

Проходило время, и Мироныч раскладывал на траве букву «Т». Мишка обнюхивал белое полотнище, ложился на него. Ожидал, выгреваясь на солнце. И лётчики, возвращаясь после боя, ещё издали замечали чёрную крапинку на белом полотнище буквы «Т». Медвежонок был для них особым знаком, и они садились спокойно, уверенные в том, что на аэродроме всё в порядке.

Мишка лежит на белом полотнище. Рядом проносятся боевые машины. Косолапый вроде не замечает их. Но так только может казаться. Он зорко следит за самолётами и, как только штурмовик Волжанова появится над аэродромом, вмиг срывается с места.

Вот самолёт тронул колёсами землю, мчится полем, замедляет, притормаживая, ход, подруливает к стоянке. Отодвигается стеклянный бронеколпак. Петька спрыгивает на крыло. На его лице неизменная мальчишеская улыбка. Веснушки сошлись у переносицы.

— Здравствуй, Мишка! Здравствуй, друг!

И снова расставание…

И снова возвращение…

…Расставание…

…Возвращение…

В тяжёлые годы войны часто случалось, что за расставанием не следовало возвращения.

Случилось это весной, в яркий солнечный день, когда буйно цветёт черёмуха и когда даже сама мысль о смерти кажется нелепой.

Но это случилось: Волжанов не вернулся с задания.

До поздней ночи стояли лётчики, всматриваясь в чернеющее небо, вслушиваясь в отдалённые гулы. Молча ждали.

Прибежала на старт Надя, вовсе не похожая на черноглазую Надюшу с удивлённо поднятыми бровями — растерянная, оглушённая страшной вестью. Уронила лицо в передник, вздрогнули её плечи.

Время полёта вышло, лётчики, не глядя друг другу в глаза, разошлись. Побрела к одинокому домику, опустив голову, Надя. Как-то сразу стала меньше ростом. Еле передвигает не своими ногами…

А Мишка ждал…

Он по-прежнему лежал на белом полотнище буквы «Т», настороженно выставляя округлое ушко, чуть прислушивался к далёким гулам. Временами ему казалось, что где-то работает мотор. Медведь задирал голову, вытягивал шею. Внюхивался в воздух. Не ошибался зверь. Гудели самолёты. Много их в ту пору летало в небе. Но среди них не было уже «девятки» Волжанова.

…Мишка ждал. Ждал и, должно быть, своим звериным умом никак не мог постичь, почему так долго не возвращается его Волжанов.

Мироныч понимал зверя. Не тревожил его, хотя надо было убрать букву «Т».

До поздней ночи вглядывался медведь в темнеющее, кое-где светящееся бледными звёздами небо. И когда финишёр убрал белое полотнище, зверь поднялся, лёг рядом на траву. По-прежнему вытягивал шею, выставлял круглое ухо, чутко внюхивался в чистый воздух.

— Будет тебе… Вернётся наш Волжанов. Не может быть, чтоб такой лётчик погиб… — сказал Мироныч, и голос его выдал — дрогнул.

Положил руку на лоб зверю; зверь остался безразличным к ласке человека.

— Не может!.. — сказал ещё раз и, чтобы не наговорить лишнего, отвернулся.

Пошёл тяжёлой походкой пожилого человека, смертельно уставшего от войны.

…Звали Мишку в столовую, манили в землянку. Но зверь не поднялся. Не отозвался на зов людей. Так и остался лежать на поле еле приметным бугорком, глядя печальными глазами в пустое небо…

Занимался рассвет. Горизонт на востоке слегка посерел тонкой полоской. Вырисовались неровные очертания леса. Мелкие капли росы посеребрили траву, листья кустов, Мишкину шубу.

Медведь встал. Отряхнулся. Вяло осмотрелся по сторонам. Ещё раз вытянул вверх толстую шею, внюхался в светлеющее небо. И опустив к самой земле морду, еле волоча лапы, двинулся в путь.

Где-то вверху, над кронами деревьев, мигнул слабый лучик. Он постепенно яснел и ширился и вдруг вспыхнул ярким светом: над горизонтом выдвинулся краешек утреннего солнца. На аэродроме послышались голоса, гул заводимых моторов. Там начиналась обычная суета боевых будней.

…А Мишка плёлся уже где-то далеко, в непролазных дебрях дремучего леса. Он временами останавливался, вытягивал толстую шею, внюхивался чутким носом в прозрачный, полный волнующих запахов воздух, и, тяжело волоча лапы, брёл дальше, может быть, каким-то неведомым человеку, звериным чутьём отыскивая своего доброго друга, отменного лётчика, Героя, русоволосого парнишку с щедрой пригоршней веснушек на лице, весёлого гармониста и просто чудесного человека Петьку Волжанова…