Помоги проекту - поделись книгой:
Старое номенклатурное сообщество оказалось слабым и беззащитным даже в условиях нараставшей угрозы уничтожения. В конце 1936-го — начале 1937 года под удар попали как бывшие оппозиционеры, так и некоторые партийные секретари, объявленные пока еще не «врагами», но политически незрелыми невольными пособниками «врагов». В августе 1936 года «Правда» опубликовала серию статей с обвинениями руководства Днепропетровского обкома в противодействии исключениям бывших оппозиционеров из партии[86]. Следуя указаниям центра, Политбюро ЦК КП(б)У санкционировало снятие ряда руководителей области и усиление чистки. Первый секретарь Днепропетровского обкома М. М. Хатаевич по распоряжению Сталина пока сохранил свой пост[87].
Сигнал, поданный днепропетровским делом, был многократно усилен в последующие месяцы. Против ряда секретарей в различных регионах страны выдвигались обвинения в «политической близорукости» и защите «врагов» из аппарата. В январе 1937 года на этом основании лишились постов первый секретарь Азово-Черноморского крайкома Б. П. Шеболдаев и руководитель Киевского обкома, второй секретарь ЦК КП(б)У П. П. Постышев. Оба были известными деятелями советской номенклатуры, а потому постигшая их опала прозвучала серьезным предупреждением для других руководителей.
Таблица 2. Количество первых секретарей обкомов и крайкомов партии в РСФСР и Украинской ССР, снятых с должности с декабря 1936-го по 1938 год
A — всего снято с должности; B — в связи с арестом; С — в связи с назначением секретарем в другой регион или на другую должность.
a Несовпадение общего итога с промежуточными показателями вызвано отсутствием данных о судьбе нескольких секретарей.
Несмотря на политические обвинения, на начальном этапе чистки секретарей дело не доходило до арестов, а ограничивалось дискредитацией и понижениями в должности. В декабре 1936-го — январе 1937 года были перемещены со своих постов 10 из 59 первых секретарей республиканского уровня и партийных комитетов краев и областей, входивших в состав РСФСР и Украинской ССР. Тогда истинные цели чистки еще не определились в полной мере. Девять из десяти перемещенных секретарей, включая Шеболдаева и Постышева, были отправлены на менее престижные секретарские должности в другие регионы страны. Со временем все они были уничтожены. Однако в начале 1937 года такой исход не был очевиден. Только один из секретарей — руководитель обкома АССР Немцев Поволжья А. А. Вельш — был просто снят с работы и затем расстрелян.
В феврале 1937 года, как видно из
Новый импульс чистки руководителей краевых и областных парторганизаций приобрели с февраля 1938 года, совпав со вторым этапом массовых операций НКВД. В тот период были добиты сохранившиеся старые секретари. Одновременно началась чистка «второго эшелона» — секретарей из революционного поколения, занявших посты в предыдущие месяцы.
Прекращение массовых операций в ноябре 1938 года и аресты ежовских кадров в НКВД соответствовали очередному этапу номенклатурной революции. Если раньше региональных руководителей обвиняли в отсутствии бдительности и покровительстве «врагам», то теперь — в «избиении честных работников путем массовых огульных репрессий» и покровительстве «врагам народа, пробравшимся в НКВД». Эта чистка исполнителей касалась прежде всего секретарей, попавших на партийную работу из органов НКВД (в частности, руководителей Свердловского, Одесского и Удмуртского обкомов, Краснодарского и Орджоникидзевского крайкомов), и была менее кровавой. Лишь некоторые секретари подвергались репрессиям, а большинство перемещалось на более низкие должности.
В целом в подавляющем большинстве республик, областей и краев в конце 1936-го — начале 1939 года сменилось в среднем по два-три секретаря. В областях-«рекордсменах» (Дальневосточный край, Саратовская, Ярославская, Одесская области)[89] — по четыре. Большинство перемещений сопровождалось арестами и последующими расстрелами.
В результате этих беспрецедентных репрессий в составе секретарского корпуса, как и номенклатуры в целом, произошли радикальные перемены. Подавляющее большинство старых секретарей было уничтожено, что вело к масштабным чисткам в региональных аппаратах власти в целом. Правда, как в любой другой революции, в данном случае перевороты сочетались с остатками старого порядка. Некоторые прежние секретари сохранили свои позиции. Азербайджаном многие годы управлял М. Д. Багиров. Н. С. Хрущев в 1938 году был перемещен с поста первого секретаря Московской партийной организации на должность первого секретаря ЦК КП(б)У. Крупнейшую Ленинградскую партийную организацию продолжал возглавлять А. А. Жданов.
Несколько вновь назначенных секретарей принадлежали к старой партийной гвардии. Так, Краснодарский крайком ВКП(б) в 1939 году возглавил П. И. Селезнев, член партии с 1915 года, работавший в Московском комитете и в ЦК ВКП(б). Уникальной среди секретарей второго ряда была судьба партийного руководителя образованной в 1937 году Рязанской области С. Н. Тарасова. По основным критериям он входил в состав старых кадров: родился в 1893 году, вступил в партию в 1915‐м, в Гражданскую войну служил в Красной армии, в 1930‐х годах перешел на профсоюзную, а затем и на партийную работу в Москву. Тарасов пережил чистки 1937–1939 годов и продолжал работать в Рязани, а в 1945 году был назначен первым секретарем нового Измаильского обкома в Украине. Секретарь ЦК Компартии Таджикистана Д. З. Протопопов и секретарь обкома Коми АССР А. Г. Тараненко вступили в партию в 1917 году. Заметная группа новых секретарей влилась в партийные ряды в годы Гражданской войны. Однако, как видно из
В возрастном отношении корпус секретарей после террора ожидаемо помолодел (см.
С политической точки зрения преобладание в секретарском корпусе молодых кадров означало существенное усиление аппаратной опоры единоличной диктатуры. Выдвиженцы 1939 года фактически получили должности из рук вождя и были ему всецело преданы, о чем свидетельствовали не только славословия, произносимые в период правления Сталина, но и настроения, проявившиеся позднее, когда они сами находились у власти. Свои подлинные мысли и чувства, отчасти скрываемые в период оттепели, эти руководители выразили в политике «ресталинизации» при Л. И. Брежневе.
Таблица 3. Распределение секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик по возрасту (в %)
Таблица 4. Распределение секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик по образованию (в %)
a Для 1937 года учитывалась категория: учились в вузах, втузах и академиях.
b В 1937 году учитывалась категория: учились в средних учебных заведениях.
c В 1937 году эта категория не учитывалась.
d В 1937 году учитывалась категория: низшее образование.
Гораздо труднее сделать определенные заключения о качестве нового корпуса секретарей (и номенклатуры в целом). Судя по формальным признакам, выдвиженцы в среднем были более образованными.
Не существует показателей, позволяющих сопоставить уровень административной активности и эффективности двух поколений секретарей. Обращает на себя внимание, что большое количество секретарей были слишком молоды. Многие попадали на руководящие должности буквально с институтской скамьи. Важно упомянуть сложности адаптации к новым обязанностям, связанные с разгромом управленческих структур и утратой кадровой преемственности. О том, что происходило в то время в региональном аппарате, дают представление некоторые свидетельства участников событий. Например, А. С. Щербаков, направленный в июне 1937 года первым секретарем в Восточно-Сибирский край на замену арестованного предшественника, посылал в центр своим покровителям достаточно откровенные рапорты. 18 июня 1937 года он писал А. А. Жданову: «Арестованы
Аресты бывшего партийного и советского руководства, а также многочисленные аресты других работников партийного, хозяйственного, советского аппарата явились для коммунистов полной неожиданностью. Много коммунистов и целые организации растерялись и деморализовались. Я застал первичные организации в той стадии, когда никто никого не слушал, широко распространилось настроение «кому же верить»… Оставшиеся руководители, чувствуя свою вину перед партией и коммунистами, испугались, выпустили руль руководства из рук, и их принялись избивать и за то, что они несут ответственность, и за то, в чем не виноваты. Первичные организации выносили решения об исключении и аресте многих руководителей. Учреждения фактически перестали работать. На производстве дисциплина пала[91].
В общем, даже если отбросить моральные аспекты проблемы, можно утверждать, что с чисто административной точки зрения массовые репрессии в аппарате имели разрушительные последствия и ослабляли потенциал системы. Судя по тенденциям развития, наметившимся после чистки 1930‐х годов, этот факт был в той или иной мере осознан руководством страны. Начался непоследовательный, но в целом поступательный процесс стабилизации номенклатуры.
Секретари на войне
Значительную роль в судьбе региональных и республиканских руководителей, как и страны в целом, сыграли грандиозные и трагические события войны, сначала Второй мировой, а затем и Великой Отечественной. В условиях войны требовались новые методы руководства, решения принимались в чрезвычайной и постоянно меняющейся обстановке. Несколько разнонаправленных тенденций определяли положение секретарей в советской военно-мобилизационной системе. С одной стороны, неоднократно отмеченная в литературе централизация управления означала усиление контроля сверху, жесткость исходящих из Москвы директив, разрастание института уполномоченных центра в регионах и даже на отдельных предприятиях[92]. Вместе с тем исследователи отмечают наличие противоположной тенденции — делегирование полномочий и элементы экономической децентрализации[93].
Этот на первый взгляд парадоксальный феномен на самом деле был неотъемлемой чертой советской планово-директивной системы. Гарантией ее существования являлся определенный баланс между централизацией и децентрализацией. Излишняя централизация вела к управленческому ступору, поскольку детально согласовать действия многочисленных агентов системы в оптимальные сроки было невозможно. Сочетание санкционированных и спонтанных форм децентрализации, напротив, позволяло оперативно маневрировать ресурсами в условиях ежедневно менявшейся обстановки. Однако самостоятельность низовых звеньев управления в советской плановой системе порождала собственные противоречия. Ведомственные и региональные интересы угрожали экономическим связям, вызывали такие же разрывы в кооперации, к которым приводила неповоротливая централизация. В результате в «пограничных» межведомственных и межрегиональных зонах нарастало напряжение. Централизация и интервенции сверху отчасти гасили это напряжение, создавая одновременно предпосылки для возникновения новых форм децентрализации, стимулирующих гибкость управления. Именно такое взаимодействие централизации и децентрализации, одновременное усиление обеих тенденций определяло место региональных и республиканских руководителей в условиях войны.
Формированию и деятельности секретарского корпуса в военное время способствовала его относительная стабилизация, наблюдавшаяся после завершения кадровых чисток 1930‐х годов. В 1941–1945 годах примерно в половине существовавших до войны крайкомов и обкомов сохраняли свои должности секретари, назначенные до начала войны. Это, однако, не означало, что другая половина секретарей пала жертвой репрессий. Перестановки этих функционеров являлись по большей части результатом цепных передвижений либо в связи с заменами руководителей регионов, либо по причине образования новых территориально-административных единиц. Заметное количество секретарей теряли свои посты как «не справившиеся» с работой[94]. Но это происходило без предъявления политических обвинений и соответствующих им последствий.
Так, 28 декабря 1941 года был снят с должности первый секретарь Челябинского обкома партии Г. Д. Сапрыкин. Его обвинили в том, что он не справился с работой. Это вызвало перемещения в секретарском корпусе. В Челябинск был направлен первый секретарь Ярославского обкома Н. С. Патоличев. На его место послали первого секретаря Куйбышевского обкома М. Я. Канунникова, которого, в свою очередь, заменили первым секретарем Воронежского обкома В. Д. Никитиным. Конец в этой цепочке был поставлен только назначением на место Никитина второго секретаря Воронежского обкома[95]. В течение войны сохраняли свои посты большинство руководителей союзных республик. Исключение составлял первый секретарь ЦК Компартии Молдавии П. Г. Бородин, снятый со своего поста в июне 1942 года за аморальное поведение в эвакуации[96]. Первый секретарь ЦК Компартии Эстонии К. Я. Сярэ попал в плен к немцам и погиб. Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Н. А. Скворцов был освобожден от должности в самом конце войны, в апреле 1945 года, «ввиду болезни», и через несколько месяцев назначен наркомом технических культур СССР[97].
Помимо заметной кадровой стабильности позиции региональных руководителей в годы войны усиливало абсолютное преобладание чрезвычайных методов управления. Руководствуясь принципом «победителей не судят», партийные секретари действовали как региональные диктаторы. Многочисленные свидетельства об этом сохранились в отчетах московских инспекторов. Новосибирский обком под руководством М. В. Кулагина, сообщал работник организационно-инструкторского отдела ЦК ВКП(б) в октябре 1942 года, практиковал выездные заседания бюро обкома, на которых производились смещения и отдача под суд низовых чиновников. Решения выездных заседаний регулярно публиковались в местной печати, создавая впечатление, что бюро обкома (точнее, несколько его представителей) действовало как выездной трибунал[98]. В конце 1944 года другой представитель ЦК следующим образом описывал ситуацию в той же Новосибирской области, находившейся под руководством того же первого секретаря: «Администрирование, частые угрозы, исключения из партии, предание суду были системой руководства кадрами». С начала войны только в 9 районах области из 52 не были сняты первые секретари райкомов или председатели райисполкомов. В ряде районов сменилось по два-три первых руководителя[99]. В Тамбовской области с начала войны до сентября 1943 года на 129 должностях секретарей райкомов сменилось 310 человек, причем только 85 из них в связи с призывом в армию[100]. В Курганской области осенью 1943 года во время уборки урожая были отданы под суд 96 председателей колхозов и 22 бригадира[101]. Подобные примеры в большом количестве сохранились в различных документах.
Внешним отражением прочности позиций региональных секретарей было распространение их мини-культов. Так, в проекте постановления «Об ошибках первого секретаря ЦК КП(б) Казахстана т. Скворцова», подготовленном в марте 1943 года в организационно-инструкторском отделе ЦК ВКП(б), говорилось: «В Казахстанской парторганизации установилась неправильная практика, когда руководители парторганизации вместо того чтобы в своей деятельности руководствоваться решениями партии и ЦК КП Казахстана, выдвигают на первый план личные указания т. Скворцова». На местах принимались решения «о реализации указаний т. Скворцова», проводились партийные дни по изучению его речей. В газетах публиковались приветствия и рапорты в адрес Скворцова и его ответы[102]. О схожей ситуации в Новосибирской области докладывал в ЦК ВКП(б) уполномоченный КПК. Он писал, в частности, о распространении в области следующих характерных бюрократических формул: «Ваши указания, Михаил Васильевич[103]», «Вы проявили ко мне отеческую заботу» и т. д.[104] В Туркмении чиновники называли республиканского первого секретаря ЦК КП(б) М. М. Фонина «хозяином»[105]. Частыми были жалобы на грубость первых секретарей, единоличное решение ими в обход бюро различных вопросов и т. д.[106]
Важным источником влияния секретарей являлась их опора на институты партийной власти. Помимо подчиненности наркоматам и ведомствам, предприятия находились под контролем партийных комитетов. В годы войны вмешательство партийного аппарата в оперативное руководство экономикой усиливалось. «Многое делалось через аппарат ЦК партии, авиационные отделы, секретарей обкомов, парторгов ЦК партии на заводах. Если нашим заводам недоставало металла, древесины, химикатов, материалов, комплектующих изделий и прочего, работники ЦК партии непосредственно обращались к соответствующим предприятиям, требовали во что бы то ни стало выполнить те задачи, которые стояли наиболее остро. Работники отделов ЦК могли обратиться к кому угодно, минуя наркомов или руководителей соответствующих хозяйственных управлений, непосредственно к партийным организациям и хозяйственникам, прямо к тому или иному коммунисту», — вспоминал нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин[107]. Это свидетельство подтверждается документами аппарата ЦК ВКП(б)[108].
В Москве региональные секретари могли действовать как через государственную (СНК, наркоматы), так и через партийную (аппарат ЦК ВКП(б)) вертикали управления. Это повышало их значение как исполнителей директив центра и посредников в согласовании различных межведомственных интересов. Вмешиваясь в сферу компетенций ведомств, они нередко обращались в случае конфликта за поддержкой в партийные инстанции и получали ее. Так, 26 января 1943 года член ГКО Л. П. Берия направил в адрес Новосибирского обкома телеграмму, в которой указывал, что Кемеровский горком партии нарушил постановление ГКО СССР, запрещающее изымать кадры и транспорт у строительных организаций, занятых на важных объектах. Более того, Кемеровский горком объявил выговор одному из хозяйственных руководителей, поскольку он сопротивлялся таким изъятиям. Берия «просил» (именно так сказано в документе) отменить решение Кемеровского горкома и вернуть рабочих. Однако и два месяца спустя рабочие возвращены не были, о чем нарком по строительству С. З. Гинзбург сообщил в ЦК ВКП(б). Работники ЦК встали на сторону кемеровских властей. Находившийся в командировке в Кемерово заведующий отделом по строительству Управления кадров ЦК сообщил в Москву, что согласен с соображениями местных руководителей[109]. Несмотря на то что речь шла о нарушении постановления ГКО, право региональных властей на самостоятельные действия во имя выполнения приоритетных задач в данном случае было подтверждено.
Укрепляя свои позиции, местные руководители, как и в прежние годы, старались избавляться от независимых контролеров, перекрывать каналы информирования Москвы. Особенно ожесточенные столкновения на этой почве происходили между руководителями регионов и уполномоченными Комиссии партийного контроля (КПК при ЦК ВКП(б)) — важной инстанции, постоянно действующей на местах[110]. В конце 1942 года конфликт между первым секретарем и уполномоченным КПК вспыхнул в Казахстане, летом 1943 года — в Мурманской области, весной 1944 года — в Тамбовской области, осенью 1944 года — в Чувашии, в начале 1945 года — в Красноярском крае[111]. Жалобы секретарей в Москву содержали стандартный набор обвинений: уполномоченные КПК не помогают работать, а занимаются интригами; посылают доклады в Москву, не информируя местные власти; пытаются поставить себя над партийными органами. Первый секретарь Чувашского обкома в сентябре 1944 года писал, что уполномоченный КПК «относится к обкому с начальствующим высокомерием как к нижестоящему органу. В таком же духе он воспитывает свой аппарат»[112].
Острыми были конфликты между местными руководителями и некоторыми уполномоченными ГКО СССР. Они свидетельствовали об уверенности секретарей в своих силах. Так, первый секретарь Свердловского обкома В. М. Андрианов в ноябре 1942 года публично заявил уполномоченному ГКО по лесозаготовкам, что ему, Андрианову, «никто не имеет права приказывать, кроме тов. Сталина», и что приказы уполномоченного он будет игнорировать. Все это, как жаловался уполномоченный ГКО в Москву, сопровождалось «оскорблениями по моему адресу»[113].
Исход подобных конфликтов целиком зависел от позиции Москвы. Как показывают документы, центральные власти не спешили защищать своих представителей. Пока не удалось выявить ни одного случая, когда кто-либо из руководителей регионов пострадал в результате столкновений с уполномоченными центра. Вместе с тем противоположные примеры в документах зафиксированы. Так, предупреждение о неправильном поведении получил уполномоченный КПК по Мурманской области. Был отозван уполномоченный КПК по Тамбовской области. Готовился отзыв уполномоченного КПК по Чувашии[114]. В начале 1944 года в пользу местных властей завершился их конфликт с уполномоченным ГКО по лесозаготовкам в Архангельской области[115]. Хотя мы и не располагаем какой-либо статистикой, позволяющей сравнить практику разрешения аналогичных конфликтов в довоенный и военный периоды, есть основания предполагать, что в годы войны центральные власти были более склонны поддерживать «единоначалие» в регионах и одергивать своих слишком активных представителей.
В таких условиях уполномоченные и контролеры в регионах могли действовать по нескольким сценариям. Первый — неукоснительное выполнение своих функций и неизбежные конфликты с местными властями, последствия которых было трудно предусмотреть. Второй — балансирование между требованиями центра и местными интересами, приспособление к правилам игры региональных команд. О существовании первого сценария мы знаем благодаря открытым конфликтам. О широком использовании второго сценария свидетельствует то, что такие конфликты были сравнительно немногочисленными.
В конечном счете отмеченное укрепление позиций местных руководителей было и следствием, и одновременно предпосылкой локализации оперативного управления в чрезвычайных условиях войны. Локализация (относительная административная автономность региональных властей) как важный элемент децентрализации выражалась прежде всего в формальном делегировании секретарям дополнительных функций и прав. Многие из них получали статус уполномоченных ГКО СССР, высшего органа военной власти. Так, 22 июля 1941 года секретарь Сталинградского обкома А. С. Чуянов был назначен особоуполномоченным ГКО по производству 76‐мм дивизионных пушек на заводе № 221 «Баррикады». Ему предоставлялось право «привлекать в помощь заводу № 221 любые предприятия и мобилизовать необходимые материальные ресурсы города Сталинграда и области». 15 октября 1941 года мандат уполномоченного ГКО по производству боеприпасов в г. Москве получил руководитель столичной партийной организации Г. М. Попов. Он мог «размещать заказы на боеприпасы на всех предприятиях г. Москвы независимо от их подчинения»[116]. Хотя со временем назначения партийных секретарей уполномоченными стали не столь частыми, как в начале войны, эта практика не прекратилась[117].
Помимо назначения секретарей уполномоченными ГКО, высшее руководство страны регулярно санкционировало различные единовременные акции региональной децентрализации. Особенно заметно это было на начальном этапе войны. Так, постановлением ГКО СССР от 22 августа 1941 года секретари ряда обкомов партии получили право в течение нескольких недель мобилизовать на предприятиях своей области оборудование, необходимое для производства боеприпасов. В постановлении шла речь о бездействующем и незагруженном оборудовании, а также безадресном оборудовании, поступавшем в результате эвакуации[118]. Очевидно, что широта категорий «бездействующее» и «незагруженное» оборудование позволяла местным властям действовать достаточно свободно.
Разрешения на переброску оборудования дополняли другие указания ГКО, поощрявшие локализацию. Нередко региональным властям в целом и секретарям обкомов (крайкомов) в частности поручалось перераспределение рабочей силы, сырья, материалов, транспортных средств с одних объектов на другие[119]. В ряде случаев региональные секретари получали право самостоятельно размещать на предприятиях своей области или края заказы на изготовление продукции, необходимой для реализации определенных ударных проектов[120].
Вместе с тем подобные узаконенные разрешения охватывали лишь некоторую часть процессов локализации управления. Обстоятельства военного времени стимулировали значительное распространение самовольных действий местных администраторов, что вызывалось важными объективными факторами.
Требуя от регионов выполнения своих директив, Москва опиралась на централизованную систему распределения ресурсов. Теоретически она предполагала, что принятые высшим руководством страны планы будут выполнены в каждом звене хозяйственной цепи. Однако на самом деле характерной чертой советской плановой экономики и в мирное время, а тем более в условиях войны была своеобразная плановая анархия. Многие решения принимались исходя из умозрительных приоритетов. Планы часто не подкреплялись необходимыми ресурсами, доводились с опозданием и менялись на ходу[121]. Установленные задания редко выполнялись в полной мере[122]. Разрывы в одном звене вели к разрывам многих кооперационных связей. Предприятия испытывали постоянный дефицит распределяемых из центра ресурсов.
Существовали два способа преодоления этих препятствий. Первый — жалобы в Москву на невыполнение поставок смежниками и требования выделить предусмотренные планом фонды[123]. Это был легальный, но низкоэффективный способ действий. Переписка с центральными инстанциями могла быть долгой и безрезультатной. Более действенным, хотя и рискованным было самостоятельное перераспределение ресурсов внутри региона в нарушение утвержденных планов. Отчасти такие несанкционированные свыше обмены являлись добровольными. В этом случае местные власти могли выступать своеобразными посредниками в переговорах между предприятиями о заимствовании материалов, сырья или топлива[124]. Однако более широко практиковалось принудительное перераспределение ресурсов по прямым распоряжениям или под косвенным нажимом региональных руководителей. Это могло касаться оборудования, сырья, материалов, топлива, транспорта, рабочей силы. Наблюдалось направление грузов, предназначенных одним потребителям, в адрес других; выдача заданий на производство продукции, не предусмотренной планами; приоритетное направление готовой продукции «своих» предприятий потребителям «своего» региона; несанкционированное использование ресурсов из государственных продовольственных фондов[125].
В общем, местные власти выступали в качестве диспетчеров, сглаживающих межведомственные противоречия, обеспечивали кооперацию между предприятиями, подчиненными различным наркоматам. Отчасти в таком сотрудничестве были заинтересованы и сами наркоматы. Они использовали возможности региональных руководителей для лоббирования определенных решений в центре или для получения определенных ресурсов на местах. Центральная власть, осознавая реалии войны, сравнительно сдержанно относилась к проявлениям локализации. Фактически из Москвы приходили противоречивые сигналы. С одной стороны, правительство поощряло локализацию в интересах выполнения срочных приоритетных задач. С другой стороны, такая самостоятельность запрещалась. Действуя в ситуации неопределенности, местные руководители предпочитали расширять рамки дозволенного.
Отмеченные тенденции, конечно, не свидетельствовали об утрате центром контроля над регионами. Каждый из региональных руководителей мог в любой момент не только получить взыскание, но и лишиться должности[126]. По мере стабилизации ситуации на фронтах наметилась тенденция упорядочения элементов системы руководства регионами. 6 августа 1943 года Политбюро возложило на секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова (в дополнение к другой его работе) «обязанность повседневно заниматься вопросами обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик». В качестве важного метода контроля предусматривалось восстановление регулярной практики отчетов на заседаниях Секретариата и Оргбюро ЦК[127]. Меньше чем за два года, с сентября 1943‐го по июнь 1945 года, на заседаниях Оргбюро были заслушаны отчеты 56 обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик[128].
Свою роль играл организационно-инструкторский отдел ЦК ВКП(б). Принятое 21 сентября 1943 года решение о задачах и структуре этого отдела объявляло его главной целью проверку исполнения местными парторганизациями директив ЦК[129]. Новые возможности для регулярного контроля над региональными властями открывало решение об обязательном направлении в Секретариат ЦК (а не только в КПК при ЦК ВКП(б), как ранее) записок и других материалов уполномоченных КПК по областям, краям и республикам. Решение об этом было принято Оргбюро 21 апреля 1944 года[130]. Фактор уполномоченных КПК, и ранее игравший немалую роль во взаимодействии центра и регионов, приобрел еще большее значение.
Несмотря на то что общий баланс централизации и локализации управления в годы войны невозможно выразить в конкретных цифрах и показателях, очевидно, что позиции секретарей в это время стали более прочными. Решая сложные задачи в чрезвычайных условиях, они были ключевыми агентами вынужденной локализации управления и бенефициарами связанных с этим административных и политических преимуществ. К числу таких преимуществ относились сравнительная лояльность центра и кадровая стабильность, расширение формальных и присвоенных полномочий, формирование репутаций эффективных управленцев, преодолевших испытание войной.
Послевоенная стабилизация номенклатуры
Тенденции развития секретарского корпуса, наметившиеся после завершения кадровой революции 1930‐х годов и в годы войны, получили дальнейшее развитие на этапе позднего сталинизма, после окончания войны и до смерти Сталина. В целом в это время наблюдалась стабилизация региональной номенклатуры. Конечно, она была относительной, поскольку складывалась в результате взаимодействия репрессивной и «умеренной» политики, кадровых чисток и уступок со стороны центра. Но все-таки это была стабилизация, особенно заметная на фоне террора 1930‐х годов.
Признаком повышения статуса первых секретарей после войны можно считать проведенное в 1946 году выдвижение большой их группы на высокие должности в партийном и государственном аппарате. Первые секретари Ленинградского обкома А. А. Кузнецов и Челябинского обкома Н. С. Патоличев были назначены секретарями ЦК ВКП(б). Патоличев возглавил вновь образованное Управление ЦК по проверке партийных органов, контролировавших местные партийные комитеты[131]. Первый секретарь Горьковского обкома М. И. Родионов получил высокий пост председателя Совета Министров РСФСР. Первый секретарь Свердловского обкома В. М. Андрианов, Башкирского обкома С. Д. Игнатьев и ЦК Компартии Казахстана Г. А. Борков заняли должности заместителей начальника Управления по проверке партийных органов, а первый секретарь Ярославского обкома А. Н. Ларионов — заместителя начальника Управления кадров ЦК. Первый секретарь Молотовского обкома Н. И. Гусаров, Куйбышевского обкома В. Г. Жаворонков, Кемеровского обкома С. Б. Задионченко стали инспекторами ЦК. Кузнецов, Патоличев, Андрианов и Родионов вошли также в состав Оргбюро ЦК ВКП(б). Продемонстрированное Сталиным в 1946 году намерение выдвигать на важнейшие должности региональных руководителей служило важным примером для других секретарей, демонстрировало им карьерные перспективы.
В первые послевоенные годы политические обвинения против секретарей практически не выдвигались. Лишь несколько из них в период между окончанием войны и осенью 1948 года были сняты с постов на основании обвинений в некомпетентности или «недостойном поведении в быту»[132]. Даже в тех случаях, если секретарей снимали по причине некомпетентности, они не только не арестовывались, но даже не обязательно теряли карьерные перспективы. Например, первый секретарь Ставропольского крайкома ВКП(б) А. Л. Орлов, смещенный с должности в ноябре 1946 года за плохое проведение хлебозаготовок, вначале был отправлен в Москву на учебу, а затем попал в аппарат ЦК ВКП(б), где продвигался по карьерной лестнице и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе[133]. Как правило, вопросы о замене секретарей — даже тех, которые вызывали растущее недовольство в аппарате ЦК, — рассматривались в 1946‐м — первой половине 1948 года долго и не очень решительно[134].
Это не означало, однако, что у Москвы не было претензий к региональным секретарям и сетям. Как будет показано далее, в военные и послевоенные годы наблюдались многочисленные злоупотребления местных руководителей разных рангов, которые нередко становились предметом проверок, взысканий и грозных предупреждений. Расхищения материальных ресурсов, строительство за государственный счет личных домов и дач, массовые нарушения закона в период проведения денежной реформы в конце 1947 года и многие другие злоупотребления служебным положением наблюдались повсеместно и постоянно[135]. Как и прежде, актуальной для советской политики оставалась задача периодических перетасовок руководителей с целью недопущения кадрового застоя. Эта угроза, связанная с «засиживанием» на должности, подразумевала падение административной активности, притупление восприятия нового, усиление угроз, исходивших от круговой поруки спаянных сетей.
Несмотря на эти вызовы, советское руководство в первые послевоенные годы не прибегало к заметным кадровым чисткам репрессивного характера на региональном и республиканском уровнях. Взамен были запущены механизмы мягкой ротации. Главным среди них было перемещение секретарей на учебу в Москву, получившее значительный импульс после создания при ЦК ВКП(б) в октябре 1948 года курсов переподготовки первых секретарей обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик, председателей облисполкомов, крайисполкомов и председателей Советов Министров союзных республик[136]. В ноябре 1948-го — первой половине февраля 1949 года (до начала «ленинградского дела») в связи с направлением на курсы переподготовки был освобожден от должностей как минимум 21 секретарь обкомов и крайкомов РСФСР и Украины. В это же время только два секретаря (рязанский — С. И. Малов и мордовский — С. А. Кочергин) были сняты за плохую работу и нарушения[137]. Широкое использование мягкой ротации наблюдалось и в последующий период. Всего с конца 1948‐го до начала 1950 года более четверти первых секретарей обкомов и крайкомов РСФСР и обкомов Украинской ССР были направлены на учебу в Москву, что вызывало также цепную реакцию перемещений других секретарей. Вместе с тем с 1949 года региональная политика приобрела более радикальный и репрессивный характер. Мягкая ротация была дополнена политическим террором.
15 февраля 1949 года постановлением Политбюро были сняты с должностей секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, председатель Совета Министров РСФСР М. И. Родионов и первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) П. С. Попков. В начале марта был отстранен от должностей заместителя председателя Совета Министров СССР и председателя Госплана и выведен из Политбюро Н. А. Вознесенский[138]. В последующем все они были расстреляны на основании сфабрикованных политических обвинений. Кузнецов, Вознесенский и Попков составляли костяк группы руководителей, которые делали карьеру в Ленинграде под руководством А. А. Жданова. Родионов, хотя и не работал в Ленинграде, был близок к этой группе. «Ленинградское дело», с одной стороны, можно рассматривать и как результат борьбы различных сил в Политбюро за влияние на Сталина, и как реакцию на распространение обычных для системы злоупотреблений и патрон-клиентских группировок[139]. Очевидно также, что выбор объяснений, целей и методов этой, как и других кампаний, полностью зависел от Сталина.
«Ленинградское дело» открыло путь заметной чистке региональных сетей. В наибольшей мере пострадали кадры Ленинграда и Ленинградской области. Под удар попали также руководители других регионов, в разное время работавшие в Ленинграде или связанные с ленинградской группой. Среди них были первый секретарь Крымского обкома Н. В. Соловьев[140], первый секретарь Ярославского обкома И. М. Турко, первый секретарь ЦК Компартии Карело-Финской ССР Г. Н. Куприянов, первый секретарь Новгородского обкома Г. Х. Бумагин, второй секретарь Рязанского обкома П. В. Кузьменко, второй секретарь Мурманского обкома А. Д. Вербицкий, второй секретарь Пензенского горкома Н. К. Смирнов и многие другие. Первый секретарь Горьковского обкома С. Я. Киреев был снят с должности за связи с М. И. Родионовым. Разоблачение «ленинградцев» лихорадило в этот период значительную часть местных партийных организаций.
По иному сценарию проводилась замена руководства других регионов. В декабре 1949 года первый секретарь московского комитета Г. М. Попов был снят с должности. В числе прочего его обвинили «в зажиме критики», «зазнайстве и самодовольстве», в противопоставлении московского партийного комитета союзным министерствам и в попытках командовать ими[141]. Несколько секретарей потеряли свои посты в связи с развернувшейся в стране антисемитской кампанией («борьбой с космополитизмом»). Руководители Еврейской автономной области Хабаровского края в июне 1949 года были сняты с постов, а позже арестованы и осуждены за сотрудничество с американскими еврейскими организациями и «пропаганду буржуазного еврейского национализма и космополитизма»[142]. Чистки в руководстве Челябинской области в значительной мере были предопределены имевшим определенный антисемитский подтекст делом директора Челябинского тракторного завода И. М. Зальцмана[143]. В ходе «эстонского дела» (серии акций против руководства Эстонской ССР, начатых в 1949 году) произошло почти полное обновление руководства республики. Первый секретарь ЦК Компартии Эстонии Н. Каротамм и ряд других руководителей республики были сняты с должностей в марте 1950 года за покровительство «буржуазным националистам» и другие «политические ошибки»[144].
Помимо чисток, имевших ярко выраженную политическую окраску, значительное количество региональных руководителей в 1949 году были сняты за разного рода должностные проступки, злоупотребления и плохую работу. Один из наиболее громких скандалов произошел в Ульяновской области. 25 февраля 1949 года Политбюро уволило и исключило из партии первого и третьего секретарей Ульяновского обкома по обвинению в непосредственной причастности к массовым хищениям спирта с заводов областного спиртотреста. Затем была проведена заметная чистка областного аппарата[145]. Скандалы на почве хищений происходили и в других регионах[146].
Аналогом «ленинградского дела» было «мингрельское дело» в Грузии, сфабрикованное в 1951–1952 годах. Наряду с вымышленным «вредительством» и «шпионажем», грузинским руководителям вменялись в вину факты взяточничества и злоупотреблений на основе «шефских» (то есть патрон-клиентских) отношений. В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 9 ноября 1951 года, стилистика которого явно выдает авторство Сталина, в частности, говорилось, что группа мингрельцев, сформировавшаяся вокруг второго секретаря ЦК КП(б) Грузии М. И. Барамии, «превратилась в замкнутую националистическую фракцию, ставящую авторитет своего „шефа“ т. Барамия выше авторитета ЦК КП(б) Грузии и грузинского правительства»[147].
Об общем балансе репрессивной и «умеренной» тенденций в номенклатурной политике послевоенного периода свидетельствуют данные о перемещениях первых секретарей в послевоенный период (
Таким образом, послевоенную историю взаимоотношений между Москвой и местными секретарями можно разделить на несколько этапов. Заметный рост перемещений в 1948 году после относительной «умеренности» предыдущего периода был вызван усилением мягкой ротации, главным образом за счет выборов, состоявшихся впервые после завершения войны[148], а также замен секретарей, отправленных на учебу[149]. Достаточно высокие показатели текучести в 1949–1951 годах отчасти были связаны с политическими чистками и преимущественно мягкими ротациями. В 1952 году перемещения проводились в русле «умеренной» кадровой политики. Так, в РСФСР потерявшие свои посты первые секретари были отправлены на переподготовку или в другие регионы[150].
Таблица 5. Перемещения первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов в 1944–1951 годах
a Формула «несоответствие своему назначению» включала категории: «не справившиеся», «скомпрометировавшие себя», «нарушение директив вышестоящих органов». Последняя категория включала всего одного секретаря, снятого в 1948 году. Первая — была самой многочисленной, в нее попало 86 секретарей, из них по 15 секретарей в 1950 и 1951 годах. «Скомпрометировавших себя» секретарей, снятых с должности, насчитывалось 14, из них 6 в 1949 году. Определить, в какую из этих категорий попадали секретари, ставшие жертвой политических чисток, невозможно.
Таким образом, процесс замены секретарей (даже в моменты его интенсификации) существенно отличался в послевоенный период от сплошной чистки времен Большого террора, в результате которого секретарский корпус был уничтожен практически целиком. Второе поколение сталинских секретарей понесло потери, но осталось у руля, не уступив место третьему.
В результате относительной стабилизации номенклатуры к 1952 году заметно увеличился стаж партийной работы первых секретарей и их возраст. На 1 января 1952 года 98 % секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик переступили 36-летний рубеж (47 % — 46-летний)[151]. Таким образом, секретари 1952 года были заметно старше уничтоженного первого поколения сталинских секретарей, в котором категория 36 лет и выше насчитывала 78 %[152]. Некогда молодые выдвиженцы, пришедшие к власти на волне террора, прочно войдя в номенклатурную обойму, старели вместе с системой. Никуда не исчезли пороки чиновников, которые подвергались обличению в периоды репрессий. В новом поколении номенклатуры, как и в прежнем, постоянно воспроизводились патрон-клиентские отношения, круговая порука, злоупотребления властью, культы местных вождей, о чем подробнее будет сказано в последующих главах.
Несмотря на очевидную схожесть кадровой ситуации в до- и послевоенный периоды, Сталин в годы, предшествующие его смерти, не прибегал к сплошным чисткам номенклатуры по лекалам Большого террора. Репрессии носили выборочный характер. Для борьбы с номенклатурным застоем широко применялась мягкая ротация кадров: перемещения с должности на должность, отправка на учебу в Москву и т. п. Ряд секретарей потеряли свои позиции не по политическим, а по административным мотивам (за плохую работу) или за злоупотребления властью. Положение номенклатуры и региональных руководителей как ее части ко времени смерти Сталина заметно укрепилось.
Подобная номенклатурная политика в 1940‐х — начале 1950‐х годов может рассматриваться как дополнительный аргумент в пользу версии о преимущественно политическом характере кадровой революции 1930‐х. Уничтожению в годы Большого террора подвергались не просто постаревшие и злоупотреблявшие властью чиновники, но прежде всего — представители поколения революционного большевизма, которым Сталин не доверял. Второе поколение сталинских секретарей (и номенклатуры в целом), сформированное на волне террора и под воздействием военного опыта, пользовалось всеми преимуществами в качестве прямых выдвиженцев вождя.
Кадровая стабилизация была важным фактором, определявшим облик и поведение корпуса секретарей ко времени смерти Сталина. В среднем они долго занимали руководящие должности и были заметно старше по возрасту, чем их уничтоженные в предвоенный период предшественники. Война и трудности послевоенного восстановления способствовали распространению чрезвычайных, силовых методов руководства так же, как этому в свое время способствовали коллективизация и индустриальный скачок. Одновременно, как показано в этой главе, в военные годы секретари прошли важную школу локализации управления. Под давлением обстоятельств центр менял подходы к региональной политике, исходя из простого принципа: главное — результат. Секретари самостоятельно решали многие вопросы, которые выходили за рамки их формальных прерогатив. Они распоряжались значительными ресурсами и координировали деятельность многочисленных предприятий на своих территориях.
Однако опыт кризисного администрирования, сохранявший свое значение долгие годы, неправильно рассматривать исключительно в плоскости отношений между центром и регионами. Он предполагал соответствующие изменения в самих региональных сетях, задавал важные параметры их формирования и функционирования. Соответствующие вопросы рассматриваются в последующих главах, посвященных внутреннему строю сетей и действиям их руководителей.
Низовые диктаторы
В августе 1946 года в ЦК ВКП(б) поступила жалоба тамбовского коммуниста А. Беспалова на первого секретаря областного комитета партии И. А. Волкова. «Волков превратился сам в диктатора и насадил диктаторство в области», — сетовал Беспалов. «Волков во многом подменил советские и хозяйственные органы… Руководящие работники на работе не закрепляются, сменяемость приняла угрожающий характер… Нет у работников уверенности в завтрашнем дне, на работе они чувствуют себя временными… Принижена, а зачастую и зажимается критика. За критику Волков под всеми предлогами освобождает от работы», — так Беспалов конкретизировал суть своих обвинений[153].
Расследование, организованное аппаратом ЦК, в целом подтвердило обвинения Беспалова[154], хотя Волкову это не причинило особого вреда. Он еще пять лет пробыл первым секретарем в Тамбовской области, после чего был переведен на аналогичную должность в Орловскую область. Беспалов мог этого и не знать, но поведение Волкова было достаточно типичным. Первые секретари были одной из важных опор системы управления, основанной на жестком принуждении. Очевидно также, что Беспалов, наблюдая внешние проявления «диктаторства» Волкова, не был осведомлен о многих приемах и методах, которые Волков использовал в отношениях с областными чиновниками, включая его ближайшее окружение. Однако именно эти политические манипуляции местного значения играли важную роль в формировании региональных руководящих сетей. Собственно говоря, большинство секретарей, подобных Волкову, действовали по двум основным направлениям. На виду у всех они руководили работниками районного уровня, нередко прибегая к угрозам и различным репрессиям. Одновременно они манипулировали своим ближайшим окружением при помощи различных закулисных методов.
Каким образом секретари держали в повиновении своих подчиненных? Насколько они были свободны в своих действиях? Централизованная экономика ставила жесткие задачи перед должностными лицами всех уровней. Вынужденные выполнять планы, часто не располагая достаточными ресурсами, они нередко нарушали правила и законы. Конечно, руководители областного и краевого ранга обладали относительным иммунитетом: они входили в номенклатуру ЦК, в силу чего могли быть уволены лишь при получении недвусмысленного согласия из Москвы. Однако любой скандал и огласка информации о всех тонкостях и темных сторонах положения в регионе мог повлечь соответствующие проверки из центра и разрушить карьеру секретаря. В такой ситуации секретари нуждались в коллегах, которые были бы не только компетентными, но и — в свете рутинного нарушения правил и преодоления многочисленных трудностей — лояльными. Для обеспечения лояльности региональные секретари нередко прибегали к более тонким механизмам, чем прямые преследования или репрессии. К ним, как показывают источники, относились в числе прочего использование компромата, неформальные исключения из сетей и внеочередные повышения. Все эти методы скрытых манипуляций обеспечивали поддержание необходимой стабильности и добровольно-вынужденной солидарности местных руководящих сетей.
Авторитарный контроль
В первые послевоенные годы действия секретарей в отношении подчиненных находились под влиянием нескольких факторов, связанных с общим социально-политическим контекстом. Один из них был связан с необходимостью выполнения напряженных планов восстановления экономики страны, усугубленных последствиями жестокого голода и эпидемий, унесших до полутора миллионов жизней[155]. Экономические кампании, первоначальный импульс которым давал центр, становились особенно беспощадными на низовом уровне, где разрыв между целями и неадекватными ресурсами преодолевался в значительной степени силовыми методами. Нигде это не проявлялось с большей очевидностью, чем в сельском хозяйстве, представлявшем собой первоочередную сферу ответственности региональных секретарей, в том числе даже в промышленных регионах. Непосредственной мишенью для наказаний в случае невыполнения планов сельскохозяйственных заготовок служили председатели колхозов и секретари райкомов. Однако в ряде случаев за провалы хлебозаготовительной кампании расплачивались также областные и краевые секретари. В Ставропольском крае в 1946 году А. Л. Орлов был снят «как неспособный проводить линию партии и обеспечить интересы государства в деле хлебозаготовок», а в Рязанской области в 1948 году С. И. Малов расстался со своей должностью из‐за того, что план хлебозаготовок в регионе был выполнен всего на 62 %[156].
Еще одним важным фактором, влиявшим на поведение региональных руководителей, было политическое и социально-психологическое наследие предвоенной политики скачка, а также самой войны, до пределов усилившей мобилизационные методы в работе аппарата. Некоторые секретари служили на фронте политкомиссарами или армейскими командирами. Другие осваивали военные методы руководства, решая многочисленные мобилизационные вопросы в тылу. Через три с половиной года после окончания войны Управление кадрами ЦК ВКП(б) так, к примеру, характеризовало первого секретаря Львовского обкома И. С. Грушецкого, начавшего карьеру в качестве партийного функционера, но во время войны оказавшегося в армии и выросшего в чинах до генерал-майора:
Тов. Грушецкий не обладает достаточным уровнем общего образования и знанием работы первичных парторганизаций… Пребывание на высоких постах в Красной Армии развило в нем зазнайство, привычку командовать и видеть беспрекословное выполнение своих приказаний. Эти качества по инерции он перенес и на партийную работу, не сумев в должной мере перестроиться[157].
Подобные характеристики, исходившие из самых разных источников, в больших количествах накапливались в архивах партийных органов. Одна из местных функционеров так оценивала руководителя Хабаровского края:
Секретарь крайкома Назаров Р. К. приехал в край из Москвы в 1938 г., проработал 7 лет. Живой, глубоко-партийный, внутренне и внешне активный, простой и внимательный в обращении с людьми, т. Назаров постепенно утратил за эти годы многие из этих качеств… У него мало общей культуры, и за эти семь лет у него ее не прибавилось, зато привилось высокомерие, грубость, выработалась привычка к бесконечной брани[158].
Один из районных секретарей Рязанской области в 1948 году говорил об А. И. Марфине, назначенном первым секретарем обкома еще в 1943 году, следующее:
Грубость его доходит до невозможного. Особенно эта грубость проявляется, когда проходят очередные кампании по севу или хлебозаготовкам. В это время тов. Марфин превращается в человека, с которым трудно говорить… эта грубость доходит до принижения достоинства человека[159].
Судя по документам, грубость секретарей, стимулируемая традицией и тяжелыми условиями работы, получала широкое распространение в аппарате в целом. Комиссия ЦК ВКП(б), побывавшая в Новосибирской области, докладывала в августе 1946 года секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову:
Приказы, угрозы судом, грубый окрик — вот стиль работы первого секретаря обкома ВКП(б) т. Кулагина по руководству сельскими районами. Этот стиль работы перенимают некоторые секретари райкомов партии и в еще более грубых формах распространяют его на сельсоветы и колхозы. Председатели сельсоветов… председатели колхозов… рассказывают о том, что когда они выезжали в район на собрание или совещание, то сушили сухари и запасались бельем, т. к. были уверены, что «каталажки не миновать»[160].
Подобные угрозы далеко не всегда оставались только угрозами. Мощным рычагом контроля в руках секретарей были партийные взыскания, исключения из партии и увольнения с должностей. С 1945‐го по 1953 год численность партии выросла с 5,8 млн до 6,9 млн, в то же время из нее были исключены 1,2 млн человек. Изгнание из партии во многих случаях означало не просто утрату прежнего социального статуса и руководящей должности. Для многих посвятивших свою жизнь партии и отождествлявших себя с ней оно было равносильно утрате смысла существования. Помимо исключения из партии широко практиковались различные партийные взыскания. Согласно оценкам, число выговоров за 1945–1953 годы составило от 2 до 3 млн[161].
Среди результатов такой политики можно отметить высокий уровень текучести кадров, который повышался по мере продвижения вниз в партийной иерархии. Так, в то время как текучесть кадров номенклатуры ЦК (включавшей и секретарей райкомов) в целом колебалась в 1945–1950 годах в пределах 20–22 % в год, уровень сменяемости среди секретарей райкомов был неизменно выше, в некоторых регионах поднимаясь до 40 и даже до 50 % в год[162].
Помимо высокой сменяемости регулярную деятельность низового аппарата подрывала практика чрезвычайного управления посредством уполномоченных, посылавшихся на места с целью решения тех или иных задач. Согласно сообщению из Костромской области,
Поделиться книгой: