Танго на треснувшем зеркале

— Ты думаешь, ты бессмертная? Да? — не унимался тем временем машинист. — Так я сейчас тебе покажу таких же бессмертных! Идем сюда!

Ну вот, не на шутку распсиховался, даже румянец выступил на щеках. Мои щеки тоже пылали, но не от неловкости. Скорее от предчувствия, как бы чего не вышло. Сейчас еще или выгонит, или жалобу напишет, и опять мне проблемы прилетят.

Машинист тем временем протянул планшет с картинками, мол, на, смотри.

Первый взгляд ничего не показал. Ну, поезд, ну, рельсы. Потом, когда обратила внимание на детали, чуть не выронила планшет.

Но не от вида останков бедняг, попавших под поезд, а от ледяного кольца, которым, казалось, сжали мое горло.

Первая же картинка для меня выглядела ни разу не картинкой, а миражом, в котором, точно в паутине, похожая на дым субстанция кричала и заходилась в истерике.

А еще наэлектризованность, весь день висевшая надо мной, до сих пор никуда не делась. И эмоции окружающих меня людей, пусть даже самые агрессивные из них были по ту сторону двери, мешали сильнее обычного.

Я навострила все свои органы чувств, но убрать посторонние помехи было сложно.

Машинист кипел яростью так, что заглушал рвущееся из-за двери голодное вожделение.

Хотелось взять ластик и стереть все лишнее. Вот только ластика такого в моем распоряжении не было.

Я перелистнула фотографию. Следующая картинка была спокойная. Никакого накала страстей. Только кровищи нормально так.

Следующая. Ох, мне кажется, я ее слышу. Она умоляет выпустить ее оттуда.

Я выдохом выключила планшет. Не могу так больше. Вот где искать помощи психиатру, слетевшему с катушек?

— Теперь ты понимаешь? — вывел из оцепенения нервный голос машиниста.

Я смогла только кивнуть. С закрытыми глазами.

Волны навязчивой тревоги, исходящие от машиниста, не давали отвлечься и погрузиться в себя, чтобы там поскорее взять себя в руки.

Я открыла глаза и увидела, как пристально смотрит на меня машинист.

На вопросительный взгляд он махнул рукой:

— Скоро конечная.

Знать бы еще, какая эта конечная, хмыкнула я про себя.

Волновалась я напрасно: через десять минут поезд неспешно подкатил к знакомому мне вокзалу.

Все же топографические мозги — вещь полезная. Жаль, что в последнее время так часто приходится ими пользоваться.

— Гопники тебя поджидают, — кивнул машинист в сторону колонн вокзала.

Там и вправду стояла эта мерзкая троица и, не сводя взгляда с перрона, ощупывала глазами пространство.

— Я сейчас в депо, могу подбросить.

— Это далеко?

— Пара километров.

— Хорошо. Спасибо.

Впервые за всю поездку улыбка тронула лицо машиниста, покрытое россыпью отметин-кратеров, напоминавших спустя много десятков лет о перенесенной в детстве оспе.

Ну вот, не успела я окончить универ, а профессиональная деформация тут как тут. Всем диагнозы расставляю, кому надо и кому не надо. Вместо того чтобы думать о своих проблемах. Хотя если не загоняться проблемой раньше времени, то потом может оказаться, что проблемы-то и нет. Вот как сейчас. И в свой город приехала, и от гопников сбежала.

— Не за что. И не прыгай больше под поезд, — после этих слов машинист закрыл двери в вагонах и поезд под разочарованные взгляды злополучной троицы покатился прочь от вокзала.

Поблагодарив машиниста еще раз и заодно порадовавшись успешному разрешению проблем, я рискнула попросить фотографии, которые он мне показывал. Зачем они мне, я не знала, но навязчивое ощущение их важности игнорировать не хотелось.

Нужно купить планшет, чтобы хранить их отдельно. Или в облако залить. А сейчас фотографии, скопированные в мой смартфон, заполняли окружающее пространство жутким нервяком и тревожностью. Так дело не пойдет.

Добираться из депо до дома оказалось сложнее и дольше ожидаемого. Почти без приключений, но косых неодобрительных взглядов на мои босые израненные ноги избежать не удалось.

Вот всем есть дело, где незнакомая им девушка могла навернуться! И ладно бы дело ограничилось только взглядами!

Уже недалеко от дома, проходя возле очередного офисного здания я ощутила странную перемену. Мои стопы словно увлажнились чьим-то дыханием, раскаленный асфальт под ними сменился мягким теплом, переходящим в прохладу на щиколотках. Попадание каждой подушечки на асфальтовый щебень отдавалось теплой волной во всем теле, будто их массируют чьи-то пальцы. Подспудно засвербела неловкость, невинные босые ноги показались верхом эксгибиционизма… И только тогда заметила, как оцепенело уставился на них лысоватый дяденька, вышедший на крыльцо с незажженной сигаретой. Оставляя упитанного колобка позади, я продолжила путь, напоследок ощутив жадно вдыхаемый запах пота.

Ну и что это было? Мне приглючился фут-фетишист?

Перевела дыхание я только на пороге квартиры, комнату в которой сняла всего несколько дней назад, чтобы жить поближе к больнице.

Как выяснилось, рано я расслабилась. Меня ожидала вторая серия неприятностей.

Хозяйка квартиры, бабка «девятьсот восемнадцатого года рождения», Маланья Степановна, оказалось, еще не спала. В прошлые дни она ложилась пораньше, чтобы в пять утра проснуться и бодро приступить к важнейшим делам.

Едва я повернула ключ и распахнула дверь, хлопнула дверь спальни и раздались шаркающие шаги.

В воздухе на смену спокойным волнам пришло цунами агрессии. Маланья Степановна явно была недовольна и хотела поругаться.

Добродушной и улыбчивой я видела бабку всего лишь раз: когда пришла знакомиться и осматривать квартиру до согласия с условиями проживания.

Тогда Маланья Степановна выглядела милым божьим одуванчиком. На мгновение могло даже показаться, что в ее лице Василина встретила бабушку, которой у нее никогда не было.

Иллюзия длилась недолго. Едва договор был подписан и я переехала, бабка сменила обличье божьего одуванчика на вездесущий токсичный борщевик, который обжигает ядом при малейшем контакте.

Жалеть о забывчивости поздно. В договоре с Маланьей Степановной никаких обязанностей и рамок ответственности прописано не было, и бабка пользовалась этим на всю катушку. Она то изливала желчь, то подворовывала продукты, то заставляла работать там, где к квартирантке никаких вопросов не полагалось.

Съехать до ближайшей зарплаты возможности не было, но я решила немедленно начать присматривать варианты в этом районе. А пока придется с ней взаимодействовать. Что же, нашла я положительный момент, самое время начать прокачивать навык психотерапии.

— Василина, — прозвучал за спиной мерзкий шамкающий голос, — тебя весь день дома не было, на общей территории уборка не сделана. Сделай сейчас же. И кто тебя, такую неряху, замуж возьмет?! Не девка, а тридцать семь несчастий.

— Уже тридцать девять, — пробурчала я себе под нос, — даже сорок!

— Не огрызайся, я жизнь прожила и больше тебя понимаю. И не стучи, когда пол мыть будешь, соседей перебудишь, полицию вызовут.

Соседи полицию вызывать очень любили, и дело было совсем не в шуме. Они хватались за любой повод, чтобы хоть немного отомстить. Маланья Степановна оказалась из тех старушек, что знакомы жителям каждого дома: при встрече она улыбается, сверкая во все золотые коронки, но посвященные знают — все не так просто. Так, сосед сверху был однажды ошарашен десятками жалоб от добродушной бабушки во все инстанции, что он, злобный отравитель, пускает в ее квартиру самый токсичный в мире яд. Как? Через розетки и щели в потолочных перекрытиях! Ну и в воду иной раз, под настроение, отравы добавляет.

И если соседи сверху и с боков несли только моральные страдания, то мирному продуктовому магазину этажом ниже, пришлось пострадать материально. Магазин был частным, а частную собственность бабка, понятное дело, не одобряла. Буржуи его купили, на ворованные у народа деньги, решила она. Нашла у них слабое место и стала чинить буржуям суровое возмездие. Каждую ночь, после того как магазин закрывался, брала она пластиковую трубочку и, удачно засунув в дырку пола, начинала лить в нее воду. Не много, литров шесть. Но строго каждую ночь. Владельцы магазина не сразу врубились в ситуацию. Тем более, приглашенные сантехники при поиске протечки разводили руками. Так бы и продолжалось еще неизвестно сколько, если бы бабка не решила расширить площадь залития и не переместилась со своей трубочкой еще и в гостиную. После очередного акта мести оказалась залита касса и никакие коммуникации под подозрение подвести не удалось. А вот бабку, напротив, заподозрили. Слишком часто стала наведываться, про дела расспрашивать.

Были потом и милиция, и психиатр, и суд. Толку только не было. Из крошечной пенсии высчитывали копейки. А бабка иной раз нет-нет да и снова трубочкой игралась, только уже осторожнее и реже.

Я была согласна терпеть ее придирки, пусть думает, что хочет, лишь бы не узнала, что я психиатр. Иначе сразу решит, что меня к ней подослали злобные соседи. А съехать мне сейчас некуда.

Решительно захлопнув дверь своей комнаты изнутри, я плюхнулась на постель. Битву за ванную начну завтра, а сейчас спать.

Глава 4. О том, что для нервной системы нет ничего лучше котика и веселого психиатра

Всю свою жизнь я легко могу разделить на несколько неровных отрезков.

Уютный милый дом тети в глухой деревне на краю света. Там было много свободы и воздуха, лугов, казавшихся в детстве бескрайними. И самой большой заботой было, бегая по мягкой душистой луговой траве, не разворошить гнездо шмелей. Или гвоздем ногу не поранить.

В те времена, казалось, почти ничто не нарушало размеренное течение жизни. Но уже тогда я чувствовала — не всегда тетя с дядей были спокойны и открыты. Временами, особенно часто это случалось весной, когда цвели сады, и осенью, когда сад наполнялся ароматом налитых соком антоновок, тревога заливала каждую щель в доме от подвала до чердака.

Дядя в такие дни уходил в запой, находиться рядом с тетей становилось очень сложно, и я уходила в самый дальний угол дома, подальше от эпицентра тревожной субстанции.

И если бы не маленькая кошка-подружка, неслышно пробиравшаяся ко мне на своих мягких лапках с черными подушечками, как бы я справлялась, сказать сложно. Отвлекать саму себя и управлять настроением я тогда не умела.

Но вот приходила Дымка, сворачивалась на коленях или животе клубком и, казалось, засыпала беззаботным кошачьим сном. Но я видела, как приоткрываются иной раз ее глаза, как подрагивают бархатные ушки, настроенные на слышимую только ей кошачью волну. И тревога не то чтобы отступала, нет. Она становилась менее густой, не такой назойливой.

Тетя не делала вид, что ничего не происходит. Напротив. Она бросала на меня вопросительные взгляды, под которыми хотелось поежиться от странного колкого озноба. Словно она просвечивала меня рентгеновским аппаратом и лучи его, вопреки всему, зацепляли в моем теле каждый нервный рецептор. Временами от такого взгляда становилось даже страшно. Но потом тетя, успокоившись, уходила, а я могла, насколько позволял возраст, задуматься о своих ощущениях. Но толкового объяснения придумать не получалось.

В пятнадцать лет моя жизнь резко изменилась. Произошло это на день поминовения всех усопших, когда дядя с тетей и гурьбой односельчан отдавали дань памяти предкам на древнем местном кладбище.

Именно тогда, когда на кладбище соседки стали вспоминать проделки родных им покойников, я впервые столкнулась с теперь уже привычными мне виденьями и услышала чужие голоса прямо в своей голове.

У меня перед глазами вдруг возникло два мира. Мир живых, грустящий о былом, наивный. И мир, как я его для себя обозначила, потусторонний. Нервный, тревожный.

Пока на кладбище поминовение шло полным ходом, живые все добрели и, несмотря на грустный повод собрания, веселели. Да и как тут не улыбнуться, когда соседка рассказывает, как нашла самогонку покойного мужа в колодце с водой. Или как очередной раз не вспомнить битву Матвея со сверхбоевым соседским петухом.

Мертвые же, точнее, субстанции, которыми они сейчас казались, всем этим воспоминаниям были совсем не рады, и чем дальше заходила беседа поминающих, тем злее и вспыльчивее они становились.

В один миг большой сгусток, темнее прочих, издал пронзительный вопль и остальные субстанции резко активизировались. Они стали яростно хватать гостей за все места своими невидимыми руками в попытке утащить их прочь от могил. Обрушивались на заставленные блюдами столики, заботливо вкопанные родственниками внутри оград, чтобы было удобнее поминать усопшего. Но их руки бессильно проходили сквозь тела и прочие предметы. Повлиять на живость льющихся воспоминаний субстанциям не удавалось, несмотря на все усилия.

А потом тактика обитателей кладбища изменилась. Белесые субстанции увидели или почуяли меня. И поняли, что я их тоже вижу. И слышу.

Что тут началось! Голову наполнили мириады голосов, каждый из которых звучал на своей волне и о своем.

Хотя громче всего звучали требования убрать это непотребство куда-нибудь подальше и не тревожить воспоминаниями о прошлой жизни всех, кто обрел здесь покой. Иначе они, настоящие хозяева этого места, за себя не ручаются.

— Убери их отсюда, — вопила нескладная угловатая субстанция, — иначе прибью вон того, опять перемалывающего, как мы с ним по молодости сено воровали. Пятый год покоя лишает!

На что ему отвечал менее нервный дух:

— Матфей, хорош истерить, никого ты не прибьешь, нет у тебя сил на это.

— Найду, как прибить! К самому Мустафаилу пойду! Он войдет в мое положение.

— Ты че, с ума сошел, — завопил еще кто-то у меня за спиной, — пойдет он к Мустафаилу, шустрый какой. Ну войдет Мустафаил в положение, станет у нас еще больше постояльцев. Ты знаешь, сколько сюда припрется народа почтить память этого придурка? И так каждый год!

Субстанции, осознавая безвыходность ситуации, разом замолчали, а я от офигевания застыла на месте и только переводила взгляд с живых соседей на вот эти сгустки и обратно.

А поминовение тем временем снижало обороты, затихало. Было уже съедена половина привезенного, а выпито и того больше. Дядя взгрустнул, прислонившись к березе, мирно растущей у какой-то могилы с обшарпанными буквами на памятнике, и под проклятия белой субстанции забормотал о чем-то своем.

— Петро, ну что ты опять на могиле Кузьмича развалился, — заворчала на него тетя, — ну-ка вставай!

Дядю долго просить не пришлось, и под ворчание тети он снова переместился за стол.

И тогда белесые субстанции обрушились на меня. Затыкать уши не помогало. Они, казалось, минуя органы слуха, направляли свои требования прямо мне в мозг. А еще этих субстанций было слишком много. Голова зазвенела, и меня впервые в жизни стало укачивать.

Со всех ног, невзирая на вопросительно-недовольный взгляд тети я ломанулась прочь. Следом за мной побежала Дымка, никогда не пропускавшая такие мероприятия из-за лакомств, которые там можно было легко добыть.

Захлопнув дверь своей комнаты, я полезла в интернет, чтобы поскорее загуглить симптомы и понять, что же это было. А Дымка, словно чувствуя, что без ее поддержки мне не обойтись, запрыгнула на мои колени и превратилась в маленький мурчащий комочек.

Интернет беспристрастно выдал ответ — это или шизофрения, или психоз, или иное органическое поражение мозга. А если к этим симптомам добавляется еще и бессонница, тогда точно все хуже некуда.

Было еще альтернативное мнение о потусторонних мирах, соприкасающихся с нашим миром. И что границы тех миров нестабильны, в любой момент может произойти все что угодно.

Альтернативная версия выглядела слишком уж бредово и никакого доверия не внушала. Тем более, критически настроенный мозг требовал фактов.

Воображение, вместо фактов, после всех изысканий тут же подсунуло красочные картинки будней в психбольнице, подсмотренные в интернете. Я так и увидела, как бледной тенью, без единой мысли в голове, под завязку накачанная галоперидолом, шатаюсь по мрачным обшарпанным коридорам богоугодного заведения. Жжжесть… Не надо мне такого.

С той поры мимо психбольницы, расположенной километрах в пяти от дома я проходила с опаской. Иногда, когда настроение было получше, я заглядывала в зарешеченные окна, но ничего существенного рассмотреть за немытыми стеклами так и не смогла.

А вот куда больше не заглядывала ни под каким предлогом, так это на кладбище. Уж слишком сильное испытала я потрясение, до конца жизни хватит.

Прошла еще пара лет, учеба в школе, которая казалось, будет бесконечной, перешла в разряд «ну вот и все». Наступило время задумываться о будущей профессии.

Тетя, приводя меня в ужас, настойчиво предлагала поступать в школу полиции. Я ничего не имела против школы полиции, а вот против медосмотра, который нужно пройти до подачи документов и который включал обязательное прохождение психиатра, — очень даже!

Но тетю было не остановить! Не обращая внимания на мое прохладное, мягко говоря, отношение к ее идее, она развела бурную деятельность.

Собрала все справки из школы, сгоняла в поликлинику и взяла бланк для прохождения медкомиссии поступающему, нашла подходящие для него фотографии и в один ни разу не прекрасный день сообщила, что она все уже сделала. Мне осталось всего-ничего, пройти медкомиссию. Терапевта, окулиста, лора, хирурга и психиатра.

Психиатр нагонял на меня ужас одним своим названием. Он же сразу все увидит. Но тетя была непреклонна. Она была уверена, что лучшей работы для девушки не существует. А еще в полиции много мужчин, замуж выйти — нечего делать!

И вот целый день, бегая от кабинета к кабинету с пачкой бумаг, я прошла всех врачей, кроме одного. Заканчивался медосмотр на первом этаже — в кабинете, расположенном в нише, на которую я раньше не обращала ни малейшего внимания. Вел прием там психиатр-невролог.

Уже стоя под дверью и нервно оглядываясь на собратьев, как я думала, по несчастью, обратила внимание, что никто особо не тревожится и относится к медкомиссии в целом, как к обыденной банальщине.

К этому времени я уже пересмотрела множество фильмов про психиатров и их работу. И книжек тоже прочитала столько, сколько нашла. Особенно понравился «Шопенгауэр как лекарство». А биография и нелюдимый характер последнего понравились еще больше.

Хм, подумала я и решительной походкой занятого человека вошла в кабинет.

Психиатр встретила меня широкой улыбкой, показала на стул и, когда я села, неестественно радостным голосом начала разговор.