Камни

Анна Дрейзер

Камни

Предисловие

12 июня 2024 года, в День России и прямиком накануне своего сорок третьего дня рождения, я ехала поездом, следовавшим по направлению Санкт-Петербург-Белгород. Настроение у меня было, мягко выражаясь, подавленное: во-первых, я терпеть не могу поезда, во-вторых, находиться в регулярно обстреливаемом городе на русско-украинской границе — это был слегка не тот вариант проведения дня рождения, который я бы предпочла. Утешало лишь то, что оставаться долго в Белгороде я была не намерена и обратный билет до Петербурга был уже куплен.

В купе со мной ехала миловидная девушка двадцати лет от роду, чьё имя — так же, как и моё, — начиналось на букву «А». Мы с А. (назовём её так) разговорились, и я узнала, что она едет из Питера в Ясную Поляну Тульской области. А. немного поведала мне о своей семье, и от некоторых моментов у меня случился небольшой шок. В частности — от того, что А. называла свою родную, биологическую мать (которая, надо сказать, почти не воспитывала её, бросив в малолетнем возрасте) словосочетанием «эта дура». Никакого осуждения А. у меня не вызвала: напротив, мне стало жаль эту совсем ещё юную девушку, и я начала размышлять на тему того, как сильно способен обидеть человека другой — по идее должный стать самым близким и родным — человек, чтобы заслужить такое прозвище из его уст. Когда поезд прибыл в Ясную Поляну, А. вышла, и я, как вы, наверное, догадываетесь, больше никогда не видела её.

Пару недель спустя, уже вернувшись из Белгорода в Питер, я просматривала стену одного либфем-паблика в сети ВК и наткнулась на совершенно ужасный пост, в котором автор (нет, не «авторка» — подобные издевательства над русским языком я не поддерживаю и поддерживать не буду) рассказывала ужасную историю из своего детства — о том, как чокнувшаяся мать заставляла её, свою дочь, есть марганцовку, чтобы она умерла. Неадекватная женщина описывала маленькой девочке то, как будут гореть от марганцовки её внутренние органы, и на какой-то миг мне, признаться, стало нехорошо. Буквально к вечеру следующего дня история А. и история девочки с марганцовкой в моём воображении сплелись воедино, и я решила, что хочу об этом написать. Только — я это уже понимала — в моей повести будет не девочка, а мальчик.

Дальнейший сюжет пришёл сам собой. Он начал активно сплетаться в момент моего первого посещения Еврейского кладбища на проспекте Александровской Фермы и продолжал сплетаться дальше — во время прогулок по набережной Смоленки и немного — Невы. Я определённо из тех, кто предпочитает Смоленку Неве. Фонтанка тоже хороша, но Смоленка — моя большая любовь.

Я даже дошла до той стадии, что приехала под дождём на улицу Беринга на Васильевском острове, где по сюжету живёт главный герой Давид Вайсман, и пыталась по ощущениям уловить, в каком именно доме он должен был поселиться.

Имена тоже пришли сами собой. Давным-давно, когда я зачем-то пыталась писать об Америке (в которой никогда не была и теперь, ввиду политических событий, наверное, уже и не буду), у меня были персонажи, носящие подобные имена. Однако эти герои — разумеется — совсем другие.

Вещь эта действительно писалась сама собой, а я просто позволяла ей писаться. Например, я до самого последнего момента не могла понять, кто по профессии главная героиня Каролина Заболоцкая и за каким, простите, чёртом её понесло на могилу профессора Вайсмана.

К счастью, иногда герои хотят и могут сами рассказывать… и рассказывают.

Фразы на идиш записаны в тексте транцкрипцией латинскими буквами. Так читателю будет проще понять, как именно та или иная фраза будет звучать фонетически. На вопрос, нужны ли эти фразы в произведении вообще, я могу дать совершенно чёткий и конкретный ответ: да, нужны. Нужны для создания атмосферы, для большего понимания как внутреннего мира главного героя, так и внешнего мира, который его окружает.

Я хочу выразить искреннюю благодарность своей подруге Наталье Романовой, которая поддерживала меня в этой идее с самого начала и до самых, как говорится, финальных аккордов. Ты лучшая, Натах.

Также хочу от всей души поблагодарить Анну Тарасову, моего главного консультанта по вопросам психиатрии.

А ещё — большое спасибо моим близким за то, что они живы и здоровы.

И — моим кошкам. За то, что они просто есть.

Искренне ваша, Анна Дрейзер,

17.09.2024 г.

Часть первая

1

Всему свое время, и время всякой вещи под небом:

время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное;

время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить;

время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать;

время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий;

время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать;

время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить;

время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.

(Коэлет, 3:5)

— Мам…

Голос кажется чужим, как будто не своим.

Точнее — словно звучащим откуда-то со дна колодца.

— Мам… мама… что ты… что ты…

Голос срывается, дальше он говорить не может.

Не получается.

Не получается — а она продолжает пожирать его своими, ещё совсем недавно ярко-зелёными, а теперь так внезапно выцветшими глазами.

— Маленькое чудовище, — произносит она наконец.

— Мам, почему ты…

— Почему я так называю тебя? — её голос хриплый, теперь — хриплый. А раньше не был. Она смеётся — и этот ужасный, будто звучащий из одной из тех подворотен, где так любит кучковаться пьяная матросня, смех, кажется, проникает в каждую клетку его существа. Он будто бы проникает в мозг — и оттого голова немедленно начинает жутко болеть.

Она просто разрывается.

У него часто бывают такие сильные и внезапные головные боли. Дедушка — отец мамы, который живёт в Ленинграде, — должно быть, вылечил бы эти боли, будь он рядом. Дедушка врач, очень известный. Мама говорила, что он лечит именно тех людей, у которых проблемы с головой. Так что он точно справился бы. Только вот дедушка там, в Ленинграде, а они с мамой и отцом — тут, в Одессе. Дедушка неоднократно предлагал им переехать в Ленинград, но отец всё упирается, потому что у него здесь работа…

Дедушка бы точно помог.

— Ты хочешь знать, почему я так называю тебя? — повторяет мать.

Он вздрагивает. От матери неприятно пахнет. Именно так пахнет от пьяных матросов, которых так много в портовых городах и которых так презирает отец…

Впрочем, отец вообще презирает пьяных.

— Нет… — он качает головой — качает изо всех сил, быстро, отчаянно, чтобы матери даже в голову не пришло объяснять.

Потому что он действительно не хочет знать.

— Я принесу воды, мам, — говорит он и уже поворачивается было, чтобы выйти из комнаты, когда она вдруг резко хватает его за руку.

— Воды? — повторяет она, смеясь. — Воды? — в руке её, откуда ни возьмись, появляется бутылка с какой-то золотистой… водой?

Бутылка открыта. «Вода» пахнет неприятно.

— Выпей со мной, — говорит мать. — Ну же, давай. Или ты… — голос её на мгновение срывается, — …не уважаешь меня? «Почитай отца своего и мать свою», так в Торе говорится! — мать уже кричит, голос её напоминает карканье вороны, и, чтобы его не слышать, хочется заткнуть уши. — Так… в Торе…говорится! — не выпуская из одной руки бутылку, она хватает его другой и отчаянно тащит к себе. — Так… в Торе… говорится… ты забыл, Давид?

Горлышко бутылки оказывается у его рта, он плотно сжимает губы, и тогда мать вцепляется в его челюсть, давя на неё отчаянно, вынуждая открыть рот.

— Почитай мать свою! — вопит она. — Почитай! Почитай!

Ей всё же удаётся разжать его челюсти, в горло попадает обжигающая жидкость, он начинает кашлять.

Мать смеётся.

— Так-то лучше, малыш, — говорит она. — Не нужно спорить с Законом Божьим.

— Ты плохая! — внезапно для самого себя начинает вопить он. Слёзы душат. — Плохая! Я тебя не люблю, и я тебя не почитаю!

Удар по лицу наотмашь едва не сбивает его с ног, но удаётся удержаться, и он снова готов заорать в лицо матери — точнее, тому, во что она теперь превратилась, — что он её не почитает…

— Рахель!

Мать вскакивает, в мутных глазах её, ещё недавно полных ненависти, теперь отчётливо просматривается страх.

— Самуил! Ты… я думала, ты задержишься…

— Vos tut ir?![1] — восклицает отец, будто не веря своим глазам.

— Ikh hob zikh geshpilt mit David…[2]

— Tsi hot ir getrunken koniak![3]

Он хочет что-то сказать, но слова на обоих языках — на русском и идиш — застревают в горле.

— Gey tsu dayn tsimer, David[4], — говорит отец, не сводя с матери своего сурового, сверлящего взгляда.

Ему больше не нужно повторять.

Слёзы по-прежнему душат.

Давид не мог вспомнить того момента из детства, в который его некогда любящая и заботливая мать превратилась в чудовище.

Никогда не мог.

Как ни силился.

Возможно, потому, что это произошло не вдруг, внезапно, в одно мгновение.

Нет.

Мать менялась постепенно.

Сначала она перестала интересоваться играми маленького Давида, затем — его настроением, а после — наконец — и уроками.

То, что она перестала интересоваться уроками, — вот это был уже серьёзный сигнал.

Отец до определённого времени тоже ими не особо интересовался. Он знал, что его сын «способный и учится легко». Этого ему было достаточно.

Но мать была совсем не такой.

Раньше для неё всегда было важно, как успевает её сын.

А теперь не было.

С этого всё началось. Но теперь очень многое было как в тумане.

Многое — но не всё. Тот случай с коньяком он запомнил на всю жизнь.

Потому что после него он окончательно решил: он не любит свою мать.

Какое-то время его детское воображение подбрасывало истории о том, что мать — это не его настоящая мать, её подменили, похитили, и вообще чего только не.

Но в глубине души Давид прекрасно понимал, что это не так.

Это его мать.

Мать, которой он в какой-то момент стал совершенно не нужен.

Не просто не нужен.

Противен.

И — ненавистен.

В Ленинград они всё-таки переехали.

Дедушка — отец мамы — в итоге их уговорил.

Давид думал — точнее, это можно было назвать надеялся — что здесь, в Ленинграде, всё изменится.

И всё действительно изменилось. На какое-то время матери сделалось лучше.

От неё больше не пахло матросом, и она больше не обзывала его чудовищем.

Давид снова надеялся, что то, что творилось, когда они жили в Одессе, никогда больше не повторится.

Но его чаяния были напрасны.

Приступы гнева вернулись. Более того, они стали ещё более сильными.

Однажды во время одного из этих приступов (или, как называл это отец, припадков) приехал дедушка и вывел мать из комнаты, а затем — и из квартиры.

Отец сказал, что маму отправили в больницу.

Спустя какое-то время мать вернулась, но ненадолго.

Вскоре её снова туда отправили.