Гражданин

— Что он сообщил, сэр? — Абрамс даже подался вперед, задавая этот вопрос.

И Дугласу внезапно стало стыдно. От того, что он постоянно подсмеивался над лейтенантом. И от того, что вчера наорал на Дефендера, попавшего в такую неприятную историю. А лейтенант так переживает не из-за того, что его подчиненный влип во что-то и это может испортить его карьеру, а просто потому, что он хороший парень, этот лейтенант. И не надо так было относиться к нему.

У советника даже запершило в горле из-за этого. Чтобы скрыть свое состояние от лейтенанта, Дуглас встал и, достав из холодильника бутылку минералки, налил и разом осушил целый стакан. «А ведь у него тоже голова болит после вчерашнего», — подумал он и, наполнив второй стакан, протянул его Абрамсу:

— На, пей.

— Спасибо, сэр.

— Ну что ты все сэр, да сэр? Мы тут сидим, разговариваем, как два добрых друга, так что отложи свою официальность в сторону, окей?

— Хорошо, сэр.

Дуглас покачал головой: «Нет, этот неисправим». Он прошел в угол комнаты и снова сменил ботинки на тапочки. Теперь это были уже другие ботинки, хоть и начищенные до блеска, но видно, что уже старые и начавшие терять форму. Заметив направление взгляда лейтенанта, Дуглас пояснил:

— Те я выкинул. Все-таки в старых мне удобнее.

Абрамс почувствовал себя виноватым — наверное, по его вине Дуглас выкинул совершенно новую пару:

— Извините, сэр, — он не успел договорить дальше.

Советник, сделав упреждающий жест рукой, прервал его, усмехнувшись:

— Не извиняйся. Если бы не твой вчерашний номер с пакетом, я и дальше мучился бы в них. Зато теперь я доволен — в этих мне легко и комфортно. Так что забудь об этом, окей?

— Хорошо, сэр.

— В общем, слушай дальше. Этот француз, когда пришел в себя, назвал номер телефона. По нему позвонили и уже через двадцать минут приехали, кто, как ты думаешь?

— Кто?

— Управление внешней безопасности — французская разведка.

— И что?

— Вот тебе «и что». DGSE имеет во всех странах Африки, подконтрольных Франции, неограниченную власть. Ходят слухи о том, что в охране президентов обязательно имеется пара-тройка их агентов. И в случае чего, — советник сделал понятный во всем мире жесть, чиркнув себя ладонью по шее.

— Серьезно?

— Да, — ответил Дуглас удивленному лейтенанту. — Оказалось, что и этот француз из DGSE и работал он под прикрытием. Сегодня мне пришлось пообщаться с парой лягушатников, и они сообщили кое-что интересное. Этот их агент внедрился в какую-то преступную структуру. Араб, которому твой сержант сделал харакири окорока, занимал какой-то пост в этой «организации». В тот день они должны были встретиться в той самой комнате с поставщиком оружия, чтобы обговорить свои вопросы. Каким образом рядовой Паркер вместо этого поставщика оказался с ними лицом к лицу? Непонятно, скорее всего, произошла роковая случайность. Что между ними произошло тоже пока неизвестно — француз оказался в состоянии назвать лишь номер телефона. Ну а потом Дефендер услышал крик и бросился на помощь. Его вторжение провалило операцию по захвату крупной банды международных торговцев оружием и свело на нет несколько лет работы агента DGSE.

— И теперь они считают, что мы во всем виноваты?

— Ну не мы с тобой. Хотя, попадись ты им под горячую руку, разбираться не станут. Тебе же не понравилось бы, если бы кто-то без спросу стал шарить в твоем холодильнике? А Дефендер влез к ним в кухню. Вот всех собак, да и кошек тоже, они и повесят на твоего сержанта. Французы уже связались с Парижем, получили инструкции и пообщались с нашим послом. Собственно, поэтому мне и пришлось ехать к ним в посольство. Они предложили сделку: они сохраняют инкогнито своего агента, а мы должны сдать Дефендера, слить его. Просто забыть о нем, как будто его никогда и не существовало. Раз уж столько народу стало свидетелями его подвигов, мы должны позволить судить его за нападение на полицейских, чему местная публика даже окажется рада — далеко не каждый день их судам доводится приговаривать к заключению иностранцев. Взамен же французы посодействуют нашим коммерсантам в получении концессии на добычу фосфатов — они знают, что мы имеем большой интерес к их добыче, ведь эти полезные ископаемые используются при производстве удобрений, лекарств, моющих средств, систем очистки воды. И лягушатники могут с легкостью это сделать, надавив на местных аборигенов. А те, конечно, не откажутся и будут очень рады заключить такую сделку, ведь не вкладывая никаких средств в разработку нового месторождения, местные будут получать хороший доход. Все в выигрыше.

— Кроме Дефендера!

— Да, но кого это волнует?

— Как, сэр? А нас? Нас разве это не волнует? Нашу страну не волнует? — возбужденно закричал Абрамс.

— Тише ты, бунтарь, — ответил разгорячившемуся лейтенанту Дуглас, — здесь замешан большой бизнес, а большому бизнесу нет дела до маленьких людишек.

— Сэр, я вас не понимаю! Как вы можете так говорить? — возмутился лейтенант.

— Поживешь с мое, поймешь, — сердито проворчал советник.

— Но как же так? Это неправильно, — растерянно произнес Абрамс.

— Правильно, не правильно. Не тебе решать, мал еще, — насмешливо ответил Дуглас.

— Извините, сэр, — голос лейтенанта обиженно задрожал, — в прежние времена за такое оскорбление я бы вас на дуэль вызвал! Да я, да я…

Абрамс замялся, потеряв дар речи, видя, что советник совершенно издевательски ухмыляется.

— На дуэль, — насмешливо повторил Дуглас, — на шпагах? Или, может на бананах? Дуэлянт тоже мне нашелся. Молоко еще на губах не обсохло, а туда же, на дуэль! Гусар, Зорро, д`Артаньян. Да я таких дуэлянтов знаешь, где видел?

— Где? — автоматически откликнулся лейтенант, уже еле сдерживающий себя, чтобы не броситься на советника и не начать валять его по полу, мутузя так, чтобы клочья в разные стороны летели.

— Да нигде, — резко ответил советник, — сядь и слушай спокойно.

— Да я…

— Воды выпей, — приказал Дуглас вскочившему на ноги Абрамсу, которого уже трясло от злости. — Успокойся, попрыгал и хватит.

Лейтенант, удивляясь себе, послушно сел на стул и выпил стакан воды, налитый Дугласом. Он не понимал, что происходит, почему советник выводит его из себя, почему всем вокруг вдруг стало наплевать на свободу его сержанта, который не должен быть так наказан. Пульс у него стучал, как бешеный, в ушах шумело, виски словно кто-то сдавливал сильными руками, воздуха не хватало, и потому он даже не заметил, что Дуглас совершенно спокойно продолжает говорить, и он уже пропустил часть фразы:

— … и сказали не мешать, дать возможность туземцам показать лояльность своим покровителям.

— Каким покровителям? — Абрамс начал приходить в себя и уже более внимательно слушал советника, еще минуту назад бывшего его злейшим врагом, а теперь вдруг становившегося учителем, наставником. Он был просто в шоке от таких перемен, но советник заинтересовал его своим вопросом, и лейтенант почти сразу забыл о только что произошедшей перепалке.

— Чтобы это разъяснить, нужно немного углубиться в историю. Ты готов прослушать краткий курс истории становления государственности Того?

Абрамс в недоумении пожал плечами.

— Тогда поехали, — начал Дуглас. — Того в девятнадцатом-двадцатом веке не миновала участь всех африканских стран побывать колонией. Но колониальная история этой республики уходит дальше в прошлое. С пятнадцатого века португальцы вывозили отсюда рабов — ты ведь в курсе того, что еще даже каких-то сто лет назад процветала работорговля? А дальше, в июле восемьсот восемьдесят четвертого Густав Нахтигаль прибыл на побережье по распоряжению канцлера Бисмарка и поднял здесь германский флаг. И тем самым установил протекторат Германии над здешней территорией.

— Как так, стоит просто поднять флаг и все, эта территория уже будет принадлежать тебе? — удивился лейтенант.

— Не совсем, — улыбнулся такой реакции собеседника советник, — формальности были соблюдены. Незадолго до прибытия Нахтигаля германские компании уже успели уговорить вождей народов эве и дуала принять германский протекторат. Нахтигалю, который, кстати, был опытным исследователем Африки, досталась просто официальная часть. Хотя широкой публике было объявлено, что он поехал заключать торговые соглашения. Ну а потом Германия захватила и внутренние территории страны, протекторат над которыми официально закрепила конференция в Берлине.

— Что это за конференция, мы такого вроде бы не проходили? — с интересом спросил Абрамс.

— О, это была большая встреча всех европейских стран, на которой Европа разделила Африку. Нет, конечно, Африка уже была поделена, но на этой конференции был принят один важный документ — Генеральный акт, который официально закрепил за европейскими державами уже колонизированные ими земли. И, кроме того, определил сферы влияния, чтобы они не передрались между собой — ведь каждому, то есть, каждой стране хотелось все больше и больше. И ещё этот Генеральный акт установил принцип эффективной оккупации.

— А это еще что такое? — с ещё большим удивлением задал очередной вопрос лейтенант, внутренне поражаясь тому, как много знает советник об истории Африки и насколько скудны в этом вопросе его собственные познания.

Дуглас, впрочем, без всякой тени насмешки над невежественностью своего собеседника продолжил лекцию:

— Страны, поделившие Африку, договорились о том, чтобы все сырье, все полезные ископаемые, которые будут получены в колониях, были пущены в оборот. А если какая-то страна окажется не в состоянии воспользоваться доставшимся ей куском пирога, то она должна будет допустить на территорию своей колонии более удачливых коллег. Ну а вишенкой на торте стало заявление о полной отмене рабства — это для того, чтобы успокоить аборигенов и тех недовольных, которые протестовали против такого раздела. Хотя, я думаю, что все их недовольство происходило только из-за того, что им самим ничего не перепало.

Дуглас снова налил минералку в стаканы и пододвинул один из них лейтенанту. С удовольствием осушив свой, он продолжил рассказ:

— Вот так весь этот огромный континент с его богатыми природными и людскими ресурсами стал принадлежать Европе. И в нее потекли реки дешевого сырья, которые почти что забесплатно добывали и производили аборигены. Европа жирела и богатела.

Лейтенант с удивлением смотрел на советника — на его глазах государственный чиновник богатейшей страны в мире излагал такие социалистические мысли, что в голову Абрамса закрались подозрения о его симпатиях к коммунистам. Советник же, не обращая внимания на насторожившегося молодого офицера, еще зеленого и не имеющего такого опыта, который приобрел Дуглас за время своей работы, общаясь с разными типами людей, одним из которых можно было говорить одну правду, другим другую, третьим двусмысленные речи, которые можно было понимать как угодно, но только не так, как это было бы невыгодно ему самому, и лишь четвертым то, что думаешь на самом деле, спокойно продолжал:

— Но недолго музыка играла — зажиревшая Европа жаждала изменения сфер влияния. Свои колонии уже не устраивали, собственной территории было мало, хотелось наложить лапу на соседние, а также и границы в самой Европе перерисовать. И тогда началась Первая мировая война, после которой наступил новый передел. Проигравшие империи потеряли свои колонии и территории. Так и Германия потеряла свои колонии, которые достались победителям. Тоголенд во время войны был оккупирован Великобританией и Францией, и вскоре Лондон с Парижем получили мандат от Лиги Наций на управление страной — Лондон над западной частью, Париж над восточной. После нового раздела Африки все на какое-то время успокоилось. Снова дешевая рабсила добывала для старушки Европы дармовые ресурсы. Но были недовольные той сложившейся обстановкой. Желание Германии взять реванш за свой позор, связанный со статусом проигравшей стороны, привело к началу новой войны — Второй мировой. И снова Германии наваляли, и снова она стала проигравшей стороной. И вот после Второй мировой, которая затронула и многие африканские страны, население этих стран стало бороться за свою независимость. Кстати сказать, при активной помощи Советов. И многие страны стали получать эту независимость. Вот и в Тоголенде в пятьдесят шестом году жители провели референдум и Того стала автономной республикой в составе Франции. Западная часть, управляемая Британией получила независимость в пятьдесят седьмом в составе Ганы. В пятьдесят восьмом Франция предоставила Того статус республики, но при этом оставила за собой право контролировать вопросы обороны, внешних связей и финансов. Но какая уж тут независимость, когда твой кошелек фактически принадлежит не тебе? Тут получился вроде бы как родительский контроль, когда у ребенка есть карманные деньги, но он не может их тратить без разрешения опекуна. А опекун, то есть Париж, может и не дать своего соизволения.

Абрамс с интересом слушал захватывающий рассказ советника, сдобренный значительным количество фактов и дат, приправленный его личными рассуждениями и анализами событий и выводящий слушателя на новую ступень осознания истории развития государственности страны, в которой он находился в настоящее время. Его совершенно не интересовали раньше ни история Того, ни уровень жизни ее населения, ни взаимоотношения народа с властью, ни власти со всем остальным миром, как, впрочем, и всех остальных стран черного континента — он просто служил, делал свою работу, выполнял свои обязанности так, как требовали этого Уставы. А после службы смотрел по телевизору фильмы или так же, как и его подчиненные, гулял по городу, наслаждаясь его особенным очарованием. Да что там говорить — многие до сих пор уверены, что Африка — это такая вся заросшая пальмами страна где-то на юге, в которой негры едят кокосы и бананы, и где пасутся слоны и львы. Но лекция Дугласа неожиданно пробудила в лейтенанте живой интерес к тому, что происходит вокруг:

— Так, в конце концов, стала эта страна независимой или нет?

Советник довольно улыбнулся, увидев результат своей просветительской работы — приятно осознавать, что твоя лекция не растворилась в воздухе, а оставила какой-то след в сознании слушателя:

— Да, стала. В шестидесятом году после референдума Того провозгласила независимость и встала на демократический путь развития. Но до сих пор поддерживает тесные связи с Францией.

— Но ведь сейчас у власти Эйадема? И вы же сами сказали, что он захватил власть? Какой уж тут демократический путь развития?

— Да, это так. В шестьдесят седьмом Гнассингбе Эйадема устроил военный переворот, не первый, кстати сказать, в этой стране, и объявил себя президентом.

— А сколько их вообще было?

— Кого? — не сразу поняв, чем интересуется Абрамс, вопросом на вопрос ответил советник.

— Да не кого, а чего. Вы сказали, сэр, что это был не первый переворот.

— Ах, вот ты о чем, — Дуглас вылил из бутылки остатки воды в стаканы и не торопясь прошел к холодильнику. — Да ты пей, не стесняйся, тут с водой проблем нет.

Абрамс последовал указанию своего старшего товарища и, с наслаждением ощущая, как пощипывают горло пузырьки газа, мелкими глотками стал пить приятно освежающую минералку.

— Эйадема участвовал и в первом перевороте, во время которого убили первого демократически избранного президента Сильвануса Олимпио. И этот первый переворот в Того был еще и первым из всех переворотов в странах Африки, получивших независимость! — советник многозначительно поднял вверх палец, давая понять Абрамсу, что это событие стало спусковым механизмом для череды государственных переворотов на всем континенте.

— А из-за чего же произошел переворот? — поинтересовался лейтенант.

— Из-за политики Олимпио, уводящей Тоголезию из-под контроля Франции, — ответил Дуглас.

— Так что же он такого сделал, этот Олимпио?

— Ну например, предложил французской компании, добывающей фосфаты, передать двадцать процентов своих акций республике. Добился такого баланса бюджета, когда об иностранных займах и речь перестала идти. И начал готовить реформу по отказу от франка и введению своей валюты, курс которой был бы привязан к немецкой марке. Можно сказать, что он был таким совершенно независимым политиком, контролировать которого, а, тем более управлять им, было абсолютно невозможно.

— И его решили убрать, — сделал вывод Абрамс.

— Верно, мешающего африканской политике де Голля непокорного Олимпио, образно даже можно выразиться, кормчего, направившего свой корабль подальше от берегов Франции к манящим его Соединенным Штатам, Западной Германии и Британии, Париж решил заменить чрезвычайно лояльным к себе оппозиционером Грюницким.

— А это что за персонаж? — удивленный такой фамилией, столь нетипичной для африканцев, спросил лейтенант.

— А это был преданный Франции политик. Сразу после того, как Париж предоставил Того автономию, он создал первую политическую партию и утверждал, что молодая республика должна тесно дружить с Францией.

— А почему у него фамилия такая?

— Потому, что его матерью была дочь одного из африканский вождей, а отцом — немецкий офицер.

— Разве так бывает? — в очередной раз удивился Абрамс. — Чтобы немец с негритянкой?

Дуглас улыбнулся:

— Бывает, почему бы и нет? У Олимпио, например, папа был бразилец. Ты не забывай, что теорию расовой чистоты нацисты стали проповедовать после прихода к власти Гитлера. А Николас Грюницкий родился в девятьсот тринадцатом. Его отец, поляк по происхождению, служил в германской армии, вышел в отставку и уехал в Тоголенд, который был тогда, если помнишь, немецкой колонией.

— Но тогда, если у него корни немецкие, он должен к Германии тянуться? — ещё больше стал запутываться в хитросплетениях событий Абрамс.

— Твоя ошибка в том, что ты не сопоставляешь события и даты. Этому не учат в школе. Отдельно изучают, даже не изучают, а проходят, я бы даже сказал, пробегают, например, Древнюю Грецию и Древний Рим, совершенно не обращая внимания на то, что развитие Рима связано с расцветом Греции. Забыл, что восточный Тоголенд стал колонией Франции? К тому же его отец умер незадолго до начала войны. Грюницкого воспитали в почитании всего французского, он и учился во Франции, а потом вернулся на родину.

— И сразу занялся политикой? — блеснул свой проницательностью лейтенант.

— Нет. В политику его втянул уже известный тебе Сильванус Олимпио, который женился на его сестре.

— Как все переплетено! — воскликнул Абрамс. — Я не удивлюсь, если и Эйадема окажется их родственником!

— Нет, — усмехнувшись, ответил Дуглас, — Эйадема совершенно другого поля ягода и родней им не приходится.

— Ну и слава богу, — только и нашел, что ответить на это известие Абрамс. — А вы же сказали, что он оппозиционер? Как так получилось?

— Молодец, заметил, — одобрительно изрёк советник. — Грюницкий разошелся с Олимпио во взглядах на отношения с Францией. И чем дальше Олимпио продвигал свою повестку дня, тем больше их пути расходились, и наконец, Грюницкий, после того, как Олимпио получил всю полноту власти и начал избавляться от оппозиции, сбежал в Гану, где находились его родственники.

— Интересно, как это у него в другой стране родственники находились? — в очередной раз, потеряв ниточку, связывающую события и даты, спросил лейтенант.

— Ты опять забываешь про цепочку событий: Британия и Франция поделили Тоголенд на две части. Олимпио даже сначала был за объединение Тоголезии с западным Тоголендом, ставшим частью независимой Ганы, но потом забыл об этом.

— Как все запутано.

— Да, если начать разбираться, много интересного можно узнать. Итак, вернёмся к тому, с чего начали: первый переворот. Как только Сильвануса Олимпио убили, а, кстати, он немного не добежал до нашего посольства, пытаясь получить в нем защиту, так сразу же Грюницкого поставили на его место. Без всяких выборов и голосований. Тот и вернул Парижу его былое влияние на экономический и внешнеполитический курс страны. В Того вернулся начавший было сокращаться в объемах французский бизнес и страна осталась в зоне французского капитала. Не прошло и полгода после назначения Грюницкого президентом, как он подписал с Парижем договор о всеобщем сотрудничестве в сфере обороны, экономики, финансов и образования. По условиям этого договора даже оборону страны взяла на себя французская армия. А что это значит?

— Что?

— Эх, молодо-зелено. Постоянное присутствие в другой стране своих военных позволяет обеспечить постоянный контроль над своими ставленниками, чтобы они не свернули куда-нибудь в сторону от того курса, который им предписан их патронами. Понятно?

— А, да. Если они захотят соскочить…

— Вульгарно, но примерно так. Более мягко можно сказать, что всегда найдется, кому наставить их на путь истинный.

— Извините, сэр.

— Да ничего, все окей. У нас с тобой ведь не светский раут. Так что можешь выражаться так, как думаешь.

— Спасибо, сэр. А вот вы сказали, что у них договор ещё и по образованию. А это каким местом относится к колонии?

— Хороший вопрос. Вижу, ты хочешь вникнуть во все. Вспомни про детство Грюницкого: тоголезец, сын немецкого офицера, родившийся в бывшей немецкой колонии, который по рождению должен был бы, как ты сам заметил, тянуться к Германии, почему-то выбрал сторону Франции. Почему?