Помоги проекту - поделись книгой:
Служивый оказался прав, утверждая, что из всех видов земляных работ сегодня на первом плане сооружение оборонительных бастионов. Оставила свои следы война и на месте древнего стойбища. В одном из раскопов, под крестом из жердей, следы танковых гусениц и отстрелянные унитары. Они валяются вперемешку с черепками посуды производства второго-третьего тысячелетия до нашей эры.
Кальмиусская излучина, куда напротив острова Андрея Первозванного, впадает шустрая Капурка, – бесподобный уголок природы, где человек просто обязан отречься от ненависти, войны, смерти. Но, увы, нет ему и здесь покоя. Чуть выше по течению без передыху бьет пушка боевой машины пехоты, да периодически хлопают минометы.
И все-таки я не упускаю возможности поймать свою жар-птицу. Спускаюсь в старый раскоп и подобранным унитаром принимаюсь ковырять осыпающую стенку. И вот она, удача – к моим ногам вместе с окатышами суглинка падает прилично сохранившаяся рурка, в которой пращуры варили воспетое безымянным автором «Рогнеды» маковое зелье.
Но я возвращаю находку на прежнее место. Пусть дождётся похожую на серую мышку практикантку, которая через решето просеивала историю. Главное, чтобы война ушла из речной излучины раньше, чем отстрелянные унитары в землю. Попробуй потом разберись, как ржавое железо оказалось в одной обойме с доисторическими черепками.
Если война пришла на порог твоего дома, то вовсе не обязательно ездить за репортажами в Солнцево или Седово. Достаточно выйти во двор – и ты уже на работе.
Туман дырявой рогожкой прикрыл уличный фонарь и отдалил громыханье камнедробилок, которое впервые приехавший в мой город человек может принять за шум горного потока. Из сада тянет острой свежестью, пахнет укропом и отсыревшими бутонами циркусов.
Однако скоро сюда могут вломиться снаряды. Они скомкают ароматы летней ночи и заставят умолкнуть созвучные с горными потоками камнедробилки. Мне даже кажется, что я солнечным сплетением ощущаю задранные оглоблями чумацких возов орудийные стволы. А может, это будут танки, чьи дымящиеся остовы я фотографировал в сосновом бору близ Солнцево. Словом, скоро начнётся пытка бомбардировкой, горше которой бывает лишь ее ожидание.
Я не трус, но и не храбрец, а скорее из сорта людей, которым просто лень трястись за сохранность собственной шкуры. Во время предыдущей бомбардировки сунулся было с кошкой на руках в подпол, но та запротестовала, и мы с ней вернулись к телевизору.
Хозяйка обозвала нас «дураками» и осталась там, где полагается находиться в такие минуты рассудительному человеку. Кстати, процесс погружения она проделывает не хуже трюмного машиниста с подводой лодки. Хотя, если честно признаться, позапрошлой ночью даже моя ленивая шкура зачесалась по всей площади. Уж больно близко застучали в саду осколки, а потом стегануло по кронам черешен шипучими брызгами. Утром подобрал пяток ампутированных веток и ограничился визуальным осмотром дома. Как говорят в таких случаях: при ясной погоде нет смысла ремонтировать крышу, а если дождь, то какой же идиот туда полезет.
Сосед Геннадий данную точку зрения не разделяет. Он первым делом задул строительной пенкой пробоины в кровле, а потом явился ко мне с просьбой одолжить лист оконного стекла.
– Забрал к себе мать, думал – здесь поспокойнее, чем на этажах, а вышел полный кабздец. Но откуда же мне было знать, что осколки выберут окно спальни, которую уступил родительнице?
Рассказывает, а сам хохочет, поблёскивая отполированной макушкой, которую бесстрашно подставляет августовскому солнцу, февральским вьюгам и судьбе.
Но другим не до смеха. Шесть домов на моей улице основательно повреждено, с одного смахнуло крышу, под фонарным столбом торчит оперение реактивного снаряда, рядом с перекрёстком воронка. Однако народ, похоже, уже пришел в себя. Возле воронки спорят две соседки, постарше и помоложе.
– Это «Град», – говорит первая.
– Ничего подобного, – утверждает другая. – Установка залпового огня.
Так спорят до тех пор, пока не вмешивается проходивший мимо с листом оконного стекла третейский судья Геннадий:
– То же самое яйцо, только в профиль. Вы бы, гражданочки, аварийной машине дорогу уступили.
Соседки отходят на обочину и взглядами сопровождают машину с электриками до конца улицы, где валяются ампутированные ветки и провода. Парни работают молча и, похоже, не считают, что занимаются героическими делами. А я думаю вот о чём: вернутся бойцы с войны и первым делом потребуют причитающиеся им льготы. А электрики, пожарные, медики «скорой», водопроводчики – все, кто вывозил раненых, тушил пожары, чинил перебитые линии, как всегда, останутся в сторонке.
И действительно, где такое видано, чтобы водопроводчику присвоили статус участника боевых действий? Даже если он пережидал обстрелы в обнимку с трубой, из которой сквозь пробоины хлещет вода.
Словарный запас моих земляков пополнился новым выражением: «Обратка прилетела». Это когда отстрелявшиеся за околицей самоходки уползают в норку, а на город начинают сыпаться гостинцы из ближайшего села. Так вот, обратка сегодня явно задерживается. Или опаздывает.
Чтобы скоротать тягомотный режим ожидания, звоню временно безработному коллеге Фёдору, которому жена поручила присматривать за тёщей:
– Что у тебя?
– Пара «поросят» за селом хрюкнула и пока всё. Зато тёща задрала. Требует, чтобы при ней безотлучно в подвале находился: «Я за тебя перед Ленкой отвечаю». А сама присесть не даёт. Той ночью лупили безбожно, земля дрожит, тёща тоже. Правда, не от страха. Переживает, что кошелёк в летней кухне забыла. Потом посылала за пуховым платком, за валерьянкой, а позже чаю ей возжелалось в срочном порядке. Ну всё. Кажется, началось. Веду драгоценное сокровище в подвал.
Обзваниваю друзей-знакомых из других пригородных сел. Молчат. Значит, и у них началось. Неделю назад с соседом Васильевичем провели эксперимент на предмет прохождения радиоволн между двумя ближайшими подвалами. Доказано – застревают.
Впрочем, обзванивать не обязательно. Можно с сигаретой в пасти устроиться на верхней ступеньке приставной лестницы (мой наблюдательный пункт) и послушать процеженную через рогожку тумана орудийную канонаду.
Фугасы кромсают рогожку и в районе пригородного посёлка. Утром выяснилось, что они разнесли в щепы детсадовское пианино, пяток домов и прикончили свинку с поросятами.
Заполошным эхом отзывается в заброшенных дачах фазан, а минуту спустя ему вторит электровоз. Локомотив притаился в выемке у городского пруда и теперь пережидает обстрел. С подвывом лают псы. Бедные звери, несчастные люди, за какие грехи вам ниспослана бомбардировка, горше которой может быть только её ожидание?
Одно лишь хорошо во всей этой кутерьме – вышел во двор – и ты уже на работе.
Орудийная канонада сотрясает море и вонзившуюся в него кривым когтем Белосарайскую косу – родину полярного капитана Георгия Седова. Её не способны заглушить даже чайки. Их столько много, что, кажется, над заповедником Меотида водят хороводы февральские вьюги. Но сейчас туда лучше не соваться. Во-первых, у пернатых появились птенцы, а во-вторых, можно оказаться в роли дикого кабанчика.
Сравнительно узкое в этом месте море он-то переплыл, однако на косе попал в такой переплёт, что остается только посочувствовать.
– Наши егеря, – смеётся атаман рыбацкой артели Василий Косогов, – сильно удивились, когда в бинокли узрели рябенького зверя. И лишь чуть погодя узнали в нём обычного кабанчика из тех, которые приплывают с сопредельной стороны. Только очень пострадавшего от бомб с начинкой птичьего гуано.
Помимо егерей, косу сторожат доты времён Великой Отечественной. За несколько десятилетий зеленоватые волны теплого моря отшлифовали останки фортификационных сооружений до галечного блеска.
Остальная, большая, часть косы отдана землякам атамана Косогова. Как и далекие предки, они продолжают водить по морю баркасы, чье название – каюки – свидетельствует об издержках профессии. А теперь ещё рыбаки прислушиваются к канонаде, которая гремучей гадиной наползает на их малую родину.
Если человеку колыбельную пело море, то он обречен на скитания. Правда, не каждому жителю Кривой косы удалось, подобно Георгию Седову, войти в историю.
Их подвиги скромнее, а дороги зачастую ограничиваются Таганрогским заливом. Но я не преувеличу, если скажу, что душа каждого земляка полярного капитана подобна альбатросу – птице океанов, которая проводит жизнь над штормовыми волнами.
Извечная страсть к скитаниям порой проявляется самым неожиданным образом. Вроде бы голубятню планировал слепить хозяин, но получилась бочка, с которой Колумбовы матросы высматривали неведомые земли. Построил флигелек, а он – копия рулевой рубки двухмачтовой шхуны «Святой Фока», чьи паруса без следа растворились в безмолвии самого холодного океана планеты.
Что уж говорить о музее полярного капитана и рыбацком стане Косогова. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы обнаружить в этих совершенно разных по назначению строениях признаки морского сословия. Особенно они заметны в здании, под крышей которого дремлет копия затертой во льдах шхуны.
Ещё при первом посещении музея я не мог отделаться от ощущения, что меня пытаются мистифицировать. Открываешь дверь и оказываешься на борту парусника. Пахнет сизальскими канатами и старинными лоциями, чьи страницы солеными пальцами перелистывают корабельные сквозняки.
Впрочем, само здание музея я бы поостерегся считать сугубо сухопутным. Во время тягучих низовок, которые периодически испытывают на прочность кресты старого рыбацкого кладбища, волны пытаются вскарабкаться на крыльцо, и уж совершенно безмятежно они разгуливают по окрестным дворам.
Стойбище Василия Косогова под стать всему остальному. Вытесненное на самый берег корпусами пансионатов, оно кажется ходовым мостиком парохода середины прошлого века. По крайней мере, здесь, окна-иллюминаторы покрываются кристаллами соли.
Голос шторма – это тоже колыбельная. Только для взрослых. Порой она бывает настолько громкой, что заглушает канонаду. Поэтому мы с Василием общаемся на повышенных басах.
– Хорошо, что ты опоздал, – говорит атаман. – Ребята ушли в море за полтора часа до вашего приезда… Не обижайся, но не в обиду будет сказано, при волнении моря в три-четыре балла пассажир на промысле – лишняя обуза, а мне – переживания… Давай, дождемся штиля. А заодно окончания войны. Мы же тебе никогда не отказывали… И потом, в штиль легче обнаружить сорванную с якоря мину и есть время благополучно отвернуть.
Я понял, что имеет в виду атаман. В мелодию моря всё более властно вторгаются чужеродные звуки – гром артиллерийской канонады, рвущийся на подбитом кораблике боезапас. И тем не менее артель, как и прежде, продолжает уходить на промысел.
О войне мы больше не упоминали. Говорили «за рыбацкую жизнь», об оскудении косяков и о море, куда впадают грязные, на манер сточных канав, реки.
Герда – по паспорту охотничья собака, по крови – морское существо. Похоже, и она внемлет колыбельной соленого прибоя. Пытался сманить на прогулку по Кривой косе – куда там. Осталась дожидаться ребят с промысла, чтобы преподнести им в зубах кирпич, используемый в качестве якорницы для мелких снастей. Такая уж у Герды штатная обязанность.
Прогулка не задалась. Куда-то подевались с пляжей куриные боги – камешки с просверленными водой отверстиями, которые сулят удачу нашедшему.
Да и народу не густо. По принципу: чем ниже столбик термометра, тем меньше загорающих. Но, несмотря на холодрыгу, парочка отчаянных дам всё же повстречалась.
Молодайка в облепившем бронзовое тело парео бесстрашно резала литыми коленками прибойную волну. Не испугалась ненастья и гражданка серьезных лет. Правда, ветер с моря она предпочитала принимать спиной. Воистину сказано: у кого глаза – на рассвет, а у кого они на закат.
Сильный же пол был представлен в единственном экземпляре. Топавший пустынным пляжем беспородный пес вдруг сделал поворот на девяносто градусов и, подняв повыше хвост, принялся лакать прибойную пену.
Возвращался вкруговую, окраинными улочками. После недавнего дождя и прохладного антициклона улочки выглядели так, как и должны выглядеть. Рыбачками, которым наконец позволили смыть со смуглых щек аляповатые румяна.
По этому поводу атаман однажды сказал, словно извинился:
– Паскудное дело – превращать рыбацкую слободу в зону отдыха.
Я ничего не ответил. Ни в прошлый приезд, ни сейчас. Просто потрепал по загривку Герду и принялся высматривать с Василием задержавшихся в беспокойном море ребят. А оно продолжало нам петь колыбельную, в которую все настойчивее вплетались чуждые ей звуки войны.
Нашлась пропажа. За четверть часа до полуночи позвонил капитан Виталик, который, как я считал, погиб под волновахским поселком Благодатное:
– Вы велели – если что, звонить в любое время суток.
– Слушаю внимательно.
– Телефон исключается. Расскажу при личной встрече. Сообщите, где и в каком месте можно пересечься?
– Планы на завтра таковы: с утра – Марьинка, село Сигнальное, потом – Старобешево.
– Во второй половине дня буду ждать на посту ГАИ возле Старобешево. Желательно, чтобы вы позвонили на подъезде… Доброй вам ночи, простите за беспокойство.
Пожелание вроде бы от всей души. Но лучше бы капитан позвонил утром, отпала бы необходимость ломать голову над тем, что за секреты такие, о которых нельзя сообщить по мобильнику?
Впрочем, о звонке я вскоре забыл. Когда стреляют, все мыслишки вращаются вокруг этого. Как ни затыкай подушкой звукоприемники, всё равно слышно.
Словом, ноченька выдалась, как всегда, без сна. Поэтому перед отъездом заправляюсь чаем тройной крепости, то же самое советую сделать кормчему.
Однако народное средство действует исключительно на первых порах.
И едва только нашу машинёшку тормознули на блокпосте между Марьинкой и Сигнальным, Вольдемар заявил, что для восстановления сил ему надобно вздремнуть.
– Тридцати минут достаточно? Раньше едва ли управлюсь, – ответил я и попросил изучавшего редакционное удостоверение ополченца свести меня с командиром.
– Фотоаппарат оставьте в машине, – посоветовал ополченец. – Наш старшой все равно откажется позировать. У него семейство в Курахово, а там нацики окопались.
Старшему блокпоста около тридцати, однако шахта уже успела оставить на лице хронические метки. Перехватив мои вопрошающий взгляд, смеётся:
– Перед самой войной теща соизволила в гости пожаловать. Она из села на берегу симпатичнейшей речушки Весела Боковенька… Покатал ее по Донецку, потом приезд отметили, а вечером слышу – тёщенька интересуется у родимой дочурки:
– Чого цэ твий чоловик очи красыть? Вин часом нэ голубый?
– Шахтер он. И то не краска. Угольная пыль. Ее никакое мыло не берет.
Общаемся со старшим блокпоста в блиндаже размером чуть более братской могилы на троих. Только в половину ее глубины. Над головой жиденький накат в один слой, между жердями полиэтиленовая пленка просвечивает. Похоже, парни больше уповают на защиту Богородицы, иконка с ликом которой пришпилена деревянными колышками к земляной, в прожилках корешков пырея, стене.
По словам нового знакомого, образок он подобрал в Славянске рядом с пожарищем. Домишко сгорел, а она уцелела. Наверное, взрывом выбросило через окно. Очистил от копоти и теперь возит с собой.
– Мы тогда отступали, – добавляет старшой. – Но ничего, скоро пойдем вперед, а за компанию с нами и Божья Матерь.
Благодарю за гостеприимство и бужу Вольдемара.
– Будьте осторожны, – предупреждает ополченец. – Мы-то машины в обе стороны пропускаем беспрепятственно, но как вас встретят укропы, они за картофельным полем отаборились, ведать не ведаю.
Встретили без хлеба и солонки, которая должна венчать маковку каравая. Но и без враждебности.
По крайней мере, старший блокпоста, призванный из запаса сержант, без особых колебаний согласился ответить на интересующие меня вопросы. Правда, взамен попросил об одолжении:
– Пусть водитель свозит моих ребят в железнодорожный магазин. Курево на исходе. Ну, а вас приглашаю в хату, чаек поспевает.
«Хата» призванного из запаса сержанта – копия блиндажа ополченцев, с той лишь разницей, что укрыта наполненными черноземом ящиками из-под реактивных снарядов, а иконка Богородицы пришпилена к земляной стене винтовочными патронами.
– Точно такую, – говорю сержанту, – я видел сегодня.
– Наша лучше, – отвечает тот, разливая по солдатским кружкам чай. – Картофельное поле возле нас почти всё утыкано «градинами», но никого не зацепило. Надеюсь, когда пойдём вперёд, она с тем же успехом будет защищать нас.
Я не стал разубеждать сержанта. Грядет час, сам поймет, что перейти иное поле труднее, чем целую жизнь прожить. Да и мысли были заняты другим. Не шли из головы пришпиленные к земляным, с прожилками корешков пырея, стенкам солдатских блиндажей иконки Божьей Матери.
Хотелось бы знать, чью сторону займет она? Дарует победу одним и тем самым погубит других? Или все-таки сумеет образумить тех, кто начал забывать о главной заповеди: «Не убий»?
Добрую половину пути от картофельного поля до Старобешево кормчий развлекал меня рассказом о поездке в железнодорожный магазин:
Поделиться книгой: