Порог чувствительности [сборник litres]

На занятие Женька пришёл не выспавшийся, злой и какой-то необычно для него растерянный. На спящую уже под наркозом Сучонку он старался не смотреть, чувствовал себя предателем и радовался, что в виварий за ней пошёл не он, а Куценко. Рогова уже мылась в предбаннике, потому что именно она захотела быть основным хирургом на первой операции и всё время выспрашивала у него детали операции, а он и не хотел отвечать, и не мог.

Гена боялся вовремя не закончить, поэтому всё время всех торопил. Он даже сам помылся и надел стерильный халат и перчатки, чтобы в случае чего в самые ответственные моменты самому быстро всё показать.

Так, собственно, и получилось. Когда операция была в самом разгаре, и кишечник был уже выделен, Рогова стала так медленно накладывать кишечный анастомоз, путаясь, где надо шить вначале, а где в конце, что Гена потерял терпение и быстренько сшил анастомоз сам.

– Теперь Куценко пусть ушивает рану, а Яковлев переходит к операции на печени.

Женька всё ещё топтался в предоперационной. Не было у него желания ни мыть руки, ни тем более смотреть на себя в зеркало над умывальником, хотя раньше он всегда с удовольствием отмечал, как ловко на его голове сидит медицинский колпак.

– Он ещё не помылся! Геннадий Тихонович, дайте я буду делать желчный пузырь! – вдруг вылез в «предбанник» Самсонов. – Вы мне тоже обещали хорошую оценку поставить!

– Я сам пойду. – Отодвинул его Женя.

Он быстро вымыл руки в тазике с мыльным раствором и, пока мазал пальцы палочкой со спиртом и йодом, думал, какая же скотина этот Самсонов. Только вчера он сам говорил, что ему всё равно какая будет у него оценка, потому что на стипендию сдать эту сессию нереально, а тут вдруг вылез, когда его никто не просил.

Когда он подошёл к операционному столу, Мила уже заняла место анестезиолога и снова «качала» аппарат, а по комнате уже ползли накопившиеся от первой операции пары эфира и закиси азота. Сучонка лежала в простынях в привычной позе с трубкой во рту и с высунутым языком. Женя взял скальпель и от своего же рубца, оставшегося после той, самой первой операции, сделал теперь разрез вбок, вправо. Опять точками показалась кровь, и он, теперь уже почти привычно, наложил зажимы и промокнул рану марлевыми салфетками.

– Давай скорее, Яковлев. Осталось не так много времени, покажи, на что ты способен. – Геннадий Тихонович встал к нему на место ассистента, и ловко помогал, почти не указывая, что и в каком порядке нужно было делать.

Ребята, уже расхоложенные последними занятиями, смотрели не очень внимательно, пользуясь тем, что преподаватель занят и не может следить за ними.

«И на кой чёрт тогда эта операция? Кому она нужна?» – со злостью думал Женька.

Вот он выделил желчный пузырь. Вот он взял его на лигатуры, чтобы отрезать проток и удалить…

– Геннадий Тихонович! – вдруг просунулась в дверь чья-то голова. – Профессор срочно просит к нему зайти!

– Прямо срочно? – Гена с неудовольствием посмотрел на дверь.

– Срочнее некуда! Всех сотрудников зовёт!

– Скажите, иду, – Гена отошёл от стола, содрал с себя перчатки и вышел из комнаты. И в этот момент, Женька даже не понял, как это произошло, острый кончик тоненьких ножниц, которыми он собирался перерезать проток, вдруг скользнул и проткнул стенку желчного пузыря. Прокол был совсем небольшим, но зелёно-коричневатая струйка желчи коварной змеёй поползла по стенке пузыря вниз, в рану. Женька остановился, как в ступоре, и смотрел, как она вытекает.

– Ты чё? Суши скорее! – заорал Самсонов, который всю операцию вертелся сбоку.

Женька прижал марлю, и тем сдавил пузырь. Желчь ещё сильнее стала расползаться по марле.

– Офигеть, – сказал Самсонов. – Это будет желчный перитонит.

Мила приподнялась над шторкой, пытаясь рассмотреть, что происходит. По комнате расползлась зловещая тишина и слышно было только поскрипывание гармошки наркозного аппарата.

Геннадий Тихонович быстро вошёл в комнату, окинул взглядом студентов и подошёл к операционному столу. – У вас всё в порядке?

– Я пропорол желчный пузырь, – сказал Женя. – Случайно. – Он стоял и смотрел на преподавателя поверх маски, не представляя, что дальше делать.

– Оставить вас на минуту нельзя, – Гена быстро пошёл в предбанник и надел новые стерильные перчатки. – Сильно пропорол? – крикнул он оттуда.

Женя только пожал плечами.

– Желчь наружу текла! – крикнул в ответ Самсонов. Наташка Рогова стукнула кулаком Самсонова в спину.

– Ну пропорол, бывает, промывай теперь. Вон физраствор! Быстрее! Промывай и суши! – Гена смотрел рассерженно. Женька совсем растерялся. Он уже не думал теперь о Сучонке, о матери, о том, что его выгонят из института, он видел перед собой только предательскую зелень желчи, стенку пузыря, испачканные марлевые салфетки.

– Да отсеки ты уже этот пузырь! Что ты на него смотришь? Всё равно ведь надо было его удалять! – Гена тоже разволновался. Ну разве ж можно одновременно следить за операцией и слушать «срочные» идеи старого профессора? Вот в результате пропороли пузырь. Хоть собака уже и отработанная, всё равно неприятно… Он машинально взглянул на часы.

– Отсекай, ушивай и заканчивай операцию, – сказал он Жене.

А Сучонка спала и видела во сне, как расплываются на каком-то чёрном небе мозаичные узоры. Они складываются в разноцветные фигуры, распадаются и складываются вновь… И это зрелище было ей уже знакомо и отвратительно. Но где-то там, внутри её существа, зрело знание, что скоро эти картины исчезнут, и тогда она проснётся, и её опять будет тошнить и придёт ужасная боль в животе, но вместе с болью появиться тот, кого она теперь обожала. Он возьмёт её на руки и понесёт в её дом, в её привычную клетку, такие, наверное, есть и у других собак, которых люди на поводках заводят в двери чужих подъездов… И этот человек положит её поудобнее, а потом, когда он снова придёт, он принесёт ей воду и, может быть, вкусные кусочки жареного мяса, и она будет терпеть эту боль, и тошноту, и ночи, когда этот человек уходит, а она остаётся с другими, от которых пахнет чем-то другим, плохим, но всё-таки привычным. И она будет терпеть и ждать, чтобы хоть кто-то пришёл к ней и сказал: «Эх ты… Сучонка…» И это будет самое лучшее, самое нежное собачье имя, которое она знает и которое только и есть на этом свете…

– Геннадий Тихонович, профессор что-то недоговорил, а вы убежали! – недовольно сунулась в дверь та же голова.

– Заканчивай операцию, Яковлев! Понял? – Геннадий, не снимая перчаток, вышел в коридор.

– Женька, а Жень! Женька, слышь, чего хочу сказать… – Сунулся сбоку Самсонов. – Пока Гена ушёл, дай я по-быстрому собаке глаз удалю. Я даже в стерильное одеваться не буду, чтобы быстрее.

– Чего? – Женька даже остановился, перестал ушивать брюшную стенку. – Не понял. Глаз удалять?

– Но собаке-то всё равно ведь уже… Ты же сам ей сделал желчный перитонит. Да и вообще две операции… А я потренируюсь. Я же в окулисты хочу идти. А операция простая, раз-раз – и глаз в таз.

– Вали отсюда! – громко сказал Женька.

– Жень, собака всё равно помрёт. – Непонимающе смотрел на него Самсонов. – Какая тебе разница, с глазом или без?

– Ты чё, не слышал, что я сказал? – Женька был выше Самсонова и сильнее. – Пошёл отсюда, иначе я тебе сам глаз удалю! – И Женька замахнулся на Самсонова зажимом с хирургической иглой.

– Да тише ты… Размахался. Шей давай… Пока ты шьёшь, я уже всё сделаю. – И Самсонов стал подбирать на столике с операционными инструментами подходящий скальпель.

– Самсонов! Я Геннадию Тихоновичу скажу! – Неожиданно встала со своего места Мила. – От возмущения у неё широко раскрылись глаза и огромные загнутые ресницы стали доставать почти до бровей. – Ты тут полезешь со своим скальпелем, а у меня собака проснётся!

– Закончили операцию? – Вошедший Геннадий Тихонович тоже выглядел измученным. – Яковлев, что Самсонов делает у инструментов?

– Не знаю, – сказал Женя и сглотнул слюну. – Сейчас повязку наложу и всё.

– Не надо повязку, – вдруг сказал Гена.

– А как же? – поднял на него глаза Женя и вдруг понял.

– Вот так же, – ехидно сказал Самсонов за его спиной.

– Снимай перчатки, Яковлев. Нормально всё. – Гена посмотрел, как Женька всё равно мажет зелёнкой шов. – Аккуратно ушил. Молодец. – И повернулся в сторону Кочетковой.

– А ты убирай шторку, Мила. Вынимай трубку. Выключай аппарат.

Побледневшая Мила, молча вынула трубку из пасти Сучонки и отошла от стола, отвернулась.

– Самсонов, снимай простыни.

– Можно я её в виварий всё-таки отнесу? Может, она выживет? Я опять за ней ухаживать буду, Ну, пожалуйста, Геннадий Тихонович, – бормотал Женя, ещё на что-то надеясь.

– Не надо, Яковлев. В виварии не могут поместиться все отработанные собаки. Соберись, Женя. Это жизнь.

Самсонов расщёлкивал зажимы, скрепляющие операционные простыни, и Жене казалось, что этот треск сейчас разорвёт ему уши.

– Ну, отойдите, теперь все. – Геннадий Тихонович голой рукой, без перчатки, нащупал на грудной клетке сердце собаки. – Нельзя её больше мучить.

– А вы в сердце будете укол делать? – подскочил опять к нему Самсонов. У него даже глаза загорелись. – А можно я?

– Я сам, – сказал Геннадий Тихонович, набирая в шприц раствор. – Отойди.

Ребята вокруг встали молча.

Он сделал укол. Сучонка так и лежала на столе с закрытыми глазами, но вдруг морда у неё на какой-то миг приподнялась, тело вытянулось и обмякло. И она снова осталась лежать и было странно видеть, как буквально выпорхнула из неё жизнь.

– Положи на место простыню, Яковлев, – сказал преподаватель. – Животное унесут без вас. – И он сам стал развязывал ремни, удерживающие Сучонкины лапы. – На доске объявлений уже вывешен список вопросов к экзамену. Я надеюсь, вы все будете готовы. До свидания.

Ребята расходились медленно, стараясь не смотреть на Сучонку. Женя вышел из комнаты в числе первых.

* * *

Насколько я знаю, сейчас при обучении студентов не используют животных. Я не знаю, хорошо это или плохо. Мне как-то дали посмотреть учебный фильм для первокурсников, изучающих анатомию. Височную кость человека в 3D изображении. Ей-богу, я ничего бы не смогла запомнить, если бы изучала височную кость по этому фильму. Мы столько времени проводили в анатомическом музее, мусоля эту одну из самых трудных костей в черепе человека! Мы изучали её на настоящей кости, распиленной в нескольких плоскостях. Мы крутили её в руках и так и эдак, мы чуть ли не спали с ней до зачёта, мы тыкали её «дырки» раскрученной из скрепки проволокой и запоминали, куда входит внутренняя сонная артерия, где мозговой синус, а откуда выходит и куда движется лицевой нерв. Пригодилось ли мне это в жизни? Да, за много лет несколько раз. Но это были очень важные разы. Из-за них мы всё это и учили. И я тоже вместе со всеми обездвиживала лягушек на кафедре физиологии, оперировала собак на оперативной хирургии и брала кровь из хвостов мышей в студенческом научном кружке.

Женя Яковлев действительно стал хирургом, доктором наук, профессором. Он очень много оперировал. Кое-что из его рассказов мне пригодилось в написании книг. В середине нулевых годов он как-то нелепо погиб в автоаварии в самом расцвете творческих сил. Когда я видела его в последний раз, он мне рассказывал, что в экстренной хирургии одна из самых тяжёлых операций – травмы печени именно в автоавариях. Расползается повреждённая ткань, возникают обильные кровотечения и разрывается желчный пузырь, вызывая разлитой перитонит.

Мила Кочеткова тоже погибла совсем молодой, даже ещё раньше, чем Женька, в самом начале девяностых или в конце восьмидесятых. Говорили, что она очень много работала и не заметила, как у неё самой развился рак.

Судьбу Самсонова я не знаю.

Наташа Рогова переучилась потом на стоматолога, а Танька Веденёва, та самая, которая не успела поесть после занятия, всю жизнь проработала акушером-гинекологом. Невозможно сосчитать, сколько родов она приняла, в том числе, очень сложных.

Геннадий Тихонович и ныне здравствует. Он стал академиком и директором большого научного института. Мы как-то встречались с ним на «Круглом столе» в редакции одного журнала. Он стал похож на бизона – широкий крепкий лоб с лысиной, покрытой рыжеватой щетиной вместо каштановых волос и всё те же голубые, умные глазки. Он по-прежнему очень модно одет. Меня он не узнал, а я не стала напоминать ему, что когда-то была его студенткой. В зачётной ведомости приложения к диплому у меня стоит пять по его предмету.

Сучонка в реальности никогда не существовала, хотя на самом деле таких или похожих сучонок был миллион.

Непредвиденное обстоятельство

Она пришла ко мне на приём в сером брючном костюме. Этот серый цвет очень ей шёл. Она села напротив меня в моём тогдашнем крошечном кабинетике, спокойно сложив на коленях руки. Было видно, что мой возраст её несколько смутил, но она пришла по рекомендации – недавно я помог её хорошим знакомым, и поэтому она решила мне довериться. Речь её была без малейшего налёта фальши или экзальтированности. Время от времени она останавливалась и вопросительно взглядывала на меня, но я её не перебивал. Мне нужно было, чтобы она выговорилась.

Свою проблему Анна изложила в нескольких коротких предложениях.

– Я часто читала в романах, – сказала она, – «разум её помутился от любви» или «она задрожала от страсти». Мне уже больше тридцати, но я никогда не дрожала от страсти и не ходила как пьяная от любви. Я бы хотела понять, все эти разговоры и писанина о страстях человеческих – сплошные выдумки и все только притворяются, что испытывают такую любовь, или другие люди могут чувствовать по-настоящему, а мне это не дано. Тогда я хотела бы устранить этот недостаток.

– Разве сейчас вам плохо живётся? – спросил я. – Страсть часто приносит несчастье. Зачем усложнять себе существование?

– Вы правильно сказали – существование. Говорят, нет жизни без любви. Я хочу испытать это чувство.

– Вы никогда не влюблялись? – спросил я. – А в детском саду? В школе? Маму с папой любили?

– Отец мой был директором небольшого предприятия. Мама – фабричной девчонкой из провинции. Она отца боготворила. Отец же, как я сейчас вспоминаю, был раздражительным, неумным, неласковым человеком. Всё время орал, а когда выпивал – становился ещё более неприятным. Но меня воспитывали, как девочку из «приличной» семьи. Я была хорошо одета, меня учили музыке, языку… Но я не испытывала к родителям благодарности – родись на моём месте другая девочка, они точно также кормили бы и одевали её. В детский сад я не ходила, и школьные подруги почти все мне не нравились. Была среди них одна – поинтереснее, чем другие, но всё равно она всё время думала о мальчиках.

– Вы замужем?

– Да.

– Вы не любите своего мужа?

– Я хорошо к нему отношусь.

Муж Анны был симпатичным и славным мужчиной. Детей у них не было. Он зарабатывал вполне приличные деньги для их небольшой семьи. Но Анна работала – переводчиком в техническом издательстве. Ей было скучно сидеть дома и заниматься хозяйством.

– Не буду врать, – сказала она, – что я не ценю свою удобную жизнь, но я хочу понять – можно ли было действительно любить этого мужлана, моего отца, или моя мать тоже всю жизнь притворялась? Знаете, мне кажется, что я сейчас живу, как бы наблюдая жизнь через серую пыльную ткань. Как из мешка. Но ведь говорят, что любовь даёт жизни яркие краски. Вы не поверите, но я даже голода никогда не испытываю. А говорят, что с возрастом чувства притупляются всё больше.

– Чаще бывает наоборот, – сказал я. – Многие люди именно к старости начинают ощущать всю полноту жизни. Что же касается женщин, то именно после сорока пяти многие из них пускаются в рискованные авантюры.

– До этого возраста мне ещё далеко, – сказала она, и по твёрдости её интонаций я понял, что она не собирается отступать.

Я начал с ней работать. Мне стало интересно. Встречаются пациенты – разумные, уравновешенные натуры. Если бы Анна была из них – я не стал бы рисковать своей репутацией начинающего, но подающего надежды, психотерапевта. Но в ней угадывалась страстная женщина. Худоба, быстрота реакций, блеск серых глаз – я всеми способами старался выманить любовь из глубин её подсознания.

Сначала я решил, что дело в сексуальной неудовлетворённости. Я задал ей несколько вопросов. Она посмотрела на меня с холодным презрением.

– Я читаю журналы о здоровье. Естественно, будь у меня такие проблемы, я в первую очередь постаралась бы отрегулировать эту сферу. Но в этом смысле у меня проблем нет. Мой муж тонкий и понимающий человек. Я не могу сказать, что обожаю его, но в интимные минуты у меня всё происходит, как надо.

На это было мне нечего сказать, если только она не врала. Но она не врала. Потом я сам мог убедиться в правдивости её слов. Однажды она не пришла на приём, а я, обнаружив, что безумно о ней скучаю и целыми днями думаю только о ней, полетел встречать её возле работы и признался ей, что потерпел полное фиаско – вместо того, чтобы научить любить её, я влюбился сам.

Мы стали близки.

Я жил тогда в обшарпанной съёмной комнатушке, зато в центре. Она приходила ко мне. В минуты, когда глаза её, покрасневшие и замутнённые, закрывались от физического наслаждения, а сердце стучало так, что я слышал его биение сквозь нежные обручи рёбер, разум её оставался неподверженным чувствам. Вскоре она равнодушно зевала, и если не засыпала ненадолго, повернувшись ко мне спиной, то быстро вставала и уходила, никогда не оставаясь ночевать.

– Во-первых, мне нужно хорошо выспаться, а у тебя неудобная постель. А во-вторых, муж будет меня искать по моргам и больницам. Это нехорошо, если я потом заявлюсь домой.

Я проверял её на отношение к детям, животным. Она без умиления смотрела на пушистые комочки. У Анны никогда не было домашнего любимца.

– Взять на себя заботу о чужой жизни! Это слишком ответственно. А если вдруг котёнок умрёт?

– А если ты не возьмёшь его, вечером его наверняка утопят.

– Но не я же в этом буду виновата. Кроме того, неизвестно, что для этого существа в самом деле лучше – быстро окончить свою ещё неясную жизнь в ведре с холодной водой или познать все испытания: голод, холод, побои, злость… И всё равно потом умереть где-нибудь на чердаке или под забором.

– Но, если ты возьмёшь его сейчас – он получит уютный дом, заботу, ласку… Скорее всего, ты бы к нему привязалась.

– Нет-нет. Чем он лучше других? Как я могу выбирать между ним и оставшимися, что сидят в той же коробке? Если я выберу одного, я возьму функцию Всевышнего. Почему вот именно этому я должна буду подарить счастье? Кроме того, у кошек бывает лишай.

Однажды я заманил её в детский дом. Будучи студентом, я подрабатывал там. Вид детей, имеющих казённые пищу и дом, всегда вызывал во мне чувство вины и сожаления. Я привёл туда Анну с меркантильной целью. Она была не против перевести детскому дому деньги. Я познакомил её с заведующей и провёл по комнатам.

– Хорошо, что у меня нет детей, – сказала она спокойно, когда в банке мы закончили все финансовые дела.

– Почему? – спросил я, хотя уже догадывался, что она ответит.

– Несправедливо холить и лелеять единственного ребёнка, когда другие живут в таких условиях.