Помоги проекту - поделись книгой:
Мы уже отметили один любопытный факт: хотя знание в нашей современной цивилизации играет более значительную роль, чем в былые времена, не наблюдается никакого соответствующего этой роли прироста власти тех, кто этим новым знанием обладает. Хотя электрик и телефонист делают какие-то странные вещи, чтобы повысить уровень нашего комфорта (или понизить его), мы не относимся к ним так же, как к знахарям, и не думаем, что они могут метать в нас молнии, если мы вдруг чем-то им не потрафим. Причина такого положения дел заключается в том, что научное знание, пусть и сложное, не является таинственным, оно открыто всякому, кто решит приложить определенные усилия к его изучению. Следовательно, современный интеллектуал не внушает ужаса, он остается всего лишь служащим, и не считая немногочисленных случаев, таких как пример архиепископа Кентерберийского, он не смог унаследовать того блеска, который наделял властью его предшественников.
Истина заключается в том, что уважением, которым потчевали ученых, удостаивалось не истинное знание, но предположительное обладание магическими способностями. Наука же, действительно знакомя людей с естественными процессами, уничтожила веру в магию, а потому и уважение к интеллектуалу. Поэтому получилось так, что, хотя люди науки – главная причина тех качеств, которые отличают наше время от былых эпох, причем своими открытиями и изобретениями они оказали безмерное воздействие на ход событий, они как индивиды не обладают той репутацией мудрецов, которая в Индии может быть у голого факира или в Малайзии у знахарей. Интеллектуалы, видя, что в силу их собственной деятельности их престиж от них ускользает, впадают в недовольство современным миром. Если недовольство не так велико, они обращаются к коммунизму; те же, кто разочаровались полностью, замыкаются в своей башне из слоновой кости.
Развитие крупных экономических организаций произвело новый тип могущественного индивида – им является, как говорят в Америке, «директор» или «управляющий». Типичный «директор» производит на других впечатление, поскольку они видят в нем человека быстрых решений, проницательности и железной воли; у него должна быть квадратная челюсть, поджатые губы и привычка к быстрой и отрывистой речи. Он должен уметь внушать уважение равным и уверенность – подчиненным, которые и сами далеко не ничтожества. В нем должны сочетаться качества великого полководца и великого дипломата – безжалостность на поле боя и способность к ловким уступкам в переговорах. Именно благодаря таким качествам люди приобретают контроль над важными экономическими организациями.
В демократической стране политическая власть обычно принадлежит людям того типа, который существенно отличается от трех рассмотренных нами на данный момент. Политик, если он вообще стремится к успеху, должен уметь завоевать доверие своей политической машины, а потом вызвать определенный энтузиазм в электоральном большинстве. Качества, необходимые на двух этапах этого пути, не совпадают друг с другом, и многие люди обладают одним качеством, но не обладают другим. Среди кандидатов в президенты США довольно часто встречаются люди, которые не могут взволновать воображение обычной публики, хотя они и обладают умением перетягивать на свою сторону партийных менеджеров. Как правило, такие люди терпят поражение, однако партийные менеджеры его не предвидят. Иногда, однако, партийная машина способна принести успех человеку без «магнетизма»; в подобных случаях она довлеет над ним и после его избрания, и на самом деле он никогда не получает реальной власти. Иногда же, напротив, человек способен создать свою собственную машину; примеры – Наполеон III, Муссолини и Гитлер. Но чаще действительно успешный политик, хотя он и использует уже существующую партийную машину, в конечном счете может взять ее в свои руки и подчинить своей воле.
Качества, которые определяют успешного политика в демократической стране, разнятся в зависимости от характера эпохи; они различаются в спокойное время и в период войны или революции. В спокойное время человек может добиться успеха, произведя впечатление солидности или здравомыслия, однако в момент возбуждения требуется нечто большее. В такие времена нужно быть впечатляющим оратором – но не обязательно быть красноречивым в традиционном смысле слова, поскольку Робеспьер и Ленин не были красноречивы, но были ораторами решительными, страстными и смелыми. Страсть может быть холодной и контролируемой, однако она должна быть и ее должны ощущать. Во времена возбуждения политику не нужна сила рассуждения, оценка безличных фактов или крупица мудрости. Он должен обладать способностью убеждать толпу в том, что ее страстные желания действительно осуществимы и что он благодаря своей непреклонной решимости – именно тот человек, который претворит их в жизнь.
Наиболее успешными демократическими политиками становятся те, кому удалось уничтожить демократию и стать диктаторами. Это, конечно, возможно лишь в определенных обстоятельствах; никто не смог бы добиться этого в Англии XIX века. Но когда это возможно, требуется высокая степень тех же качеств, что требуются от демократических политиков в целом, по крайней мере во времена возбуждения. Ленин, Муссолини и Гитлер обязаны своим вознесением демократии.
Как только диктаторская власть установлена, качества, благодаря которым человек может стать наследником мертвого диктатора, становятся совершенно не теми, благодаря которым была исходно создана диктатура. Подковерные игры, интриги и придворный фаворитизм – вот наиболее важные методы, применяемые, когда наследственный принцип не работает. По этой причине после смерти своего основателя диктатура существенно меняет свой характер. А поскольку качества, благодаря которым человек может унаследовать диктаторскую власть, не столь впечатляющи, как те, посредством которых был создан сам этот режим, велика вероятность неустойчивости, дворцовых переворотов, а также перехода к какой-то другой системе. Однако сегодня люди надеются на то, что современные методы пропаганды могут успешно противодействовать этой тенденции, подогревая популярность главы государства, так что ему самому не нужно демонстрировать популярных качеств. Пока, однако, невозможно сказать, в какой мере такие методы окажутся успешными.
Существует одна определенная форма власти индивидов, о которой мы пока не упомянули, а именно закулисная власть – власть придворных, интриганов, шпионов, знатоков закулисных игр. Во всякой большой организации, где люди, управляющие ею, обладают значительной властью, всегда есть другие, менее заметные люди, которые приобретают влияние на руководителей, используя свои личные методы. Мастера закулисных игр и партийные боссы относятся к одному и тому же типу, хотя их техники могут быть разными. Без лишнего шума они ставят своих друзей на все ключевые позиции, а потому со временем обретают контроль над организацией. В диктатуре, не являющейся наследуемой, такие люди могут надеяться унаследовать власть в случае смерти директора, но обычно они предпочитают не выходить под свет рампы. Это люди, которые любят власть больше славы; часто они не слишком общительны. Порой они, подобно евнухам в восточных монархиях или любовницам короля, по той или иной причине не могут официально получить властные посты. Их влияние оказывается наибольшим в тех случаях, когда номинальная власть является наследуемой, и наименьшим – когда она является наградой за личное умение и энергию. Такие люди, однако, даже в самых современных формах правления непременно добиваются значительной власти в тех областях, которые обычный человек считает таинственными. В наше время наиболее важными из них является монетарная и внешняя политика. Во времена кайзера Вильгельма II барон Гольштейн (постоянный глава немецкого министерства иностранных дел) обладал огромной властью, хотя и не появлялся на публике. Мы не можем сказать, насколько велика власть штатных чиновников британского министерства иностранных дел, поскольку, чтобы это узнать, понадобятся документы, которые станут доступными только для наших детей. Качества, необходимые для закулисной власти, существенно отличаются от тех, что нужны для всех остальных ее разновидностей, и, как правило, хотя и не всегда, это качества достаточно неприглядные. Система, отдающая много власти придворному или знатоку закулисных игр, в целом поэтому не может быть той системой, которая бы работала на общее благополучие.
4
Священническая власть
В этой и следующей главах я предлагаю рассмотреть две формы традиционной власти, которые играли наибольшую роль в прошлом, а именно священнический и царский авторитет. Сегодня оба в какой-то мере утратили свое величие, и, хотя опрометчиво было бы утверждать, что они никогда не возродятся, их закат, будь он окончательным или временным, позволяет изучать оба этих института с полнотой, которая недостижима с теми формами власти, которые пока еще вполне могущественны.
Священники и цари, пусть и в зачаточной форме, существуют даже среди наиболее примитивных обществ, известных антропологам. Иногда обе функции соединяются в одном человеке. И такое случается не только среди дикарей, но и в весьма цивилизованных государствах. Август в Риме обладал титулом «Pontifex Maximus», а в провинциях его считали богом. Калиф был главой мусульманской религии, но также главой государства. Микадо в настоящее время обладает схожим статусом в синтоистской религии. Среди царей наблюдалась устойчивая тенденция утрачивать свои секулярные функции из-за самой их святости, а потому превращаться в священников. Тем не менее в большинстве мест и времен различие между священником и царем было очевидным и определенным.
Наиболее примитивной формой священника является знахарь, у которого две способности, называемые антропологами религиозной и магической. Религиозные способности зависят от покровительства сверхъестественных существ, тогда как магические считаются естественными. Но в нашем контексте это различие не представляется важным. Важно то, что знахарь считается – в силу будь то магии или религии – способным приносить пользу или вредить другим людям, причем его способности не присущи всем и каждому. Предполагается, что какую-то магию могут практиковать и простолюдины, однако магия знахаря сильнее. Когда человек заболевает, или когда с ним происходит несчастный случай, причиной считается злая магия врага, однако знахарь знает способы снять проклятие. Так, на островах Дьюк-оф-Йорк знахарь, выяснив путем прорицания причину болезни пациента, берет в руки комок тины и зачитывает магическую формулу:
Тина изгнания. Изгоняю осьминога; изгоняю змею тео; изгоняю дух Ингиет (тайного общества); изгоняю краба; изгоняю водную змею; изгоняю змею боливо; изгоняю питона; изгоняю собаку кайя. Тина изгнания. Изгоняю жижу; изгоняю ползучее растение; изгоняю То Пилана; изгоняю Вуву-Тавур; изгоняю Тумбал. Утопили их в глубине моря. Пар поднимется, чтобы держать их вдали; тучи поднимутся, чтобы держать их вдали; темнота воцарится, чтобы держать их вдали; сами себя утянут в глубину моря[11].
Не следует предполагать, что эта формула обычно остается бездейственной. Дикари гораздо более подвержены внушению, чем цивилизованные люди, а потому их болезни очень часто и вызываются, и излечиваются именно этой причиной.
По словам Риверса, в большинстве районов Меланезии человек, лечащий болезни, является колдуном или священником. Видимо, в этих регионах нет четкого различия между знахарями и всеми остальными, и некоторые простые лекарства могут использоваться каждым. Однако
те, кто сочетают медицину с магическими или религиозными ритуалами, обычно приобретают свое искусство в процессе особой инициации или особого обучения, причем в Меланезии такое знание должно покупаться. Наиболее полное обучение в той или иной отрасли медико-магического или медико-религиозного искусства может стать доступным для ученика, если только он заплатит учителю деньги[12].
Отправляясь от этого начального положения, легко представить развитие четко обособленной касты священников, обладающей монополией на важнейшие магические и религиозные способности, а потому обладающей значительным авторитетом в глазах общества. В Египте и Вавилоне их власть оказалась больше, чем у царя, когда они вступили с ним в конфликт. Они нанесли поражение «атеистическому» фараону Эхнатону и, видимо, коварно помогли Киру завоевать Вавилон, поскольку их собственный царь склонялся к антиклерикализму.
Греция и Рим представляли собой особый для античности случай, поскольку в них царила почти полная свобода от священнической власти. В Греции религиозная власть, хотя она и существовала, сосредотачивалась в оракулах, особенно в Дельфах, где пифия впадала в транс и давала ответы от лица Аполлона. Но ко временам Геродота было хорошо известно, что оракула можно подкупить. И Геродот, и Аристотель рассказывают о том, что Алкмеониды, знатный афинский род, изгнанный из города Писистратом (умер в 527 году до н. э.), заручились поддержкой Дельф, подкупив их, против сыновей Писистрата. Свидетельство Геродота довольно любопытно, он говорит, что Алкмеониды «во время пребывания в Дельфах подкупили Пифию деньгами, чтобы она всякий раз, как спартанцы вопрошали оракула, по частному ли делу или от имени государства, возвещала им [волю божества] освободить Афины. Получая постоянно одно и то же изречение, лакедемоняне наконец отправили войско во главе с Анхимолием, сыном Астера, человеком, весьма влиятельным в городе, изгнать Писистратидов из Афин (хотя спартанцы находились с Писистратидами в самой тесной дружбе). Ведь они считали веление божества важнее долга к смертным»[13].
Хотя Анхимолий потерпел поражение, вслед за ним была отправлена более мощная экспедиция, Алкмеониды и другие изгнанники вернули себе власть, а Афины снова получили то, что называлось «свободой».
В этом рассказе есть несколько примечательных черт. Геродот был человеком богобоязненным, совершенно лишенным всякого цинизма, и он высоко оценивает спартанцев, послушавшихся оракула. Однако он предпочитает Спарте Афины, а в афинских делах выступает против Писистратидов. Тем не менее он указывает на то, что именно афиняне ответственны за взятку, причем никакого наказания не обрушилось ни на эту успешную партию, ни на пифию за их нечестивость[14]. Алкмеониды играли важную роль и во времена Геродота; собственно, наиболее известным из них был его современник Перикл.
Аристотель в своей книге «Афинская полития» представляет эту сделку в еще менее выгодном свете. Храм в Дельфах был уничтожен огнем в 548 году, а средства для его восстановления собирали по всей Греции Алкмеониды. Они – как признает Аристотель – использовали часть собранных средств для подкупа пифии, а выплату остальных средств поставили в зависимость от свержения Гиппия, сына Писистрата, что позволило им перетянуть Аполлона на свою сторону.
Несмотря на подобные скандалы, контроль оракула в Дельфах оставался вопросом настолько большой политической важности, что мог стать причиной серьезной войны, названной в силу ее связи с религией «священной». Но впоследствии открытое признание того факта, что оракул подчиняется политическому контролю, подтолкнуло к распространению свободомыслия, которое в итоге позволило римлянам, не совершая святотатства, разграбить греческие храмы, лишив их почти всего богатства и авторитета. Такова судьба большинства религиозных институтов – рано или поздно они начинают использоваться смелыми людьми для мирских целей, а потому они уничтожают то самое благоговение, от которого зависит их власть. В греко-римском мире этот процесс был более гладким и прошел без тех потрясений, что бывали в других частях света, поскольку религия там никогда не обладала той же силой, что в Азии, Африке или средневековой Европе. В этом отношении единственной аналогией Греции и Риму представляется Китай.
До сего момента мы занимались только религиями, пришедшими из глубокой древности, историческое происхождение которых неизвестно. Однако почти повсюду им на смену пришли религии, созданные их основателями; единственные важные исключения – синто и брахманизм. Начала старых религий, а также тех, что антропологи встречают у современных дикарей, совершенно неизвестны. Как мы отметили, у наиболее примитивных дикарей не существует четко выделенной касты священников; похоже, что первоначально священнические функции были прерогативой стариков, особенно тех, что казались мудрыми или владеющими искусством черной магии[15].
С развитием цивилизации во многих странах чиновники стали все больше обособляться от остального населения, приобретая все больше власти. Будучи хранителями древней традиции, они консервативны, тогда как в качестве обладателей богатства и власти они начинают проявлять все больше враждебности или безразличия к личной религиозности. Рано или поздно вся система ниспровергается последователями того или иного революционного пророка. Будда, Христос и Мухаммед – наиболее важные в историческом плане примеры. Власть их последователей сначала была революционной и только постепенно стала традиционной. В этом процессе они обычно поглощали значительную часть старой традиции, которую в формальном смысле когда-то свергли.
Новаторы – религиозные и светские – по крайней мере те, кто добился действительно долговременного успеха, апеллировали, насколько могли, к традиции, и делали все, что только можно, чтобы минимизировать элементы новизны в своих системах. Обычный план – изобрести более или менее вымышленное прошлое и сделать вид, что ты восстанавливаешь институты этого прошлого. Во Второй книге Царств (глава XXII) нам говорят, что священники «нашли» Книгу Закона, а Царь заставил «вернуться» к соблюдению ее положений. Новый Завет апеллировал к авторитету Пророков; анабаптисты – к Новому Завету; английские пуритане в секулярных вопросах апеллировали к гипотетическим институтам, существовавшим в Англии до Нормандского завоевания. Японцы в 645 году «восстановили» власть микадо; а в 1868 году – конституцию 645 года. Многие бунтовщики начиная со Средневековья и заканчивая 18 брюмером «восстанавливали» республиканские институты Рима. Наполеон «восстановил» империю Карла Великого, но это восстановление казалось уж слишком театральным трюком и не смогло произвести впечатления даже в ту, риторически настроенную эпоху. Это лишь несколько случайно выбранных иллюстраций того уважения, которое даже величайшие новаторы питали к силе традиции.
Наиболее сильной и важной из всех священнических организаций, известных истории, является католическая церковь. В этой главе я занимаюсь властью священников лишь в той части, в которой она является традиционной; поэтому я не буду рассматривать ранний период, когда власть церкви была революционной. После падения Римской империи церкви удалось выступить в качестве представителя
Первые шесть столетий после вторжения варваров западная церковь не могла спорить на равных с беспокойными и страстными германскими королями и баронами, которые правили в Англии и Франции, Северной Италии и христианской Испании. Причин этому было несколько. Завоевания Юстиниана в Италии на какое-то время сделали из папства византийский институт, значительно уменьшив его влияние на Западе. Высшее духовенство набиралось, за немногими исключениями, из феодальной аристократии, к которой они были гораздо более близки, чем к далекому и чуждому Риму, вмешательство которого лишь раздражало. Низшее духовенство было невежественным и в основном семейным, а потому было больше обеспокоено передачей своих владений детям, чем борьбой за дело церкви. Поездки и путешествия были столь сложны, что римская власть не могла дотянуться до далеких королевств. Первым эффективным правлением, охватившим значительную территорию, стала власть не папы, но Карла Великого, которого все его современники ставили безусловно выше папы.
После 1000 года, когда выяснилось, что ожидавшегося конца света не будет, началось быстрое развитие цивилизации. Контакты с маврами в Испании и Сицилии ускорили развитие схоластической философии. Норманны, которые столетиями оставались грозными пиратами, в Испании и Франции выучили все, чему их мог научить тогдашний мир, и стали силой порядка и религии, а не беспорядка; кроме того, они поняли, что папский авторитет полезен для легитимации их завоеваний. Благодаря им церковная Англия была впервые полностью подчинена власти Рима. В то же время и император, и король Франции сталкивались с огромными трудностями в попытках управлять своими вассалами. Именно в этих обстоятельствах государственные умения и неутомимость Григория VII (Гильдебранда) стали основанием для роста папской власти, продолжавшегося два следующих столетия. В этот период мы обнаруживаем ярчайший пример священнической власти, который я рассмотрю подробнее.
Великие дни папства, которые начинаются с вступления на престол Григория VII (1073), продлились до установления папства в Авиньоне Климентом V (1306). Победы папства в этот период были завоеваны оружием, которое можно считать «духовным», то есть суеверием, а не силой меча. Все это время папы в мирском смысле зависели от милости римской толпы, которой заправляли не слишком надежные римские аристократы, причем, что бы ни думал весь остальной христианский мир, Рим никогда не питал никакого почтения к понтифику. Великий Гильдебранд сам умер в изгнании; однако он приобрел и реформировал власть, которая могла поставить на место даже величайших из монархов. Хождение в Каноссу, хотя его непосредственные политические следствия были выгодны императору Генриху IV, стало символом последующих эпох. Бисмарк в период
Понтификат Григория VII стал кульминацией важного периода церковной реформы. Раньше император стоял безусловно выше папы и нередко именно ему принадлежало решающее слово в выборе папы. Генрих III, отец Генриха IV, низложил Григория VI за симонию и поставил на его место германского папу Климента II. Однако Генрих II не находился в конфликте с церковью; напротив, он был человеком богобоязненным и поддерживал связи с наиболее ревностными церковниками своего времени. Реформаторское движение, которое он поддержал и которое было доведено Григорием VII до победы, было в основном направлено против заражения церкви феодализмом. Короли и дворяне назначали архиепископов и епископов, которые сами, как правило, принадлежали феодальной аристократии, а потому видели в своих постах вполне светское приобретение. В империи наиболее могущественными людьми после императора первоначально были чиновники, которые получали земли благодаря своим официальным постам; однако к концу XI века они стали наследственной знатью, владения которой передавались потомкам. Существовала опасность, что нечто подобное случится и с церковью, особенно в более низком слое приходского духовенства. Реформаторская партия в церкви громила близкие друг к другу прегрешения симонии и «конкубината» (так называли брак священников). В своей кампании ее сторонники показали немалое упорство, смелость и преданность, а также вполне мирскую мудрость, благодаря своей набожности они получили поддержку от мирян, а своим красноречием завоевали народные собрания, которые первоначально были настроены враждебно. Например, в Милане в 1068 году св. Петр Дамиани призвал духовенство подчиниться реформаторским декретам Рима; вначале его слова вызвали такой гнев, что его жизни угрожала опасность, но в конечном счете он одержал победу, и выяснилось, что все миланские священники поголовно, начиная с архиепископа, виновны в симонии. Все они сознались и пообещали в будущем подчиняться Риму; на этих условиях им сохранили сан, однако было ясно показано, что за будущие преступления их не помилуют.
Целибат духовенства был одной из главнейших забот Гильдебранда; чтобы добиться этой цели, он привлек на свою сторону мирян, которые часто были виновны в побоях священников и их жен. Однако кампания, естественно, не добилась полного успеха – в Испании целибат не введен в полной мере и в наши дни, однако одна из главных задач была решена декретом, запрещавшим рукополагать сыновей священников, что помешало местному священничеству стать наследуемым.
Одна из важнейших побед реформаторского движения заключалась в закреплении метода выбора папы постановлением 1059 года. До него у императора и римского населения были некие плохо определенные права, которые приводили к расколам и спорным выборам. Новое постановление добилось успеха – хотя не сразу и не без некоторого сопротивления – в ограничении права выбора одними лишь кардиналами.
Это реформаторское движение, занявшее вторую половину XI века, смогло, в общем и целом, отделить аббатов, епископов и архиепископов от феодальной знати и закрепить право их назначения за папой, поскольку, когда у него такого права не было, ему было легко обнаружить признаки симонии. Все это произвело впечатление на мирян и значительно укрепило почитание церкви. Когда же удалось ввести целибат, священники еще более зримо отделились от остального мира, что, несомненно, стало толчком для их стремления к власти, каковое является обычным следствием аскетизма. Реформа внушила ведущим церковникам энтузиазм, заставив их преследовать цель, в которую верили все, не считая тех, кто получал выгоду от традиционной коррупции, и главнейшим средством достижения цели реформа сделала наращивание папской власти.
Власть, зависящая от пропаганды, поначалу обычно требует, что мы и видим в этом случае, исключительного мужества и самопожертвования, но когда уважение уже завоевано всеми этими качествами, от них можно отказаться, тогда как само уважение – использовать в качестве средства мирского самоутверждения. Со временем уважение увядает, а потому утрачиваются и преимущества, полученные за его счет. Иногда такой процесс занимает несколько лет, иногда – тысячелетия, но сущность его в обоих случаях остается одной и той же.
Григорий VII пацифистом не был. Его главный лозунг: «Будь проклят человек, который не окропил свой меч кровью». Однако он пояснял, что имеет в виду запрет на отказ в проповеди плотским людям, что показывает справедливость его взглядов на власть пропаганды.
Николас Брейкспир, единственный англичанин на папском престоле (1154–1159), продемонстрировал теологическую власть папы в несколько иных обстоятельствах. Арнольд Брешианский, ученик Абеляра, проповедовал учение, согласно которому «не могут спастись священники, имеющие поместья, епископы, имеющие феоды, монахи, обладающие имуществом». Разумеется, это учение ортодоксальным не было. Св. Бернард говорил об Арнольде: «Человек, который не ест и не пьет, но лишь, подобно дьяволу, алчет и жаждет крови душ». Тем не менее св. Бернард признавал его исключительную личную набожность, благодаря которой Арнольд стал полезным союзником римлян в их конфликте с папой и кардиналами, которых в 1143 году удалось отправить в изгнание. Он поддержал возрождение Римской республики, которая пыталась опереться на его учение. Однако Адриан IV (Брейкспир), воспользовавшись убийством кардинала, наложил на Рим запрет на время Страстной недели. К Страстной пятнице сенат был охвачен теологическим ужасом, заставившим его униженно подчиниться. Благодаря помощи императора Фридриха Барбароссы Арнольд был пойман. Его повесили, тело сожгли, а пепел развеяли по Тибру. Так было доказано, что священники имеют право быть богатыми. Папа, чтобы наградить императора, короновал его в соборе Св. Петра. Войска императора оказались полезны, но не настолько, как католическая вера, которой церковь была обязана своей властью и богатством в гораздо большей мере, чем светской поддержке.
Учение Арнольда Брешианского примирило папу и императора друг с другом; каждый из них признал, что и тот и другой нужен для установления порядка. Но когда от Арнольда избавились, вскоре снова разгорелась неизбежная вражда. В последовавшей долгой войне у папы появился новый союзник, а именно Ломбардская лига. Император отстаивал феодализм, с которым буржуазный капитализм враждовал уже тогда. Хотя церковь запрещала «ростовщичество», папа сам был заемщиком, причем капитал североитальянских банкиров оказался ему настолько полезным, что он был готов сделать некоторые теологические поблажки. Конфликт Барбароссы с папством, продлившийся около двадцати лет, закончился ничьей, и именно Ломбардская лига оказалась главным фактором, не позволившим императору одержать победу.
В долгом состязании папства и императора Фридриха II конечная победа папы в основном определялась двумя причинами – сопротивлением коммерческих городов Северной Италии, Тосканы и Ломбардии феодальной системе и благочестивым энтузиазмом, пробужденным францисканцами. Св. Франциск проповедовал апостольскую нищету и всеобщую любовь; однако через несколько лет после его смерти его последователи взяли на себя роль вербовщиков, набиравших силы для защиты собственности церкви. Император потерпел поражение в основном потому, что не смог приукрасить свою позицию видимостью набожности и морали.
В то же самое время военные меры, принятые папами в период этой борьбы, заставили многих людей выступить с моральной критикой папства. Об Иннокентии IV, папе, с которым Фридрих состязался на момент своей смерти, «Кембриджская история Средневековья» (Vol. VI, p. 176) говорит:
Его концепция папства была более светской, чем у любого прежнего папы. Свои слабости и средства, от них защищающие, он считал исключительно политическими. Свою духовную власть он неизменно использовал для сбора денег, подкупа друзей, ущемления врагов, а его беспринципность стала повсеместным источником для презрения и враждебности к папству как таковому. Его расходы сами стали скандалом. Презрев свои духовные обязанности и местные права, он использовал церковные фонды в качестве папского дохода и средства политического вознаграждения: бывало, что в очередь к папе выстраивалось по четыре претендента, ожидающих бенефиция. Естественным следствием такой системы стали дурные назначения, кроме того, легаты, выбиравшиеся для военных или дипломатических целей, чаще всего по своему характеру были совершенно светскими… Иннокентий не осознавал утрату престижа и духовного влияния, которой он сам стал причиной. У него были благие намерения, но не благие принципы. Отличаясь безусловным мужеством, непобедимой решимостью и хитростью, он неизменно сохранял хладнокровие, которое не могли поколебать неудачи и несчастья, он терпеливо преследовал свои цели, демонстрируя коварство и безверие, которые понизили общие стандарты церкви. Его влияние на события было огромным. Он нанес вред империи; он стал источником упадка папства; наконец, он определил судьбы Италии.
Смерть Иннокентия IV не привела к переменам в папской политике. Его преемник Урбан IV продолжил борьбу, одержав окончательную победу над сыном Фридриха Манфредом, и завоевал поддержку развивающегося капитализма в Италии, иногда от него отворачивающегося, довольно интересным применением собственного авторитета в вопросах морали, которое представляет собой классический пример превращения власти пропаганды в экономическую власть. Большинство банкиров, большой оборот которых определялся сбором папских доходов, и так уже были на стороне папы, но в некоторых городах, например в Сиене, умонастроения гибеллинов были настолько сильны, что банкиры поначалу встали на сторону Манфреда. Когда это произошло, папа известил должников банков о том, что их христианская обязанность – не платить по долгам, каковое извещение должники восприняли с радостью, увидев в нем авторитетное суждение. В результате Сиена потеряла английскую торговлю. По всей Италии банкиры, пытавшиеся избежать разорения, были из-за этого папского маневра вынуждены перейти на сторону гвельфов[16].
Однако такие средства, хотя они и позволяли завоевать политическую поддержку банкиров, вряд ли могли усилить в них почтение к папским претензиям на божественный авторитет.
Весь этот период с падения Западной империи и до конца XVI столетия можно считать состязанием двух традиций – имперского Рима и тевтонской аристократии, причем первая воплощалась в церкви, а вторая – в государстве. Императоры Священной Римской империи сделали попытку присвоить традицию имперского Рима, но потерпели неудачу. Сами они, за исключением Фридриха II, были слишком невежественны, чтобы понимать римскую традицию, тогда как политический институт феодализма, с которым они были знакомы, являлся германским. Язык образованных людей, включая тех, что служили императорам, производился исключительно от античности; право было римским, философия – греческой, однако обычаи, по происхождению своему тевтонские, были такими, что упоминать их в куртуазном обществе не стоило. Это было затруднение того же рода, с которым сталкивается современный античник, пытающийся описать на латыни процессы, происходящие в современной промышленности. Только после Реформации и замены латыни современными языками тевтонский элемент в цивилизации Западной Европы нашел для себя адекватное литературное и интеллектуальное выражение.
После падения Гогенштауфенов в течение нескольких десятилетий казалось, что церковь восстановила власть Италии над западным миром. Если судить по финансовым показателям, правление было по меньшей мере столь же крепким, что и во времена Антонинов: доходы, поступавшие в Рим из Англии и Германии, значительно превышали по своему объему те, что могли извлекать римские легионы. Но их добивались благодаря почитанию папства, а не силой оружия.
Но как только папы переехали в Авиньон, они начали утрачивать то уважение, которое было завоевано ими за три предшествующих столетия. Это объяснялось не только их полным подчинением королю Франции, но также и участием в зверствах, таких как подавление тамплиеров. Король Филипп IV, испытывавший финансовые трудности, пожелал присвоить земли этого ордена. Было решено обвинить их в ереси, хотя обвинение не имело под собой оснований. При помощи папы французские тамплиеры были схвачены, их пытали, пока они не признались в том, что возносили почести сатане, плевали на распятие и т. д., а потом многих из них сожгли, тогда как король присвоил их владения, отобрав лакомые кусочки для папы. С подобных деяний началось моральное вырождение папства.
Великая схизма еще больше усложнила почитание папы, поскольку никто не знал, какой из претендентов на престол является законным, причем каждый из них объявлял анафему другому. На протяжении всей Великой схизмы каждый из двух соперников демонстрировал не слишком достойное властолюбие, доходящее до нарушения самых торжественных обетов. В разных странах государство и местная церковь одинаково отказывали в подчинении обоим папам. Со временем стало ясно, что только Вселенский собор может положить конец смуте. Пизанский собор, к несчастью, попросту создал третьего папу, не сумев избавиться от двух других, но при этом объявил об их низложении как еретиков; Констанцский собор наконец смог убрать всех трех пап и восстановить единство. Однако эта борьба подорвала традиционное почтение к папству. К концу этого смутного периода Уиклиф мог сказать о папстве:
Избавиться от такого демона – не значило бы нанести церкви вред, ей бы это пошло только на пользу; трудясь над его уничтожением, церковь бы прилежно трудилась на Божье дело.
В XV веке папство, хотя оно и подходило Италии, было слишком мирским и секулярным, а также слишком откровенно аморальным, чтобы удовлетворить набожность северных стран. В конечном счете в тевтонских странах моральное восстание набрало достаточно сил, чтобы дать свободу экономическим мотивам: возобладал общий отказ платить дань Риму, принцы и знать захватывали земли церкви. Но это бы не стало возможным без доктринального восстания протестантизма, которое само бы никогда не состоялось, если бы не Великая схизма и не скандалы возрожденческого папства.
Если бы моральная сила церкви не была ослаблена изнутри, нападавшие на нее не обрели бы моральной силы и потерпели бы такое поражение, что и Фридрих II.
В этой связи интересно отметить то, что Макиавелли сказал по поводу церковных княжеств в XI главе своего «Государя»:
Нам остается рассмотреть церковные государства, о которых можно сказать, что овладеть ими трудно, ибо для этого требуется доблесть или милость судьбы, а удержать легко, ибо для этого не требуется ни того, ни другого. Государства эти опираются на освященные религией устои, столь мощные, что они поддерживают государей у власти, независимо от того, как те живут и поступают. Только там государи имеют власть, но ее не отстаивают, имеют подданных, но ими не управляют; и однако же, на власть их никто не покушается, а подданные их не тяготятся своим положением и не хотят, да и не могут от них отпасть. Так что лишь эти государи неизменно пребывают в благополучии и счастье. Но так как государства эти направляемы причинами высшего порядка, до которых ум человеческий не досягает, то говорить о них я не буду; лишь самонадеянный и дерзкий человек мог бы взяться рассуждать о том, что возвеличено и хранимо Богом.
Эти строки были написаны при понтификате Льва X, когда как раз и начиналась Реформация. Набожным германцам постепенно стало невозможно верить в то, что бессовестное кумовство Александра VI или финансовое хищничество Льва могли «направляться причинами высшего порядка». Лютер, «человек самонадеянный и дерзкий», был вполне готов заняться обсуждением папской власти, от которого отказался Макиавелли. И как только появилась моральная и теологическая поддержка для противостояния церкви, эгоистические мотивы привели к чрезвычайно быстрому распространению такого противостояния. Поскольку власть церкви основывалась на власти ключей, вполне естественно то, что противостояние должно было связаться с новой доктриной отпущения грехов. Теология Лютера позволила мирским князьям грабить церковь, не боясь проклятия и морального осуждения со стороны своих собственных подданных.
Хотя экономические мотивы сыграли большую роль в распространении Реформации, сами по себе они, конечно, не объясняют ее в полной мере, поскольку они присутствовали столетиями. Многие императоры пытались сопротивляться папе; то же самое делали и другие суверены, например Генрих II или английский король Иоанн. Однако их попытки считались злонамеренными, а потому и терпели поражение. Только после того, как папство само долгое время злоупотребляло своими традиционными полномочиями, что привело к моральному бунту, успешное сопротивление действительно стало возможным.
Подъем и падение папской власти стоит изучить каждому, кто желает понять процесс завоевания власти пропагандой. Недостаточно сказать, что люди были тогда суеверны и верили во власть ключей от неба. На протяжении всего Средневековья возникали ереси, которые могли бы распространиться подобно протестантизму, если бы папы в целом не пользовались уважением. И без ересей светские правители предпринимали ожесточенные попытки удержать церковь в подчинении государству, но на Западе они потерпели поражение, в отличие от Востока. И на то было несколько причин.
Во-первых, папство не было наследуемым, а потому не страдало от засилья устойчивого меньшинства, в отличие от светских королевств. Человек не мог достичь высокого положения в церкви иначе, как путем благочестия, обучения или государственного мастерства; соответственно, большинство пап были людьми, стоящими гораздо выше среднего уровня по одному или нескольким из этих качеств. Светские суверены иногда действительно обладали многими способностями, но часто и не обладали; кроме того, они, в отличие от церковников, не имели подготовки, позволявшей держать в узде свои страсти. Короли снова и снова попадали в затруднительное положение из-за желания развестись с супругами, а потому оказывались во власти папы, поскольку развод оставался в ведомстве церкви. Иногда они пытались справиться с этим затруднением на манер Генриха VIII, однако в этом случае их подданные приходили в ужас, вассалы освобождались от клятвы верности, и в конечном счете они были вынуждены либо подчиниться, либо пасть.
Еще одна сильная сторона папства заключалась в его безличной преемственности. В состязании с Фридрихом II удивляет то, насколько мало для этой борьбы означала смерть того или иного папы. Существовало вероучение и традиция государственного управления, которой короли не могли противопоставить ничего столь же крепкого. Только благодаря подъему национализма светские правительства приобрели сравнимую степень преемственности или устойчивости целей.
В XI, XII и XIII веках короли, как правило, были невежественными, тогда как большинство пап – учеными и хорошо осведомленными. Кроме того, короли были привязаны к феодальной системе, которая оставалась неуклюжей, постоянно грозила анархией и враждовала с новыми экономическими силами. В целом на протяжении этих столетий церковь представляла более высокий уровень цивилизованности, нежели государство.
Но самой сильной стороной церкви было внушаемое ею моральное благоговение. В качестве своего рода морального капитала она унаследовала славу тех преследований, которым подвергалась в прошлом. Ее победы, как мы уже отметили, связывались с внедрением целибата, причем средневековому сознанию безбрачие представлялось чем-то весьма впечатляющим. Очень многие церковники, включая также и некоторых пап, терпели значительные лишения, но не поступились принципами. Обычным людям было ясно, что в мире всеобщего разбоя, распущенности и эгоизма возвышающиеся над всеми остальными церковные сановники порой действительно жили ради безличных целей, преследуя которые они добровольно пожертвовали своим личным счастьем. В последующие столетия люди, отличавшиеся безусловной святостью, такие как Гильдебранд, св. Бернард и св. Франциск, неизменно поражали общественное мнение, предупреждая бесчестье, которое могло бы проистекать из проступков других.
Однако для организации с идеальными целями, а потому и с предлогом, извиняющим властолюбие, репутация высшей добродетели опасна, и в долгосрочной перспективе она, несомненно, создает высшие образцы исключительной бесцеремонности и безжалостности. Церковь проповедовала презрение к мирским вещам, и тем самым добилась господства над монархами. Монахи нищенствующего ордена принимали обет нестяжания, который настолько впечатлил мир, что они смогли нарастить и так уже безмерные богатства церкви. Св. Франциск, проповедуя братскую любовь, вызвал энтузиазм, необходимый для успешного ведения долгой и жестокой войны. В конечном счете во времена Ренессанса церковь утратила все свои моральные цели, которым она была обязана богатством и властью, и для возрождения понадобилось потрясение Реформации.
Все это неизбежно во всех случаях, когда высшая добродетель используется в качестве средства достижения организацией тиранической власти.
Если не считать внешнего завоевания, крах традиционной власти всегда является следствием злоупотребления ею людьми, которые полагают, как считал Макиавелли, что ее владычество над умами людей слишком крепко, чтобы оно могло поколебаться вследствие совершения даже тяжелейших преступлений.
В современных США почтение, с которым греки относились к своим оракулам, а средневековые люди – к папе, полагается оказывать Верховному суду. Те, кто изучали функционирование американской Конституции, знают, что Верховный суд – часть сил, участвующих в защите плутократии. Однако из числа тех людей, которым это известно, некоторые сами стоят на стороне плутократии, а потому не делают ничего, чтобы ослабить традиционное почитание Верховного суда, тогда как другие не имеют никакого веса в глазах обычных мирных граждан, поскольку их обвиняют в том, что они бунтовщики и большевики. Понадобится большая партийная работа вполне открытого типа, прежде чем появится новый Лютер, способный успешно атаковать авторитет официальных толкователей Конституции.
Военное поражение влияет на теологическую власть в гораздо меньшей степени, чем на светскую. Верно то, что Россия и Турция после Первой мировой перенесли не только политическую, но также и теологическую революцию, однако в обеих странах традиционная религия была тесно связана с государством. Наиболее важным примером теологического сохранения вопреки военному поражению является победа церкви над варварами в V веке. Св. Августин в своем «Граде Божьем», написанном под впечатлением от разграбления Рима, объяснял, что временная власть не обещана истинно верующему, а потому ее не стоит ждать от ортодоксии. Сохранявшиеся в пределах империи язычники утверждали, что уничтожение Рима стало ему наказанием за забвение богов, однако, несмотря на правдоподобие такого утверждения, оно не смогло завоевать общей поддержки; среди захватчиков верх взяла высшая цивилизация завоеванных, а потому победители приняли христианскую веру. Таким образом, при посредничестве церкви влияние Рима сохранилось среди варваров, ни один из которых до Гитлера не мог отбросить традицию древней культуры.
5
Царская и королевская власть
Происхождение царей, как и священников, является доисторическим, и о ранних стадиях царской власти можно лишь строить догадки на основе того, что все еще наблюдается среди наиболее отсталых дикарей. Когда этот институт получает полное развитие, но еще не начал клониться к упадку, царь – человек, который ведет свое племя или нацию на войну, который принимает решение об объявлении войны или мира; наконец, часто, хотя и не всегда, он принимает законы и управляет правосудием. Его право на трон обычно в большей или меньшей мере наследственное. Кроме того, он – священен: если сам он и не бог, то по крайней мере помазанник божий.
Однако царская власть такого типа предполагает длительную эволюцию правления, и к тому же сообщество, которое должно быть организовано в гораздо большей степени, чем у дикарей. Даже вождь дикарского племени, каким его представляют большинство европейцев, в действительно примитивных обществах не встречается. Человек, которого мы считаем вождем, может обладать только религиозными или церемониальными функциями; порой его задача, как у лорда-мэра, ограничивается устраиванием званых обедов. В некоторых случаях он объявляет войну, но сам не принимает участие в боевых действиях, поскольку он слишком сакрален. В других – его «мана» такова, что ни один подданный не может на него смотреть, что в значительной части ограничивает его возможность участвовать в общественных делах. Он не может принимать законы, поскольку они определяются обычаем; он не нужен для управления, поскольку в небольшом сообществе наказание применяется соседями провинившихся по их собственному почину. В некоторых диких сообществах есть по два вождя, один секулярный, а один религиозный, подобно сегуну и микадо в старой Японии, но это не то же самое, что император и папа, поскольку у религиозного вождя обычно есть лишь церемониальная власть. В целом у примитивных дикарей столь многое решается обычаем и столь малое – формальным правлением, что на самом деле те выделяющиеся из толпы люди, которых европейцы называют вождями, на самом деле обладают лишь начатками действительной царской власти[17].
Миграция и внешнее вторжение – мощные силы, разрушающие обычай, а потому и создающие необходимость в правительстве. На самом нижнем уровне цивилизации, на котором можно встретить правителей, достойных называться царями, царская семья часто имеет чужеземное происхождение, и первоначально она завоевала уважение благодаря своему безусловному превосходству, как бы оно ни определялось. Но антропологи спорят, является ли эта стадия в эволюции монархии обычной или же редкой.
Ясно то, что война, должно быть, сыграла значительную роль в увеличении власти царей, поскольку на войне необходимость единого командования очевидна. Сделать монархию наследственной – простейший способ предупреждения проблем спорного преемничества; даже царь, обладающий правом назначать преемника, почти наверняка выберет преемника из собственной семьи. Однако династии не могут быть вечными, и каждая царская семья начинается с узурпатора или иностранного завоевателя. Обычно религия легитимирует новую семью той или иной традиционной церемонией. Священнической власти такие ситуации на руку, поскольку она становится важнейшей опорой царскому престижу. «Без епископа нет короля», – сказал Карл I, причем эта максима в том или ином отношении применима ко всем эпохам, когда вообще существовали цари и короли. Положение царя амбициозным людям представляется настолько желаемым, что только мощные религиозные санкции заставят их отказаться от надежды заполучить его для самих себя.
На каком бы этапе примитивный вождь ни превратился в царя, каким мы знаем его по истории, этот процесс был полностью завершен в Египте и Вавилоне на самом раннем этапе, зафиксированном в исторических источниках. Считается, что пирамида Хеопса была построена около 3000 года до н. э., но ее было бы невозможно создать без монарха, обладающего огромной властью над своими подданными. В тот же период в Месопотамии было много царей, но ни один из них не обладал территорией, сравнимой с египетской. Впрочем, в своих царствах они были полноправными правителями. К концу третьего тысячелетия правил великий царь Хаммурапи (2123–2081 до н. э.), который делал все то, что должен делать царь. Более всего он известен своим сводом законов, который был дан ему богом-солнцем, этот свод показывает, что он добился того, что осталось недоступным для средневековых монархов, а именно подчинил церковные суды гражданским. Патриотические поэты прославляли его завоевания своими песнями:
Он сам зафиксировал свои подвиги в обустройстве систем орошения: «Когда Ану и Энлиль [бог и богиня] отдали мне земли Шумера и Аккада, чтобы править ими, и доверили мне скипетр, я проложил канал „Хаммурапи-изобилие-народа“, который несет воду к землям Шумера и Аккада. Рассеянный люд Шумера и Аккада я собрал, дав им воду и пастбища; я пас их в изобилии и полноте, и расселил по мирным поселениям».
Царская власть – институт, который достиг своих крайних пределов развития в Египте во времена пирамиды Хеопса и в Месопотамии в период правления Хаммурапи. Позже у царей бывали и более крупные территории, но ни один из них не обладал столь же полной властью над своими царствами. Власть египетских и вавилонских царей была оборвана лишь внешним завоеванием, но не внутренним восстанием. Они, конечно, не могли позволить себе ссоры со священниками, поскольку покорность подданных зависела от религиозного значения монархии; но во всем остальном их власть была поистине безграничной.
Греки в большинстве городов избавились от своих царей как политических правителей в начале исторического периода или незадолго до него. Римские цари приходятся на доисторический период, причем римляне на протяжении всей своей истории питали устойчивое отвращение к самому титулу царя. На Западе римский император никогда не был монархом в полном смысле этого слова. Происхождение его власти было внеправовым, то есть он всегда зависел от армии. Перед гражданами он мог объявлять себя богом, но для солдат он оставался попросту полководцем, который выдавал или не выдавал им достойное жалованье. Если не считать кратких периодов, империя не была наследственной. Реальная власть всегда оставалась за армией, так что император был лишь ее временным назначенцем.
Вторжение варваров снова установило монархию, но уже другую. Новые короли были вождями германских племен, их власть не была абсолютной, но зависела от поддержки совета старейшин или ближайшего круга родственников. Когда германское племя завоевывало римскую провинцию, вождь его становился королем, однако его ближайшие соратники становились знатью, обладавшей определенной независимостью от короля. Так возникла феодальная система, в которой все монархи Западной Европы были вынуждены считаться с непокорными баронами.
Впоследствии монархия оставалась слабой, пока она не смогла присвоить лучшие качества и церкви, и феодальной знати. Причины ослабления церкви мы уже рассмотрели. Знать в Англии и Франции была ослаблена в борьбе с королем, поскольку она была препятствием для упорядочения управления. В Германии ее лидеры превратились в мелких королей, так что Германия оказалась в милости у Франции. В Польше аристократическая анархия продержалась вплоть до разделения Польши. В Англии и Франции после Столетней войны и Войны роз обычные граждане были вынуждены положиться на сильного короля. Эдвард IV смог добиться побед благодаря помощи лондонского Сити, из которого он даже выбрал свою королеву. Людовик XI, враг феодальной аристократии, был другом высшей буржуазии, которая помогла ему в борьбе против знати, тогда как он сам помог ей поставить на место ремесленников. «Он правил как крупный капиталист», – таков официальный вердикт, вынесенный «Encyclopaedia Britannica».
Монархи периода Возрождения обладали одним важным преимуществом, если сравнивать с прежними королями, вступавшими в конфликт с церковью, а именно: образование более не было монополией церковников. Помощь светских юристов оказалась бесценной в создании новой монархии.
Новые монархии в Англии, Франции и Испании стояли выше церкви и выше аристократии. Их власть зависела от поддержки двух растущих сил – национализма и торговли: пока монархии казались двум этим силам полезными, они оставались сильными, однако, когда это условие не удовлетворялось, случались революции. Тюдоры были в обоих отношениях безупречны, однако Стюарты мешали торговле монополиями, предоставляемыми придворным, что заставило Англию плестись сначала за Испанией, а потом Францией. Французская монархия благоволила торговле и укрепляла национальную власть вплоть до режима Кольбера. После этого отмена Нантского эдикта, несколько разрушительных войн, непомерное налогообложение и освобождение духовенства и знати от финансового бремени – все это обратило торговлю и национализм против короля, в конечном счете приведя к Революции. Испания сумела избежать этого за счет завоевания Нового Света; однако восстания в испанском Новом Свете сами в основном были направлены на то, чтобы получить возможность торговать с Англией и Соединенными Штатами.
Торговля, хотя она и поддержала королей в борьбе с феодальной анархией, всегда, когда чувствовала себя достаточной сильной, была республиканской. Так было в античности, на севере Италии, в городах Ганзы в Средние века и Голландии в эпоху ее расцвета. Поэтому союз королей и торговли всегда оставался неустойчивым. Короли апеллировали к «божественному праву» и пытались по возможности сделать свою власть традиционной или почти религиозной. В этом они добились кое-какого успеха: казнь Карла I показалась святотатством, а не просто обычным преступлением. Во Франции Людовик Святой стал легендарной фигурой, святость которой в какой-то мере распространялась даже на Людовика XV, который все еще был «самым христианским королем». Создав новую придворную аристократию, короли обычно предпочитали ее буржуазии. В Англии высшая аристократия и буржуазия смешались друг с другом, поставив короля с чисто парламентским титулом, у которого уже не было прежних волшебных качеств и величия: например, Георг I уже не мог исцелять от золотухи, в отличие от королевы Анны. Во Франции король взял верх над аристократией, и их головы вместе пали на гильотине.
Союз торговли и национализма, который начал формироваться в Ломбардской лиге во времена Фридриха Барбароссы, постепенно охватил всю Европу, достигнув своего последнего, но при этого самого краткого триумфа в русской Февральской революции. Там, где он завоевывал власть, он обращался против наследственной власти, основанной на земле, сначала в союзе с монархией, но потом и против нее. В конечном счете короли повсюду исчезли или же были сведены до уровня символических фигур. Сегодня национализм и торговля в какой-то мере разошлись; в Италии, Германии и России верх взял национализм. Либеральное движение, начавшееся в Милане в XII веке, себя исчерпало.
Традиционная власть, если она не разрушается изнутри, почти всегда проходит определенное развитие. Подкрепляясь внушаемым ею почитанием, она становится безразличной к общему одобрению, поскольку считает, что никогда его не утратит. Своей праздностью, безумием или жестокостью она постепенно порождает в людях скепсис к ее претензиям на божественный авторитет. Поскольку у этих претензий нет никакого лучшего источника, помимо привычки, критика, стоит ей только сформироваться, способна легко с ними разделаться. На место старого вероисповедания приходит новое, полезное бунтовщикам; иногда, как в случае Гаити, освободившегося от французов, на место старой веры заступает хаос. Как правило, широкому восстанию умов обязательно предшествует довольно долгий период откровенно дурного правления; причем во многих случаях бунтовщикам удается присвоить старый авторитет, по крайней мере частично. Так, Август поглотил все традиционное достоинство сената; протестанты сохранили почтение к Библии, отвергнув при этом почитание католической церкви; британский парламент постепенно приобрел власть короля, не уничтожая при этом уважения к монархии.
Все это были, однако, лишь ограниченные революции; революции большего масштаба предполагали более существенные трудности. Замена наследственной монархии республиканской формой правления, если она происходила внезапно, обычно приводила к различным потрясениям, поскольку новая конституция не имела никакой власти над умственными привычками людей и соблюдалась в целом лишь в той мере, в какой она согласовывалась с личными интересами. Следовательно, в такой ситуации амбициозные люди желают стать диктаторами и могут отказаться от такого желания лишь после ряда неудач. Если же таких неудач не было, республиканская конституция не сможет приобрести той власти над мыслями людей, что необходима для стабильности. США – едва ли не единственный пример новой республики, с самого начала оказавшейся устойчивой.
Главное революционное движение нашего времени – атака социализма и коммунизма на экономическую власть частных лиц. Можно ожидать, что в нем мы обнаружим общие качества всех подобных движений, примером которых может быть развитие христианства, протестантизма и политической демократии. Но больше об этом я скажу в следующих главах.
6
Голая власть
Когда верования и привычки, поддерживавшие традиционную власть, разлагаются, она постепенно уступает место либо власти, основанной на некоей новой вере, либо «голой» власти, то есть той, что не требует согласия подданных. Такова власть мясника над овцами, армии захватчика над побежденной нацией или полиции над разоблаченными заговорщиками. Власть католической церкви над католиками является традиционной, но над еретиками, которых преследуют, – голой. Власть государства над лояльными гражданами является традиционной, но над бунтовщиками – голой. Организации, долгое время обладающие властью, как правило, проходят через три стадии: фанатичной, но не традиционной веры, ведущей к завоеванию; общего согласия с новой властью, вскоре становящейся традиционной; наконец, третью стадию, когда власть, используемая теперь против тех, кто отвергает традицию, снова становится голой. Характер организации весьма существенно меняется при переходе от одной из этих трех стадий к следующей.
Власть, которой наделено военное завоевание, часто после более или менее продолжительного периода времени перестает быть чисто военной. Все провинции, завоеванные римлянами, не считая Иудеи, вскоре стали лояльными империи, перестав желать независимости. В Азии и Африке христианские страны, завоеванные мусульманами, подчинились новым правителям, выразив разве что незначительное недовольство. Уэльс постепенно смирился с английским правлением, но не Ирландия. После того как альбигойцы были разбиты военной силой, их потомки и внешне, и внутренне подчинились авторитету церкви. Нормандское завоевание привело к власти в Англии королевскую семью, которая по прошествии определенного времени стала считаться обладающей божественным правом на престол. Военное завоевание оказывается устойчивым только в том случае, когда за ним следует завоевание психологическое, однако таких случаев очень много.
Голая власть во внутреннем правлении сообществом, которое в сравнительно недавнее время не было покорено чужеземным завоеванием, возникает в обстоятельствах двух разных типов: во-первых, когда два или более фанатичных вероисповеданий борются друг с другом за господство; во-вторых, когда все традиционные верования пришли в упадок и на их место не заступили новые, так что личным амбициям нет преград. Случай первого типа не является вполне чистым, поскольку приверженцы господствующего вероисповедания подчиняются не голой власти. Я рассмотрю его в следующей главе, где будет обсуждаться революционная власть. Пока же я ограничусь случаем второго типа.
Определение голой власти является психологическим, причем правление может быть голым в отношении некоторых подданых, но не других. Наиболее яркие примеры, из всех мне известных, если не считать завоевания извне, – это поздние греческие тирании и некоторые государства Италии эпохи Возрождения.
История Греции является своего рода лабораторией, где было проведено достаточно маломасштабных экспериментов, весьма интересных для исследователя политической власти. Наследственная царская власть гомеровской эпохи завершилась до начала письменной истории, ей на смену пришла наследственная аристократия. В тот момент, когда начинается достоверная история греческих городов, шла борьба между аристократией и тиранией. Везде, кроме Спарты, тирания на какое-то время брала верх, но в итоге уступала место либо демократии, либо снова аристократии, иногда в форме плутократии. Первая эпоха тирании охватывает значительную часть VII–VI веков до н. э. Это не была эпоха голой власти, в отличие от более позднего периода, которому я уделю особое внимание; тем не менее она проторила путь для беззакония и насилия более поздних времен.
Первоначально слово «тиран» не подразумевало никаких негативных качеств правителя, а лишь указывало на то, что он пришел к власти не по закону или традиции. Многие из первых тиранов были мудрыми правителями, правившими с согласия большинства подданных. Их единственными непримиримыми врагами оставались, как правило, аристократии. Большинство первых тиранов были людьми весьма богатыми, которые использовали свои богатства для прихода к власти. И удерживали они свои позиции преимущественно экономическими, а не военными методами. Их следует сравнивать скорее с семейством Медичи, чем с современными диктаторами.
Первая эпоха тирании стала периодом введения чеканных монет, которые оказали примерно то же воздействие на рост власти богатых людей, что кредит и бумажные деньги в более поздние времена. Утверждалось[18] – истинность этого утверждения я проверить не могу, – что внедрение денежных средств было связано с развитием тирании; определенно, владение серебряными рудниками помогало всякому человеку, желавшему стать тираном. Использование монет, когда они только вводятся, приводит к глубокому потрясению древних традиций, что можно заметить в тех частях Африки, которые не были под властью стран Европы. В VII и VI веках до н. э. это привело к росту власти торговли и сокращению власти территориальных аристократий. До завоевания Малой Азии персами в греческом мире практически не было серьезных военных конфликтов, а рабский труд не играл существенной роли в производстве. Такие обстоятельства оказались идеальными для экономической власти, ослаблявшей хватку традиции, – примерно так же, как индустриализм в XIX веке.
Пока каждый мог достичь процветания, ослабление традиции приносило больше пользы, чем вреда. У греков оно привело к самому быстрому развитию цивилизации за всю известную нам историю человечества – не считая, возможно, последних четырех столетий. Свобода греческого искусства, науки и философии – это свобода эпохи процветания, которую не сдерживает какое-либо суеверие. Однако социальная структура не обладала той прочностью, которая необходима для сопротивления неудачам, тогда как у самих людей не было моральных стандартов, необходимых для уклонения от опасных преступлений в тех случаях, когда добродетель более не могла приносить успеха. Длинная череда войн сократила долю свободного населения и увеличила число рабов. Греция сама в итоге попала под власть Македонии, тогда как эллинистическая Сицилия, несмотря на все более кровавые революции, гражданские войны и тирании, продолжала бороться с властью сначала Карфагена, а потом и Рима. Сиракузские тирании заслуживают нашего внимания потому, что они представляют собой один из наиболее совершенных примеров голой власти, а также потому, что они повлияли на Платона, который спорил с Дионисием Старшим и попытался найти ученика в Дионисии Младшем. Взгляды греков, живших позднее, как и взгляды людей последующих эпох о греческих тиранах как таковых, во многом отражают безуспешные контакты философов с Дионисием Старшим и его преемниками в контексте дурного управления Сиракузами.
«Техника мошенничества, – пишет Грот, – благодаря которой люди обманом вводятся во временное подчинение, выступающее прелюдией к машине силы, которая увековечивает такое подчинение вопреки их воле, – была основным элементом арсенала греческих узурпаторов». Хотя можно задаться вопросом о том, в какой мере первые тирании действительно могли закрепиться без народного согласия, приведенное высказывание действительно применимо к поздним тираниям, которые были в большей мере военными, чем экономическими. Возьмем в качестве примера данное Гротом, но основанное на Диодоре описание одного из ключевых моментов в восхождении Дионисия Старшего к власти. Войска Сиракуз терпели поражения и бесчестие при более или менее демократическом режиме, и Дионисий, лидер, избранный сторонниками победоносной войны, требовал наказать разгромленных полководцев.
Посреди молчания и недовольства, воцарившегося в собрании Сиракуз, Дионисий встал первым, чтобы обратиться к членам собрания. Он долго рассуждал о вопросе, родственном как настрою его слушателей, так и его собственным взглядам. Он страстно разоблачал полководцев, предавших интересы Сиракуз, сказав, что именно они – причина разрушения Агригента, из-за которого опасность нависла над всеми, кто живет вокруг него. Он изложил их злодеяния, как подлинные, так и предполагаемые, не только во всех красках и со всей резкостью, но и с яростью, перешагнувшей все границы законного спора. Его целью было подтолкнуть к незаконной расправе над ними, подобной той, что недавно случилась с военачальниками в Агригенте. «Вот они сидят, предатели! Не ждут законного суда или приговора, но пригребают его к своим рукам, стремясь к упрощенному судопроизводству». Столь грубые увещевания… стали оскорблением как закона, так и порядка публичного слушания. Председательствующие магистраты обвинили Дионисия в нарушении порядка и оштрафовали его, на что имели полное право. Но его сторонники громко выступили в его поддержку. Филист не только тут же выплатил за него штраф, но и публично заявил, что весь день будет платить за него такие штрафы, если таковые будут наложены, и поощрял Дионисия упорствовать в таких речах, которые считал правильными. То, что изначально было лишь нарушением закона, переросло в открытое пренебрежение им. Но столь ослабела тогда власть магистратов, столь бурным был протест против них в ситуации города, которая на тот момент сложилась, что они не могли ни наказать, ни приструнить оратора. Дионисий продолжил разглагольствовать, выступая с еще более взрывоопасными речами, и обвинял не только полководцев в том, что они предали Агригент за взятки, но и разоблачал видных богатых граждан в целом, видя в них олигархов, наделенных тиранической властью, к большинству относящихся с презрением и наживающихся на несчастьях города. Сиракузы (по его утверждениям) не спасти, если только не наделить властью людей совсем другого типа, людей, выбираемых не по богатству и положению, но скромного происхождения, принадлежащих к народу, добродетельных в делах своих по причине осознания собственной слабости[19].
Так он и стал тираном; однако история умалчивает о том, принесло ли это какие-либо выгоды людям бедным и низкого происхождения. Действительно, он конфисковал имущество богачей, но оно было роздано им его собственной охране. Его популярность вскоре упала, но власть не пошатнулась. Несколькими страницами далее Грот пишет:
Понимая острее прежнего, насколько его правление ненавистно сиракузянам и зиждется лишь на неприкрытом насилии, он обезопасил себя такими мерами предосторожности, которые, вероятно, превзошли все известные ранее в истории греческих тиранов.
Греческая история отличается тем, что влияние традиции в Греции, не считая Спарты, было чрезвычайно слабым; кроме того, там не существовало почти никакой политической морали. Геродот утверждает, что не было такого спартанца, который бы не соблазнился на взятку. В Греции в целом было бесполезно упрекать политика в том, что он брал взятки от царя Персии, поскольку его противники поступали точно так же, как только становились достаточно влиятельными, чтобы их стоило подкупать. Итогом стала общая беспорядочная борьба за личную власть, которая велась средствами коррупции, уличных боев и убийств. В этих делах друзья Сократа и Платона оказались самими беспринципными. Окончательным результатом, который можно было предвидеть, стало подчинение иностранным державам.
Вошло в привычку оплакивать потерю греками независимости или же считать, что все греки были Солонами и Сократами. Но то, насколько бессмысленно было бы оплакивать победу Рима, можно понять по истории эллинистической Греции. Мне не известно лучшей иллюстрации голой власти, чем карьера Агафокла, современника Александра Великого, жившего с 361 по 289 год до н. э. и бывшего тираном Сиракуз все последние двадцать восемь лет своей жизни.
Сиракузы были крупнейшим греческим полисом, возможно, самым большим городом в Средиземноморье. Единственным соперником Сиракуз был Карфаген, с которым они находились в состоянии постоянной войны, прерывавшейся лишь на короткое время после серьезного поражения одной из сторон. Другие греческие города на Сицилии занимали сторону то Сиракуз, то Карфагена, в зависимости от того, как повернется партийная политика. В каждом городе богатые поддерживали олигархию, а бедняки – демократию; когда сторонники демократии одерживали победу, их предводителю обычно удавалось стать тираном. Многие члены побежденной партии становились изгнанниками и присоединялись к армиям в городах, где их партия была у власти. Однако значительную массу вооруженных сил составляли наемники, в основном негреческого происхождения.
Агафокл[20] был человеком из низов, сыном гончара. Благодаря своей красоте он стал фаворитом богатого сиракузянина по имени Демас, который завещал ему все свои деньги и на вдове которого он женился. Он отличился в войне, и люди считали, что он стремится к тирании; поэтому его отправили в изгнание, и был дан приказ убить его в пути. Однако он, предвидя это, поменялся одеждой с одним бедняком, которого по ошибке и умертвили нанятые убийцы. Он собрал армию внутри Сицилии, которая так напугала сиракузян, что они заключили с ним договор: его снова впустили в город, и он поклялся в храме Деметры, что не сделает ничего противного демократии.
В этот период правление в Сиракузах представляло собой, судя по всему, некое сочетание демократии и олигархии. В городе существовал совет шестисот, состоящий из богатейших людей. Агафокл встал на сторону бедняков и против этих олигархов. Во время переговоров с сорока представителями совета он призвал солдат и приказал им убить всех переговорщиков, объявив, что раскрыл заговор против себя. Потом он повел свою армию в город и разрешил ей разграбить имущество остальных членов совета; солдаты не только выполнили это указание, но и убили жителей, которые вышли на улицы, чтобы узнать, что происходит; в конечном счете многие были убиты просто ради добычи. Диодор говорит: «И не было спасения даже и для тех, кто бежал в храм, чтобы найти защиту у богов; но жестокость людей попрала и уничтожила благочестие: греки поднялись на греков в своей собственной стране, родные на родных во время мира, не соблюдя законов ни природы, ни союзов или богобоязненности, и осмелились совершить такие вещи, из-за которых не только друзья, но даже и враги, да и каждый трезвомыслящий человек только и могли, что пожалеть этих несчастных, оказавшихся в столь плачевном положении».
Поделиться книгой: