Изменить судьбу

Изменить судьбу

Глава 1

В Книге Судеб ни слова нельзя изменить.

Тех, кто вечно страдает, нельзя извинить.

Можешь пить свою желчь до скончания жизни:

Жизнь нельзя сократить и нельзя удлинить.

(Омар Хайям)

1.

Все началось с приезда молодых охотников. Из тех, кому наплевать на запреты, и ограничения. Тех, кто охотится не в тот момент, когда открыт сезон охоты, а когда под хвост попадает вожжа. То есть вот захотелось человеку съездить пострелять, и он берет ружье, собирает дружков, пару ящиков водки, много-много закусок и заедок, садится на папин служебный козлик, и отправляется в ближний или дальний лес, в зависимости от настроения. В принципе, нечего страшного при этом не происходит, потому как чаще всего, горе охотнички, к моменту прибытия на место, находятся уже сильно навеселе, и потому стрельба скорее происходит по опустошенным бутылкам, нежели по промысловому зверю, поэтому на подобные вылазки не особенно обращают внимания. Тем более, что родители этих бездельников, занимают довольно высокие посты районного масштаба. Учитывая, что республика Бурятия, не такая уж и большая по площади, районный масштаб считается у нас довольно высоким по значимости. Да и дело скорее в том, что Москва она далеко, и даже до Улан-Удэ, попробуй доберись, а еще сложнее добиться правды, а районное начальство вот оно, рядышком, и учитывая, что городок относительно невелик, все друг друга знают, особенно на уровне местного начальства.

И в общем-то последний заезд не был бы ничем примечателен, если бы подвыпившие охотнички, после того, как расстреляли все пустые бутылки и прибили под шумок старого мерина, принадлежавшего местному леснику Алдару Дамдиндоржиеву, на этом бы и успокоились. К тому же сезон охоты был в самом разгаре и потому, никаких особых претензий к ним не имелось. А мерин и так доживал последние дни. Но видимо, все это только раззадорило их пыл, и они полезли на внучку, старого лесника которая сама того не осознавая появилась, не в самое удачное время, в самом неудачном месте. Но хуже всего оказалось то, что вместе с нею здесь оказался и я, и если для шестнадцатилетней девчонки, все закончилось разорванной блузкой, и несколькими синяками, полученными в ходе настойчивых ухаживаний представителей передовой советской молодежи, то я, заступившись за нее, и приведя в чувство некоторых сыновей наших партийных руководителей сейчас оказался в несколько подвешенном состоянии.

Почему? Спросите вы. А все просто. Относительно приведенные в чувство парни, загрузились в свой автомобиль, и покинули угодья Шарагольского лесного хозяйства, девочку, слегка растерзанную в ходе разборок, с несколькими синяками и царапинами, следом за несостоявшимися насильниками, увезли в районную больницу, потому как у нас в селе, имеется только фельдшерский-акушерский пункт, а тетка Аксинья, хоть и считается опытным медиком, но тоже резко отрицательно относится к именно таким нетрадиционным отношениям. Будь ты простой работяга, скотовод, или сын главы нашего района. И потому, отвезя девочку в районную больницу тут же заявила о нападении в милицию.

И вроде бы, все ясно и прозрачно, и правда должна восторжествовать, тем более, что тому имеется множество свидетелей, и невольных участников. Но увы, не все так хорошо, как кажется с первого взгляда. Уж не знаю, что именно посулили Айгуль, внучке лесника, но в итоге оказалось, что насильниками выступали не дети районного руководства, «случайно» оказавшиеся на месте преступления, а ваш покорный слуга. А сыновья нашего районного начальства как раз и пытались пресечь попытку изнасилования девочки с моей стороны. При этом, некоторые из них, получили травмы, опасные для жизни. Все верно, бил я от всей души. А душа у меня еще та, не зря же Медведем прозвали.

Все это сейчас поведал нам с дедом, наш участковый милиционер, которому из районного центра, пришла ориентировка, и требование на задержание предполагаемого преступника, то есть меня. В то, что я мог оказаться тем самым насильником никто не верил, да, что говорить, если наш участковый Владимир Степанович, сам присутствовал при происшествии, может не с самого начала, но все же. Да и о моей дружбе с Айгуль, знало все село, как, впрочем, и то, что наши отношения, давно переступили определенную черту, и мы в общем ни от кого этого не скрывали. Зачем в таком случае мне понадобилось насиловать ее, когда я в любой момент, мог сблизится с нею по обоюдному согласию?

Но все вышло совсем иначе. Уж не знаю, что произошло в Кяхте, но раз пришла ориентировка на мое задержание, следовательно, дело приняло дурной оборот. Толи девочку запугали, то ли наоборот пообещали вознаградить, но виновным в итоге оказался именно я. Если бы дело не касалось сыновей нашего руководства, еще можно было бы на что-то надеяться, но в этом случае, все надежды исчезают как дым, поэтому короткий разговор между мною, дедом и Владимиром Степановичем, завершился безапелляционным итогом, — мне нужно уходить. И чем дальше, тем лучше. Потому что в противном случае меня ожидает суд, и «мохнатая» статья №117, которую очень «уважают» на зоне. И с такой статьёй туда лучше не попадать. Там не станут разбираться правильно тебя осудили или по ложному доносу. Это как несмываемое клеймо, раз и навсегда…

— Ты уж не обижайся Петр Иванович, но тут я бессилен. — Подвел итог наш участковый. — Не зря же говорят: «С сильным не судись». Поэтому, чтобы без обид. Сутки. Больше я дать не могу, иначе полетит и моя голова. Но сутки я гарантирую, хотя лучше не затягивать.

Петр Иванович Пименов — это мой дед. На самом деле крестили его несколько иначе, и настоящее его имя звучит как Педро де Пиментель. Наверное, мне стоит несколько углубиться в историю семьи, тем более, что уж сейчас-то время на это точно есть. Мой дед родился в провинции Вальядоли́д, на север-западе Испании в 1916 году, в боковой ветви семьи герцога Марино де Пиментель де лос Долорес Тельес-Хирон и Домине. При рождении мальчику дали имя Педро и фамилию отца де Пиментель. Семья, хоть и находилась в высшем испанском дворянстве, и считалась близкой родней герцогов де Беневенте, однако же, очень богатой назвать ее было нельзя. Тем не менее, старшие братья моего деда, получили хорошее образование в столичном Университете, а сам Педро мой будущий дед, закончил Высшую Техническую Школу в Леоне, получив диплом механика. И впереди его ждалоа счастливая жизнь.

ИНоедва он успел получить диплом, как разразилась гражданская война. Деду, по его же словам, были близки устремления республиканцев, и потому нисколько не сомневаясь в своем выборе, он встал на сторону коммунистов, и полностью отдался правому делу. Учитывая то, что он был хорошим механиком, то вместо войны в окопах, занимался ремонтом авиатехники, вначале на испанских аэродромах, а после среди союзнической авиации. Там же, выступая в роли стрелка, в одном из вылетов, получил ранение в грудь, и после лечения, был отправлен в Москву, в Высшую Ленинскую школу. Потому, что еще находясь на фронте, проявил не дюжие способности в агитации. Казалось бы, все идет как нужно, но в январе 1938 года, по анонимному доносу, его обвинили в шпионской деятельности в пользу фашистской Испании, и дав семь лет лагерей, отправили валить лес в Иркутскую область.

Правда, надолго это не затянулось, уже вскоре после утверждения в ноябре 1938 года Наркомом внутренних дел товарища Берия Л. П., по многим лагерям прокатилась волна амнистий, под которую попал и мой дед, таким образом, в начале февраля 1940 года отсидев всего два с небольшим года, вместо назначенных семи. Правда несмотря на амнистию, ему было запрещено покидать Бурятию, и уж тем более выезжать за границу. Да и по сути ехать было некуда, поэтому ткнувшись то в одно, то в другое место, в итоге осел практически на границе с Монголией, которая в это время по сути границей и не считалась, устроив свою жизнь в селе Шарагол Троицесавского аймака (уезда) в качестве охотника местного промыслового хозяйства. Уже через год дед поставил дом и взял себе в жены уроженку Шаарнатского улуса, Монгольской Народной Республики, по имени Уринтуя, что в переводе звучало, как «Нежная заря». Так, благодаря этому появилась моя мать. А в конце 1941 года, через полгода после начала Великой Отечественной Войны, деда вновь призвали в армию и отправили на фронт.

Вернулся домой он уже в конце 1945 года, чуть ли не до пояса увешанный орденами и медалями, и может быть именно благодаря этому, ему предложили должность участкового оперуполномоченного милиции Шарагольского Сельского Совета. Под его неусыпным взором оказалось три поселка, находящихся непосредственно возле Советско-Монгольской границы. А именно сам Шарагол, где находился его дом, соседний поселок Хутор, расположенный в десятке километров западнее, поселок Лесной расположенный чуть восточнее. Рядом с поселком Лесной, находилась пограничная застава, и хотя она не входила в круг его обязанностей, но так или иначе, его там знали очень хорошо.

В 1959 году, его дочь носящее поэтичное монгольское имя Жаргал — счастье, влюбилась в местного пограничника, и после окончания его службы, была устроена пышная свадьба, после которой молодые отправились на родину жениха, в солнечный Узбекистан, город Бекабад, где в 1960 году, появился на свет и я. Мой отец Карим Юлдашев, этнический Узбек, работал на Бекабадском Металлургическом заводе, а матери, удалось устроиться в местную библиотеку. И все было в обще-то достаточно неплохо, хотя бы внешне, если бы в один из дней, из-за аварии на предприятии, отец не попал под выброс жидкого металла, заживо сгорев на месте. Мать некоторое время погоревала, и в один прекрасный момент, собрала все мои вещи и отвезла меня к деду с бабушкой, якобы на лето, пока сама она, не устроится на новом месте. Тем более, что прожить на зарплату библиотекаря, было просто нереально, а из семейного общежития от завода отца, ее почти сразу же «попросили». Точнее говоря выделили взамен достаточно просторной комнаты, какую-то грязную и неудобную комнатушку, откуда она и сбежала самостоятельно.

Лето, затянулось вначале на год, а после и насовсем. Первое время, мать еще как-то общалась с родителями, и передавала мне приветы, обещая, что скоро все наладится и она заберет меня к себе, но с каждым годом надежды на это становилось все меньше и меньше. Да и честно говоря с дедом и бабушкой жить было гораздо интереснее, чем с родителями. Из тех редких моментов, что отложились в моей памяти, я помню только домашние ссоры, вечно пьяного отца, возвращающегося с работы, как тогда говорили «на рогах», постоянную нехватку денег, из-за которых, я с завистью смотрел на соседскую семью, у детей которой всегда были самые разные игрушки, а у меня единственный желтый плюшевый медвежонок Тимка, с полуоторваной лапой, с которым я не расставался ни днем не ночью. Да и того прислали мне именно дед с бабушкой.

И честно говоря став уже чуть по взрослее, я с каждым разом замирал в опасении, когда от матери приходило очередное письмо, остро надеясь, что у нее найдется очередная причина, из-за которой вот именно сейчас, она не сможет меня забрать из Шарагола. Причина, как обычно находилась, и я прыгал от радости и был как никогда счастлив этому, а бабушка, глядя на меня, тайком утирала слезы. Здесь в Бурятии мне было хорошо. Я общался со сверстниками, ходил на рыбалку на речку Чикой, охоту с дедом, летом с бабушкой мы уезжали к ее многочисленной родне, проживающей по ту сторону границы, в Монголию, где я научился, как настоящий монгол, скакать на неоседланной лошади, как настоящий ковбой, не сходя на землю, собирать пасущихся лошадей в один огромный табун, принимать участие в монгольских празднествах и выходить в круг соревнуясь в бүхэ барилдаан — национальной борьбе. И не скромничая скажу, что довольно скоро вышел в число несомненных лидеров, ни однажды побеждая многих соперников.

Здесь, на границе с Монголией многие жители имели свободный пропуск на ту сторону границы, для посещения родственников. Все это считалось в порядке вещей, помимо того, что посещая родных живущих на другой стороне, довольно часто удавалось приобрести то, что другой раз было невозможно найти в местных магазинах. Увы, но большинство поселков снабжались именно по третьей категории. То есть в магазине, можно было приобрести пиленый сахар, кое-какие крупы, осклизлые макароны, моментально слипающиеся в один комок, стоило им оказаться пусть даже в кипящей воде. Полки местного гастронома, были снизу доверху заполнены консервными банками с морской капустой, богатой йодом и белками, которая никому была не интересна. Завтраком туриста из пшённой или перловой каши в томатном соусе с легким привкусом мяса. Килька в томате была уже за радость, и раскупалась практически моментально. А любые консервы в масле, можно было достать, только в Кяхте или же Улан-Удэ.

Мясо до нашего села не доходило по той простой причине, что это считалось излишним. Действительно зачем снабжать мясом, или колбасой людей, когда в подворье почти каждого из них, имеются либо свиньи, либо овцы, либо куры. И тем более охотников, которые сами могут добыть и изюбра, и оленя, да и дикого кабана. Кроме консервных банок, там же присутствовали груды грузинского чая, который если и покупали, время от времени, и то, только те, у кого не было возможности перейти в Монголию, и отовариться в их магазинах и передвижных лавках.

С другой стороны, и там тоже было не все ладно. Например, каждый раз отправляясь в гости к монгольской родне, мы обязательно брали с собой мешок сахара, муки, риса. Все это у нас стоило гораздо дешевле чем там, и поэтому всегда принималось с радостью. Зато оттуда к нам приходило то, что у нас невозможно было купить ни за какие деньги. Те же самые джинсы, которые в Улан-Уде доходили до ста пятидесяти рублей за пару, в Сухэ-Баторе, свободно лежали за пятьдесят местных тугриков. Если учитывать, что один рубль с радостью меняют на четыре тугрика, получается, что те же польские «Montana» стоят всего десять пятнадцать рублей. Правда разница все имелась, уже «Super Rifle» в монгольских магазинах доходил до сотни тугриков, хорошая кожаная обувь, оценивалась примерно во столько же, кожаные куртки с меховой подстежкой, местного производства стоили совсем недорого, а турецкие, которые свободно продавались по всей Монголии уже втрое дороже. Но так или иначе, приобретать все это там, было гораздо выгоднее. Правда и тут имелись свои нюансы.

Если скажем я приехав к родным в Монголию, купил все это, то перевезти все это через границу, довольно сложно. На пограничных постах возникают неудобные вопросы о том, где взял иностранные деньги, откуда, кто подарил и так далее. В итоге, могут выписать штраф, а иногда и конфисковать купленное. Другое дело, если все это привозят родные, которые объявляют все эти вещи собственными вещами, и никаких вопросов не возникает. Правда имеются еще и «дырки», своего рода, нелегальные проходы через границу, но это совсем другая история.

Однажды, будучи еще в «нежном возрасте», я как-то спросил деда, как согласуется его служба в милиции, и контрабанда. Потому, как использование «дыр», иначе назвать никак не получается.

— Я, хоть и милиционер, — ответил он мне, — но далеко не идиот. Уж если, наше руководство не желает нас нормально обеспечивать самым необходимым, почему бы мне самому не побеспокоиться о том, чтобы моя семья была одета и обута, как полагается.

Став чуть по старше, я и сам много раз проходил мимо пропускных пунктов, перевозя в Монголию то, что требовалось моей родне, и закупая там, то, что было нужно мне. Нет, мы никогда не занимались перепродажей купленного на рынках, но свою семью обеспечивали от и до. Кстати, имелся довольно интересный нюанс, о котором многие знали, пользовались, но под дамокловым мечем уголовного кодекса молчали как рыба об лед. Дело в том, что в Монголии помимо официальной валюты — Тугриков, имели хождение и доллары США. Правда, они имели хождение строго неофициально, потому как по Монгольским законам, за торговлю валютой предполагался чуть ли не расстрел на месте. Но тем не менее, например, меха, некоторые шкуры, золотой песок, нефрит и необработанные драгоценные и полудрагоценные камни, мясо некоторых зверей, продавались и покупались только и исключительно за валюту.

В общем жили весело и зажиточно. Конечно за все приходилось платить, но такая жизнь нравилась мне гораздо больше, чем та, что была у меня в раннем возрасте.

Глава 2

2

Дед до самого выхода на пенсию служил в райотделе милиции, раскатывая по району на выделенном ему козлике ГАЗ-69. Выйдя на пенсию, он выкупил свой автомобиль по остаточной стоимости. Ему как ветерану войны, орденоносцу, пошли навстречу, и разрешили оставить автомобиль у себя. Разумеется не обошлось без взяток, но иначе никак. Он привел его в порядок, заменил двигатель, для чего обменял в соседнем совхозе запоротый двигатель с похожего автомобиля, на что-то достаточно ценное, и из двух имеющихся собрал один, который работал как часы.

В те времена, не задумывались о тюнинге, да и по большому счету и слова-то этого никто не знал, поэтому самым важным для деда было то, чтобы двигатель работал без сбоев, трансмиссия была в порядке, кузов не сильно ржавел, и чтобы печка зимой грела достаточно хорошо. Брезентовый верх был снят, и по его образцу был сшит точно такой же, но с войлочной прослойкой, а изнутри облицован кожей, в чем помогли монгольские родственники. И сейчас, козлик выглядел даже лучше, чем, когда только был выпущен с завода, хотя внешне, практически не изменился.

Бабушка, умерла в семидесятом году. Об этом никогда не говорили, но оказалось, что она старше деда почти на десять лет. Впрочем, за все время, что я прожил в нашей семье, я ни разу не слышал дурного слова ни в сторону деда, ни в обратном направлении. А дед, буквально боготворил свою жену, во всем стараясь ей помочь и сделать ее жизнь легче. Да и для меня, бабушка была самым важным человеком в жизни. Именно она, заменила мне мать, и я частенько называл ее эгч, что в переводе с монгольского значит — мама.

Всем, что я знаю и умею, я обязан этим двум людям, полностью заменившим мне и мать, и отца. От бабушки я получил многочисленную монгольскую родню, свободное знание монгольского языка, обычаев этого народа, и образа его жизни. И хотя мне нравилось далеко не все, я всегда с удовольствием приезжал к ним в гости, и всегда меня принимали с распростёртыми объятиями. Именно бабушка, училась вместе со мною с самого первого класса нашей сельской школы, разбирая буквы «Азбуки» и читая первые строки «Букваря».

Дед, тоже не отставал, от неё. Я хоть и не заканчивал в силу своего возраста никакого техникума или профессионального училища, но мог отремонтировать любой двигатель, любой автомобиль из тех, что встречались на моем пути. Кроме того, так же свободно, как по-монгольски и по-русски, я разговаривал на родном дедовом испанском языке, знал несколько расхожих фраз на общем китайском, и при необходимости мог даже изобразить несколько иероглифов. Был неплохим охотником, во всяком случае, вполне свободно читал следы в наших лесах, и редко возвращался домой без добычи. В шестнадцать лет получил права на автомобиль, хотя и до этого момента, свободно пользовался дедовым «козликом», просто потому, что здесь нет гаишников, а единственными представителями милиции были вначале дед, а следом за ним его друг Владимир Степанович и при наличии умения, можно не особенно обращать внимания на наличие документа, на право вождения транспортного средства.

Все складывалось более чем хорошо, я даже нашел себе подругу, и хотя в силу малолетства о женитьбе пока не говорили, но вполне подходили друг к другу, а порой и спали вместе, и никто в поселке не был против таких отношений. И вдруг произошло то, о чем я говорил в начале повествования. Самая же главная проблема, вернее одна из них, заключалась в том, мне придется уезжать из страны. Причем не просто переехать границу и остановиться в любом из улусов, благо что родни на той стороне хватало, а искать место где-то очень далеко. Просто в улусе, меня достанут также легко, как и дома. Ведь Монголия, хоть и считается самостоятельным государством, но всем здесь заправляет именно Советский Союз. И потому вытащить меня из любого улуса, будет проще простого. И не поможет здесь ничего, даже то, что, уйдя на территорию сопредельного государства, я буду считаться местным.

Документы на мое имя были совершенно официально созданы в прошлом году. Во время очередного курултая — Монгольского праздника, мне нужно было выйти в круг борцов, но для этого я должен был быть не родственником из СССР, а местным жителем. То есть конечно можно было выступить и как гражданин СССР, но в этом случае, я был бы вне категории. То есть меня бы конечно наградили в случае победы, но моей семье, точнее местной родне от этого было бы не холодно не жарко. Поэтому дядька Джалсынбоу подсуетился и меня зачислили в один из улусов, как племянника сына моего двоюродного деда, родного брата моей бабушки. Сделать все это было достаточно просто. Как спросите вы? Элементарно. Достаточно было моему двоюродному дяде доехать до города Сухэ-Батор, на территории которого располагался его улус, и объявить о том, что я уже достаточно взрослый и моя родня, живущая в СССР, хочет увидеть племянника. Как оказалось, большинство мужчин и женщин улуса — то есть кочевого рода, не имеет вообще никаких документов. По большому счету, в Монголии не приняты даже фамилии, потому не особенно требуются и документы. Обычно дается имя, прозвище по достижении пятнадцати лет, и иногда к этому добавляется имя отца. Фамилии как таковой не существует, хотя глава рода или улуса, иногда может носить в качестве родового имени название самого улуса, если оно есть. А вообще, там все настолько запутано, что порой даже я, впитавший все эти обычаи с раннего детства путаюсь в родственных отношениях. Ведь помимо стойбища Джалсынбоу, у меня есть множество родни во многих других местах. Где-то девочка из нашего улуса вышла замуж за арата — пастуха, другого стойбища, где-то из двух мелких соседних стойбищ, отделившихся от отцовского стойбища, вырос полноценный самостоятельный улус. В общем, порой достаточно заехать на какое-то стойбище и объявить к какому улусу ты относишься, как наверняка найдется кто-то из дальней или ближней родни. Да даже если такого не произойдет, все равно ты будешь почетным гостем. А гостей здесь принимать любят и умеют.

С документами все вышло вполне удачно, на том празднике я даже занял второе место, правда по достижении совершеннолетия, меня мог ожидать призыв в местную армию, причем почти одновременно с обеих сторон границы, ведь у меня имеются и документы, говорящие о том, что я гражданин СССР, но пока это мало кого волновало, до этого момента было еще три года. А сейчас совершенно не волнует уже меня, потому что мне придется покинуть и Союз, и скорее всего Монголию, причем, как можно быстрее. Пока же склонившись над картой, мы вдвоем с дедом прокладываем маршрут, обсуждая между собой, куда именно мне лучше всего податься.

Вообще-то судя по уверенности деда, рано или поздно, но это вполне могло произойти. Причем дед сразу объявил о том, что, можно сказать если и не готовился к подобному, то уж наверняка предполагал, что такое вполне может случиться. И потому, для этого у него имеются все запасы. Все это меня очень удивило, и поэтому я тут же спросил у него, а в чем-причина-то подобного?

— Да в общем-то все достаточно просто. Вспомни, ведь я покинул Испанию, именно для того, чтобы посвятить свою жизнь борьбе за коммунистические идеалы. Как итог этой борьбы, меня по какому-тот доносу отправили за решетку, а ведь я воевал на стороне Республиканцев, и даже к тому моменту имел награду, орден боевого красного знамени от Советского Союза, которую вручил мне лично товарищ Калинин. Но поверили обычной анонимке, объявили меня шпионом, работающим на фашистскую Испанию, и отправили ни за что, за решетку.

— В то время, многих отправляли ни за что, тут ничего не поделаешь. Время было такое, хотя я тебя понимаю.

— Понимает он! Ты думаешь на этом все завершилось? Как бы не так. Как только меня призвали в армию и отправили на фронт, уже через месяц я стоял навытяжку перед представителями НКВД, и пытался доказать, что мое имя исправил не я сам, пытаясь уйти от какой-то там мифической ответственности, за неизвестные мне преступления, а обычный полуграмотный писарь-красноармеец, из лагеря в который меня отправили по приговору трибунала, который не знал, как правильно записать мою фамилию, и потому, поэтому переделал ее на русский лад назвав меня Петром Пименовым. Но меня мало кто слушал, и потому войну я начинал именно в штрафном батальоне, в который меня отправили под предлогом того, что я якобы собирался дезертировать с поля боя и переметнуться на сторону врага, а до этого по каким-то неизвестным причинам сменил имя.

— Как же так, ведь ты вернулся с войны с целым иконостасом на груди⁈

— Это было уже потом, но и это еще не все. Вернувшись сюда, меня просто не хотели пускать домой.

— Почему же?

— А все по той же причине. По всем документам, имеющимся в НКВД, я числюсь как Педро де Пиментель, а в Испании, это довольно известный дворянский род. Можно сказать, пусть и дальние, но родственники королей. Да и ближняя родня носит титул герцога, то есть почти принца. И единственное, что меня спасло, так это награды, полученные во время войны. А иначе, меня просто не пускали дальше Улан-Удэ, только потому, что я до сих нахожусь под негласным надзором милиции.

— Но ведь ты же служил в милиции по возвращению с фронта.

— Ну да. Кто-то там из республиканского руководства решил, что будучи участковым милиционером, я буду у всех на виду, и мне будет гораздо труднее нарушить советский закон. К тому же, у меня много боевых наград, решили, что я исправился за время войны, но на всякий случай отмечать свое присутствие все же заставили. Ты не в курсе, а ведь я каждый месяц, до самого выхода на пенсию, отмечался в отделе внутренних дел. Да и сейчас требуют того же, правда последнее время, этим занимается Володька, ну наш участковый, Владимир Степанович, а пока участковым был я, так каждый месяц должен был появляться в Кяхте, чтобы отметить, что я пока еще здесь и не сбежал за кордон. Именно поэтому, я ни разу за все время не выезжал в Монголию в улус нашей родни.

— Как не выезжал? Да мы с тобой чуть ли не весь север Монголии откатали! — Удивился я.

— Ленька, ну, что ты как маленький, право слово. — Ленька, а точнее Леонид Пименов, это я, здесь в Союзе, или же Пурэв Барлас в Монголии. Причем мое монгольское имя звучит довольно круто Барлас означает сильный, смелый. И чаше всего его дают в качестве прозвища. А, Пурэв, всего лишь — четверг. Вроде считается, что я родился именно в этот день недели. Во всяком случае бабушка была в этом уверена, на сто процентов.

— Неужели не понимаешь, — продолжил дед. — Я не покидал СССР официально, а то, что мы использовали одну из «дыр» это, не считается. И если бы об этом прознали, тогда было бы мне некогда. Учитывая все вышесказанное, я ничуть не сомневался, что рано или поздно, мне придется уходить отсюда, одному, или с семьей неважно. Просто загреметь, на старости лет на зону, по очередному доносу, и совершенно ни за что, я точно не желаю.

Честно говоря, подобные откровения меня сильно обеспокоили. Ведь стоит мне сейчас выехать за кордон, и на деда посыплются обвинения в том, что это именно он поспособствовал моему исчезновению, и тогда, оставшееся время жизни, он точно проведет за решеткой.

Правда дед меня не то, чтобы успокоил, но все же вселил некоторую надежду на то, что если до этого действительно дойдет, то он, ни минуты не сомневаясь, тут же уйдет вслед за мною, в начале в наш охотничий домик, а позже в улус. Уж его-то наверняка никто не найдет. И уйти ему будет достаточно просто. Помимо ГАЗ-69, в семье имелся еще и мотоцикл с коляской ИЖ(П)-56. Мы пользовались им в основном летом, когда уезжали с бабушкой к родне в Монголию. Тогда газик оставался деду, а мы бабушкой отправлялись на мотоцикле. Это было достаточно удобно. Сейчас конечно зима, но если выйти на лед реки Чикой, которая протекала рядом с поселком, то можно уехать достаточно далеко. Во всяком случае добраться до нашей лесной избушки, будет вполне реально.

— Так может и мне, уйти до весны на заимку, а после… Хотя да, сюда дороги мне не будет, а жить в кочевье, хоть и среди родни, та еще морока. Что-что, а арат из меня никакой, да и не нравится мне та жизнь.

— Вот и я о том же. Я-то если и уйду, то до весны отсижу на заимке, а после вольюсь в улус на правах старшего, а это согласись несколько иная жизнь, чем у обычного пастуха. Буду сидеть у юрты, вести умные разговоры, со стариками, и попивать горячий жасминовый чай. К тому же ты не учитываешь самого важного. Это тебе всего шестнадцать лет, а мне уже за шестьдесят. А за плечами две войны, и две зоны, если считать штрафбат за одну из них. Я просто не выдержу дальней дороги. Поэтому езжай и ни о чем не думай, а я постараюсь обеспечить тебя всем, чем смогу.

И дед действительно собрал меня в дорогу, с головы до ног. В первую очередь в машину легли две связки выделанных шкурок горностая, с твердым наказом, отдавать шкурки не дешевле двадцати долларов за штуку. Причем эти шкурки я должен отдать Джалсынбоу, но при этом нельзя ни словом обмолвиться о том, что я уезжаю насовсем. И дело совсем не в том, что он может на меня донести. Нет, этого не произойдет в любом случае. Даже если я останусь в улусе, меня просто так не выдадут даже милиции. Там с этим строго. Если будет иначе Джалсынбоу может — потерять лицо, и тогда с ним никто не будет иметь дело. А это в Монголии хуже смерти. Но если я расскажу, что уезжаю на совсем, в нем может сыграть коммерческая жилка. Сейчас, он покупает мех из расчета, что рано или поздно я привезу ему очередную партию шкурок. А если он будет уверен, что этой поставки не будет, то скорее всего и не даст полной цены, потому что я в его понятии уже не буду котироваться поставщиком, и потому, хоть я и родня, но уже не купец. А раз так, то и платить лишнее не стоит.

Кроме шкурок горностая, которых оказалось пятьдесят штук, то есть на тысячу долларов, я везу Джалсынбоу еще и подарок. Очень скоро, буквально по весне, ему выдавать дочь замуж, и он сейчас готовится к этому, собирая приданное. Именно для этого, дед уложил в заднюю часть нашего «козлика» выделанную медвежью шкуру, которая и будет подарком от нашей семьи. Ну помимо мешка сахара, риса и двух мешков муки, которые уже находятся там. Дело в том, что, как я уже говорил продукты там гораздо дороже, чем здесь. А еще есть и некоторая проблема в их приобретении. Может еще и от того, что все магазины находятся в городах и поселках, а стойбище нашего рода, может располагаться там, где решат старики. Решат они, что возле леса, трава была в этом году гуще, и поставят стойбище возле леса, решат у реки, поставят у реки. Все дело в том, что монголы не запасают корма для лошадей на зиму. Монгольские лошадки неприхотливы, и вполне довольствуются тем, что могут добыть из-под снега самостоятельно. Разумеется, старики племени, понимая все это, выбирают те места, где трава в этом году была гуще, сочнее, и где будет, что поесть лошадям. Но вполне может произойти и так, что посередине зимы стойбище снимется с места, и перейдет куда-то еще.

Поэтому организовывать магазины с товарами, в каком-то определенном месте, за исключением поселений, просто не рентабельно. Но по Монголии, стоит только сойти снегу, и слегка подсохнуть земле, и до самых холодов, раскатывают автолавки, которые развозят, в основном продукты питания по всем закоулкам страны. А это лишние затраты хотя бы на бензин. К тому же автолавки раскатывают летом, а сейчас январь, и до апреля, закупить запасы не выйдет при всем желании. Разумеется, можно отправить обоз в тот же Сухэ-Батор, или Орхон, и иногда так и делается, но лошадь не автомобиль и такой обоз будет тащиться неделю, рискуя нарваться на волков, которых в Монголии предостаточно. Поэтому мы с дедом, частенько добавляем кое-что и от себя. Разумеется, не бесплатно, но и значительно дешевле, чем это стоит в Монголии.

Кроме того, под панель приборов в специальный тайник лег примерно двухкилограммовый мешочек золотого песка. Откуда он взялся у нас, дед помалкивал, но скорее всего это золото сохранилось еще с тех времен, когда дед работал участковым. Помнится, бабушка рассказывала, о том, что где-то в середине шестидесятых милиция накрыла какую-то банду, которая собиралась вывезти большую партию золота, украденного на Забайкальских приисках в Китай. Тогда после разгрома банды, в котором участвовал и дед, обнаружилось почти сотня килограммов золотого песка и самородков. Похоже это тогдашняя неучтенка. Впрочем, сейчас пригодится все. Тем более, что дед сразу сказал, куда именно я должен доставить этот мешочек, и сколько за него получить. В итоге, выходило так, что помимо нашего родового улуса, я должен был заехать как минимум еще в три места. Найти там конкретных людей, и именно им сдать, кому-то золото, кому-то около двадцати килограммов нефрита, так ценящегося в Китае, а кому-то и шкурки. Кроме горностая, предназначенного Джалсынбоу, у меня имелись еще и около пятидесяти беличьих шкурок, и даже несколько соболей. В итоге, у меня должно было образоваться как минимум пять-семь тысяч долларов, помимо еще трех тысяч, полученных от деда. И все это будет запас на тот случай, если мне удастся вырваться за границу, на что мы оба очень надеялись.

Кроме всего вышеперечисленного, в машину легли мои вещи, запас продуктов, на ближайшую неделю. Меня конечно не оставят голодным в улусе, но лишней еды не бывает, тем более предстоит дальняя дорога. В специальные зажимы возле водительского места встал мой новенький винчестер, на соседнее сидение легла коробка с патронами. Я хоть и довольно неплохо защищен находясь в машине. Но кто знает, вдруг придется выходить из нее, и тогда без оружия это будет глупостью. Волки хитрые звери, и могут подловить одинокого путника в любой момент. Тем более сейчас, зимой.

Я хоть и пытался оставить винчестер деду, предложив взять его тулку, потому что рано или поздно придется избавляться от него, ведь мне нужно будет пересечь Китайскую границу, но у меня ничего не вышло. Да и дед дал ответ, сказав, что если в дом нагрянет милиция, то он вполне может сказать, что я уехал на охоту, тем более, что промысловый сезон, в самом разгаре. А если дома останется мой винчестер, о котором было известно во всем селе, потому что винтовка была дорогой и редкой для СССР, то его, во-первых, могут конфисковать, просто как вещественное доказательство, а во-вторых, могут не поверить тому, что я нахожусь на охоте. Что это за охотник без ружья? Это деткам нашего руководства достаточно иметь при себе много водки и закуску, и вполне достаточно для нормальной охоты. А простому человеку нужно нечто другое.

Машина была заправлена, под самые пробки из домашних запасов, кроме того, в специальные места, было вставлены четыре канистры, три с топливом, и одна с моторным маслом. Заправочные станции довольно редкое явление в Монголии, поэтому лучше возить некоторый запас с собой, чем надеяться на удачу. Кроме американских денег, мне была выдана еще и некоторая сумма в тугриках. В Монголии принято за все, что продается официально расплачиваться именно этими деньгами.

Глава 3

3

Перед самым отъездом, когда наш автомобиль был полностью загружен, и я готов к выезду, дед вручил мне папку с документами, среди которых имелись две довольно интересные грамоты, ну или два патента, не знаю, как правильно назвать эти документы. В одной из этих красочно оформленных бумаг, значилось, что Педро де Пиментель дель Афонсо-Дельградо является законным сыном своих родителей и дворянином, и может претендовать на звание барона и испанского гранда. Бумага была снабжена всеми подписями печатями и смотрелась очень внушительно. Вторая, была несколько попроще, то тем не менее тоже была снабжена текстом, начертанным старомонгольским шрифтом, также снабженным многочисленными подписями печатями и даже оттиском печати на витом желтоватом шнурке на материале, чем-то напоминающем сургуч. Причем именно эта грамота была написана, на довольно странно выглядевшем листе. С одной стороны немного желтоватый лист был абсолютно гладким, с оборота несколько шероховатым. Я удивленно взглянул на деда, и тот поспешил мне объяснить мое недоумение.

— Это пергамент, Лень. То есть специально выделанная кожа молодой овцы, предназначенная для записи особо важных документов. Во всяком случае, в Монголии до недавнего времени, для таких грамот, что ты держишь в руках, употребляли именно этот материал.

Оказалось, что в этом листе записано о том, что моя бабушка, которую я знал всю свою жизнь относится к древнему Монгольскому знатному роду, и является чуть ли не последним потомком Чингисхана. Точнее не именно его, а одного из его братьев, но сути это не меняло. Впрочем, я утрирую. Сроду не зная об этом я спросил, правда ли это? И почему я об этом не знал раньше?

— А зачем тебе это было знать? — ответил дед. — Тогда это не имело никакого значения. Дворянские привилегии давно отменены, а сам дворянский институт канул в лету. К тому же объявлять об этом, значило подвергать себя опасности. Дворяне были да и являются сейчас, почти запрещенной кастой. Но это не главное.

И следующим на свет появился документ, говорящий о регистрации брака, и о том, что дед с бабушкой в браке нажили сына, и этим сыном являюсь именно я. Последняя новость вообще выбила меня из колеи.

— А разве моей матерью на самом деле является бабушка? — Изумленно воскликнул я.

— Ну, конечно же нет. Но послушай меня внимательно, это очень важно; Все эти документы, готовились на случай возможного побега, моего или твоего не суть важно. Патенты, которые ты видел вначале, говорят о том, что ты происходишь из старого дворянского рода. Причем мой брак с бабушкой ни один знаток дворянских обычаев не объявит Морганатическим, то есть не равноправным. Я Испанский гранд и барон, а твоя бабушка носит титул Сэцэн-ханум. Другими словами мужчины ее рода владели территорией сравнимой грубо говоря с Европой. Правда это было очень давно, но тем не менее сам титул сохранился, хотя наделы и исчезли. Возможно когда-нибудь, эти бумаги помогут тебе получить вполне легальные документы.

— Но ведь у меня уже есть монгольский паспорт?

— Да, это так, но он не особенно котируется в мире. Тем более, что Монгольская Народная Республика — социалистическая страна. Кто знает, как все сложится и вполне может произойти так, что тебе придется искать возможность получения других документов. И тогда эти бумаги, возможно смогут поспособствовать этому. О матери забудь. Она хоть и является твоей настоящей матерью, но на самом деле, бросила тебя оставив на наше попечение. А последние несколько лет, вообще не подавала никаких знаков о своем существовании. Так что я даже не знаю, жива ли она до сих пор, или нет? Поэтому поразмыслив, еще когда была жива бабушка, мы с нею решили переделать некоторые документы. Благо, что паспортный стол Шарагола, располагался в том же кабинете, что и мой милицейский участок. В общем возможность такая была. Поэтому было переоформлено свидетельство рождении, говорящее о том, что ты являешься нашим сыном. Именно поэтому твоя фамилия по советским документам звучит как Пименов, то есть переделанная на русский лад Пиментель. Об этом тоже в бумагах имеется справка из того лагеря куда меня отправили по приговору суда.

Все документы, переданные мне дедом, были сложены в плотную картонную папку для бумаг, и уложены под дерматиновую основу моего чемодана с вещами. Туда же легли и переданные дедом деньги в иностранной валюте. После этого мы поехали на заставу.

Выезжали мы этим же вечером, не став тянуть со временем, прекрасно понимая, что этим мы только усложняем мой побег. Сейчас, загрузив полностью наш автомобиль, мы выехали с подворья и направились в сторону пограничной заставы. Где нужно было договориться о проходе на другую сторону. Это просто говорят, что есть «дыра», а на самом деле, эту дыру нужно еще и обеспечить, другими словами, договориться с начальником заставы, оплатить переход, или же взять у него заказ, на поставку нужных ему вещей, купленных на той стороне, после чего, он даст указание доверенным людям, и те откроют нам проход, в определенном месте границы, а после тщательно скроют все следы перехода. И только после этого, а еще договорившись о том, когда именно я поеду обратно, и где я должен буду переходить границу в обратном порядке, и какие подавать знаки для этого, можно будет ехать дальше.

* * *

Командир погранзаставы, у поселка Лесной, не находил себе места. В общем-то подобное происходило почти каждую зиму, а в этот раз навалилось все и сразу. Во-первых, малолетняя, но от этого не менее стервозная дочка Катенька, выела все мозги, своими желаниями и запросами. С одной стороны, понятно, девочка хочет выглядеть хорошо, а для этого требуются хорошие качественные джинсы, блузки, да даже белье и то, требует денег. Это для него можно просто довольствоваться сатиновыми подштанниками или же теплым солдатским бельем, получаемым по разнарядке для роты. А женщинам нужно белое, тонкое, с кружавчиками. И ладно бы жене, той хотя бы есть кому его показать, капитан, разумеется думал в первую очередь о себе, но дочке-то зачем все это, в ее-то годы?

И тем не менее, его трясли как грушу, требуя, требуя, требуя… С одной стороны, конечно на капитанские сто пятьдесят рублей особенно не разгуляешься, даже со всеми дополнительными выплатами за выслугу, полевые условия, и так далее, с другой, возможность дополнительного заработка все же имеется. Да, это нарушение. Причем грубейшее, и если произойдет утечка, или хотя бы появится подозрение в том, ему несдобровать. Ладно если уволят, без выходного пособия, но ведь посадят, как пить дать посадят, и очень надолго. Но деваться некуда, всем хочется жить хорошо и начальству в том числе. А тут как назло ни одного «купца» на горизонте. А ведь сейчас самое время! Но все будто вымерли. А тут еще проверка ожидается, будь она не ладна. Хорошо хоть есть знакомый в штабе округа, который позвонил и предупредил, что завтра стоит ожидать гостей. В роте конечно порядок навели и вылизали все, что можно и нельзя, а так бы вообще дело швах. Сегодня из-за этого пришлось даже одного ходока на ту сторону завернуть, а это как минимум сотня рублей в карман, или же заказ вещей на эту же сумму, за ленточкой, что сразу же поднимает стоимость этой сотни, минимум втрое! Капитан, в досаде сплюнул на пол, растр плевок сапогом и взглянул в окно, заслышав шум подъезжающего автомобиля.

Во, еще один ходок, на этот раз на козлике, Петр Иванович, пожаловал. Но как бы не хотелось, а придется отказать. А тут еще Катюхин день рождения, и ей срочно понадобился магнитофон, да не обычный катушечник, а именно кассетный, да с записями, а где он его достанет. Конечно можно заказать за ленточкой, но даже там это дорого. А тем более сейчас, когда завтра проверка, хотя, если договориться с доном Педро, о задержке возвращения…. (Здесь Петра Ивановича за глаза называли и так, в основном те люди, которые знали о его происхождении). То вполне может и выгореть. Возникшая в голове капитана мысль, сразу же приподняла градус настроения.

И капитан Болдырев, завидев уважаемого в районе человека, тут же выскочил на крыльцо, где встретил дорогих гостей с распростертыми объятиями. Правда проводя их в кабинет, сразу же сделал грустную мину на лице, и разведя руками произнес.

— Увы, но завтра проверка из штаба округа, ничем не могу помочь. Хотя если Ленька, чуть задержится в своем улусе… — Капитан прекрасно понимал, что поедет именно внук. Последнее время Петр Иванович, практически не покидал поселка, больше занимаясь по хозяйству дома. Все же возраст, а как ни крути, каждая такая поездка — это нервы, причем немалые. Ладно граница, здесь договорился и перешел, а там степь, холмы, какая проблема с машиной, и найдут только по весне, и то если случайно наткнутся. А внук мало, что молодой, к тому чисто монгольский батыр, что на тело, что на рожу. От местного и не отличишь. Да и бабка родная — монголка, а, следовательно, родни в каждом улусе немеряно, уж в беде не оставят.

— Скажем на недельку, или дней на десять. Да, так будет даже лучше. Тогда проблем вообще никаких.

Дед с внуком переглянулись, как бы советуясь между собой. Предложение начальника заставы их более чем устраивало, не нужно было выдумывать причину долгой поездки, капитан сам ее назвал. А так считай еще навстречу пошли, что тоже в плюс, крепче молчать будет, когда все прояснится. А прояснится обязательно, а после дед произнес.

— Не проблема Николай Сергеевич, как скажешь. Нам тоже неприятности не нужны. Скажи, что нужно тебе, внук привезет.

Капитан взвел глаза к потолку, как бы раздумывая над заказом, а затем воскликнул.

— Катюшке, магнитофон вдруг понадобился, кассетник. К тому же день рождения, как отказать любимой дочурке? Ты бы посмотрел там Лень, не слишком дорогой, а.

— А может мне ей свой отдать, а дед? — Леонид повернулся к деду. — Я его как родичи привезли и не включал ни разу, а он считай новый: «Sony» — японский. К тому же я вернусь только через декаду, а день рождения у Катерины, послезавтра. Дарить подарки надо вовремя. Так пойдет?

Леонид повернул лицо к капитану.

— Да он стоит как твой газон, удивленно произнес капитан.

— Считай, подарок, от меня с дедом, не чужие ведь люди?

— Ну я не знаю.

— А вот сейчас меня проводите, и заезжайте к нам домой, дед и отдаст. Ты как дед?

— Твоя вещь, тебе и распоряжаться ею. — Произнес Петр Иванович.

На том и остановились. Капитан, тут же организовал машину, чтобы сопроводить «ходоков» и лично проводил их до перехода, немного подождав, пока дед даст внуку последние указания и попрощается.

* * *

— Ну, что же внук, не поминай лихом. Все что я мог, я тебе дал.