Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище

* * *

Мишель была на год старше меня и уже стала завсегдатаем пивнушки, в которой работала мама Чеда, моего ужасного первого парня. Этот бар, с любовью (или насмешкой) прозванный «Вуд» [7], представлял собой длинное сырое помещение без окон с ковровым покрытием на стенах, которое поглощало нескончаемый дым, заполнявший все пространство. Три сорта пива на разлив, кантри в музыкальном автомате. Рядом с «Вудом» располагался мрачный винный магазин, в котором работал красивый парень по имени Мэтт. После смены я присоединялась к Мишель в баре, а Мэтт сидел там на табурете или кидал дротики, тратя заработанные за день деньги на литр пива. Я так сильно ненавидела это место, что особо не высовывалась, рисовала картинки в полудреме и огрызалась на всех, кто пытался со мной заговорить. Когда у меня было особенно дерзкое настроение, я клала на свою бутылку тампон. Никто даже и не пытался заговорить с Тампонщицей.

Сначала Мэтт понравился Мишель – она искала свою любовь с той же распущенностью, что и я, – и я беспокоилась, что пересплю с ним. Мишель, к которой я больше всего испытывала что-то вроде любви, осталась бы в результате очень потерянной. Но когда она пригласила его на свидание, и тот согласился, он отшил ее. После этого она сказала мне: «Хочешь его? Он твой».

Я разносила напитки в TGI Friday’s, куда устроилась, ошибочно решив, что это будет более нормальное место работы, где ничто не заставит меня спать на полу бара слишком пьяной, чтобы добраться до дома. Однажды вечером, когда я закрыла бар – пополнила запасы «Короны», протерла емкости с выпивкой под рукой, охладила и положила все в холодильник и сложила посуду для фруктов, – я отправилась в «Вуд». На парковке я сняла свои удобные барменские туфли и напялила десятисантиметровые каблуки, из-за которых мои ноги, затянутые в сеточку, казались длиннее, чем они есть. Моя смена была изнурительной, бар был заполнен парочками, и все эти люди касались друг друга, улыбались друг другу, хихикали.

Войдя в «Вуд», я увидела Мэтта, который сидел на табурете спиной ко мне и разговаривал с более взрослой женщиной. Я подошла к нему сзади, обхватила одной ногой его талию и физически оттащила его подальше. Как шавка, которая помечает свою территорию. Два вечера спустя мы пошли на наше первое свидание в джаз-бар в Филадельфии, где я не отставала от заданного им темпа, повторяя выпитое количество кружек пива и рюмок. Мы слушали, как хоум-бэнд исполняет джазовые стандарты, как древний мужик выдает ноту си третьей октавы, от которой загудели наши ребра, и разговаривали, а наши лица были так близко друг к другу, что остальные посетители исчезли. Мы оба искали собеседника, который бы понимал, как ужасен Южный Джерси, кто знал бы, что в жизни есть нечто большее, чем ерунда, которой нас пичкают в старшей школе. Мы говорили об искусстве, театре, путешествиях и считали себя до абсурда искушенными. Когда мы обнаружили, что послушали первым один и тот же альбом – «Business as Usual» группы Men at Work, то посмотрели друг на друга с облегчением. Мы казались двумя предложениями, выдернутыми из одного абзаца.

В конце вечера он припарковал свой фургон на темной улице, и нервы заставили меня тараторить с безумной скоростью. Я без умолку болтала о книгах, фильмах и мире в целом – о чем угодно, лишь бы не оставлять места для отказа. Вместо того чтобы испугаться, он был очарован; волна адреналина прошла по всему моему телу, когда мы поцеловались, наши длинные волосы спутались, как тонкие паутинки. Когда я встала, чтобы уйти, он закрыл раздвижную дверь и сел на моем пути. Мой желудок совершил сальто. Неужели он изнасилует меня, если я завершу вечер всего лишь поцелуем? Но он рассмеялся – это оказалась всего лишь шутка, если вы не поняли, – и мы договорились встретиться следующим вечером. С ним что-то во мне изменилось: я заставила его дожидаться месяц, прежде чем переспала с ним. Когда мы наконец занялись сексом, я была пьяна в хлам. Я помню музыку, запах ванильных свечей, синие праздничные гирлянды, которые были прикреплены и мерцали по периметру моего потолка. Жесткий и грязный ковер в спальне моего детства давил мне на спину. Но мое сознание не зафиксировало сам секс. Годы спустя я рассказала ему об этом провале в памяти, и на его лице отразилось разочарование. Не промелькнуло никакой заботы о моем фрагментарном забытьи или упоминаний о ликере Black Haus, который помог мне достичь такого состояния. Никакого спора о согласии – понятии, которое в 1996 году было еще в самом зачатке. Вместо этого он сказал с грустью и сожалением: «Блин, а я был хорош той ночью».

Через два месяца после нашего первого свидания мы с Мэттом сидели на моей кровати, и ни с того ни с сего он вдруг разрезал воздух этим заявлением:

– Я люблю тебя.

Мое тело задрожало, а старый страх закипел под кожей.

– Ты ведь не всерьез? – настаивала я и прижала подушку к животу.

– Нет, я всерьез, – сказал он и придвинулся ближе, так, что наши колени коснулись друг друга.

– Может, сейчас ты всерьез, но это не по-настоящему.

Я рассматривала складку на его джинсах, синяк на своей лодыжке, что угодно, но только не его лицо.

– По-настоящему, – сказал он. – В тот день, когда ты вошла в «Вуд», я повернулся к Марти и сказал, что хочу жениться на тебе.

Мой пульс подскочил.

– Пообещай мне, – сказала я. – Обещай, что не передумаешь. Обещай, что не уйдешь.

Я ненавидела себя за то, что умоляла, за то, что совершенно не вела себя как крутая, но у меня не было выбора. Я должна была убедиться. Он обхватил мое лицо ладонями и сказал:

– Я всегда буду любить тебя.

Я посмотрела на него впервые с тех пор, как он сказал о любви: его голубые, словно гортензия, глаза смотрели в мои, а ресницы развевались, когда он моргал. Он видел, как я пью, рыдаю, грублю другим и морю себя голодом. И все же он хотел меня. Меня, девчонку, которую невозможно любить.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я, и из моих уст это прозвучало как любовь, которая бывает только когда тебе двадцать лет: это было твердое заявление, высеченное в камне.

* * *

Мой отец позвонил Майку и похвастался ему, что женится. После развода прошло меньше года, и мой брат рассказал, что, как и его невеста, наш отец теперь – снова истовый христианин. Я закатила глаза так сильно, что у меня заболели глазницы. На ум мне пришли расписные иконы, висевшие в его спальне под огромным изображением Крита в раме: инопланетные тонкие руки Богородицы, неотступные глаза Иисуса. У святого Стилиана, защитника детей, с его ниспадающей бородой и типично мужской лысиной, были глубоко печальные глаза. Все это было спектаклем. Для моего отца то, как ты выглядел в глазах других – благочестивым, веселым, хитрым – имело большее значение, чем то, как ты себя вел, и этот фасад был шит белыми нитками, был явной и глупой попыткой вызвать у моей матери ревность. Когда Майк рассказал ей об этих планах жениться, она сказала: «Боже, помоги этой бедной женщине», – но у этой бедной женщины все же хватило ума: через пару месяцев она разорвала помолвку.

Отец купил себе крошечное бунгало в пятнадцати минутах езды от дома моей матери и пригласил нас с Майком на ужин. Сейчас мне и самой непонятно, почему я согласилась. Может, я хотела быть рядом с Майком, чтобы убедиться, что ему не придется столкнуться с нашим отцом в одиночку. Может, мне было любопытно, какой дом он устроил для себя без нас. И то и другое, скорее всего, было близко к правде, но я знаю, что еще ближе: несмотря на все то, что он сделал, я все еще хотела, чтобы он любил меня.

По всему его дому были разбросаны знакомые вещи, как будто в своей прошлой жизни он побывал на гаражной распродаже. Кружка с радужными полосками, которой я как-то раз пользовалась для варки горячего шоколада, стояла на журнальном столике. Сломанная стереосистема без толку стояла на самом видном месте у стены. В прихожей была фотография нашей ия-ия в рамке, и рядом с ней – икона Богородицы. А над диваном висело то, что больше всего напоминало мне об отце. Это была та самая картина из спальни родителей, которая провела там всю мою жизнь, на ней было изображено клише с символами Крита: в одном углу виноградная гроздь, в другом существо с телом человека и головой быка, а вокруг дельфины. У отца еще была собака, лохматая дворняга, которую давно было нужно расчесать, кот по имени Джошуа и аквариум, полный унылых рыбок. Я не помню, что мы ели, о чем говорили и как долго там пробыли. Я сложилась пополам на краю дивана, голова собаки лежала на моих босых ногах, и я молилась, чтобы прийти в себя.

Когда я навестила его во второй раз, то купила упаковку из шести бутылок пива и пришла одна. На своем пути к взрослению я боролась со страшным словом – прощение – и проигрывала. Свои двадцать с небольшим лет я провела, вращая этим словом, как огненной дубинкой. Я спрашивала у всех, кого встречала, что это слово для них означает, и узнала, что у многих для такого случая заготовлены четкие и избитые фразы: «Он твой отец. Ты должна его простить. Это твой единственный отец». Я отвечала на это: «Иногда лучше вообще не иметь никакого отца, чем того, который есть», – и на меня смотрели так, словно увидели чудовище из сказок: неблагодарную дочь.

Пока я пишу это, «Книга прощения» Десмонда и Мпхо Туту лежит рядом с моим ноутбуком. Для меня все еще трудно разделить это слово на части, но вот что я поняла: никто не заслуживает прощения автоматически – ни из-за одной с тобой крови, ни из-за верности долгу или приличиям. Представление о прощении как о чем-то, что ты отдаешь, коварно. Почему мы должны отдавать еще больше себя тому, кто и так уже много забрал? По мнению некоторых, прощение – это то, что ты берешь для себя, и это звучит прекрасно, но я не знаю, что это значит. Правда. Как можно взять прощение для другого человека? Возможно, эти люди имеют в виду, что начать нужно с себя, и я считаю, что это верно во многих обстоятельствах, а возможно, во всех обстоятельствах, но в случае насилия над детьми, домашнего террора, в случае такой девочки, как я, которая была когда-то такой маленькой и беззащитной, – скажите мне, где тут взять прощение.

И все же я хотела попытаться. Я хотела пережить историю с отцом, выйти из нее, идти дальше без греческой обезьяны отца на спине. Я дала отцу пиво, мы выпили по бокалу, а потом уселись на его диван и стали смотреть Jeopardy! Для меня, наверное, это до сих пор лучшая партия, в которую я играла вот так в гостиной. Мне везло. Отец с восторгом посмотрел на меня и сказал:

– Ты всегда была умной.

Я хотела крикнуть: «Я знаю», – но вместо этого только улыбнулась. Он глубоко вздохнул, прежде чем заговорить.

– Прости меня, – сказал он. – За все.

Он положил свою теплую ладонь поверх моей. Я отдернула руку и посмотрела на него. Широко раскрытые глаза, легкая и мягкая улыбка. Он выглядел таким искренним, что я подавила слезы большим глотком пива.

– Все хорошо, – сказала я. – И ты меня тоже.

Тогда я еще не знала, как не извиняться за то, в чем не виновата, и, честно говоря, все еще чувствовала свою ответственность за то, как он себя вел. Уезжая, я подумала: «Может быть, теперь все будет по-другому», – но я ненавидела себя за эту свою надежду.

Несколько месяцев спустя я лежала в постели с гриппом, попеременно потея и дрожа, мое тело было наполнено тысячей вспыхнувших спичечных головок, и тут зазвонил телефон. Это был мой отец.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил он.

– Ничего, – простонала я.

– Ну пожалуйста. Как мне помочь тебе?

Я подумала об этом, в то время как мой мозг был охвачен лихорадкой.

– Если тебе не сложно, свари мне авголемоно, – проговорила я.

Это был мой самый любимый суп в мире, терпкий сливочный бульон из яиц и лимона, который, я уверена, мог вылечить любую болезнь. До сих пор мой отец готовил лучший авголемоно из всех, что я пробовала.

– Я сварю, – ответил он. – Принесу тебе завтра.

Когда наступило завтра, я поворачивала свою затекшую шею каждый раз, когда на нашей тупиковой улице раздавался звук мотора, но отца все не было. Тот звонок стал последним, что я слышала от него в течение следующих трех месяцев. Когда он позвонил в следующий раз, я не взяла трубку. «Он что, считает меня настолько тупой?» – подумала я и впилась ногтями в ладонь.

* * *

Можно было бы подумать, что я отчаянно хотела выбраться из дома, в котором выросла, и съехала оттуда, как только мне исполнилось восемнадцать, но нет, я этого не сделала. Мэтт был на несколько лет старше меня, однако он все еще жил со своими родителями, и мы чередовали общение в его спальне на чердаке в стиле Грэга Брэди с моей детской спальней. Однажды вечером мы сходили в местный бар и напились там до такой степени, что когда мы вернулись к нему домой, я впервые в жизни увидела опоссума, то протопала за ним пять кварталов, пока Мэтт не уговорил меня отпустить это животное бродить ночью одному.

В углу своей спальни Мэтт складывал монеты, для этого ему служила огромная бутылка пива «Музхед», и пока он вынимал мелочь из карманов, он прыгал с ноги на ногу и размахивал рукой за головой, как бы демонстрируя ветвистые рога. Он выкрикивал то, что должно было быть лосиным кличем, а я задыхалась от смеха и в тот момент никого не любила так сильно, как Мэтта.

Утром я проснулась от того, что Мэтт стоял надо мной, и мое тело вздрогнуло.

– Какого хера? – сказал он.

Я быстро села. В моем теле зажглись все возможные сигналы тревоги.

– Что случилось? – спросила я и протерла глаза.

– Ты украла мои деньги, вот что, сука, случилось! – заорал он.

Я не стала объяснять ему, что зарабатываю в баре втрое больше, чем он, и что оплатила счет в баре накануне вечером.

– О чем ты вообще говоришь?

Синие вены как змеи извивались у него на шее. Он поднял с пола свои брюки и бесшумно потряс ими передо мной.

– Вчера вечером у меня была куча мелочи, а теперь там ничего нет. Ты сраная воровка.

Ну это просто зашибись. Лучше бы я встала, оделась и ушла навсегда. Тело заставляло меня поступить именно так. Оно накачивало меня кортизолом и говорило: «Беги, беги, беги». Но я не могла убежать от любви.

– Слушай, ты же положил деньги в свою бутылку вчера вечером. Ты разве не помнишь? Ты еще издавал звуки лося.

Я смотрела, как темная завеса поднимается и начинает пропускать достаточно света, чтобы воспоминания обрели четкость. Он сел рядом со мной на кровать и взял меня за руки.

– Боже мой, – сказал он. – Прости меня. Я очень тебя люблю.

И он выглядел таким искренним, что я остановила слезы и обняла его.

– Все хорошо, – сказала я. – И я тебя.

Но внутри у меня все горело. Я горела так до позднего вечера, когда мы отправились в бар, и там пинта за пинтой холодного пива затушили мой пожар.

Через несколько месяцев я подписала договор на аренду большого дома в неблагополучном районе, в десяти минутах езды от матери, но в противоположной стороне от отца. Мэтт, Мишель и я переехали туда вместе, и какое-то время я была уверена, что у меня в жизни новый этап. Я была независима, у меня было жилье и деньги. У меня была кухня, достаточно большая, чтобы я могла пройтись там колесом два раза подряд. У меня был пес, бассет-бигль по имени Данте, который не переставая лаял и преданно ходил за мной по пятам. Отец исчез из моей жизни. У меня был мужчина, который горячо любил меня – который говорил, что я важна для него. Я сделала его жизнь намного лучше. Он не мог без меня жить. Он оставлял мне любовные записки под стеклом моей машины, пока я работала, и покупал мне цветы просто так. Короче говоря, у меня было все, чего я только хотела.

Но что-то внутри меня закипало. Да, у меня все было, но бо́льшую часть времени я чувствовала себя ужасно. Что со мной не так? Я спрашивала себя об этом снова и снова. Почему я просто не могу быть счастливой?

* * *

Мне только недавно исполнился двадцать один год, когда я в последний раз навещала отца в его доме. Он хотел познакомить меня со своей новой женщиной и двумя ее детьми, а со времени того происшествия с забытым супом прошло достаточно времени, чтобы я смягчилась и предприняла еще одну попытку прощения. Праздники тоже пробуждали в нас сентиментальные чувства, так что на Рождество мы с Майком встретились в отцовском желтом бунгало. У меня было похмелье, и оно, казалось, сейчас сдерет с меня кожу живьем.

В доме меня обдало паром праздничной стряпни: в воздухе витала сладость какой-то приготовленной птицы, может быть, пирога, а еще чувствовалась какая-то затхлость, гостиная пахла скорее как чердак. Собаки не было, зато кот свернулся у меня на коленях, пока я сидя осматривалась. На полу мальчик лет шести или семи разбирал своих новеньких трансформеров из серии Power Rangers Turbo Deluxe Double Morphing Rescue Megazord. Я спросила:

– Эй, что это у тебя?

Мальчик не обращал на меня внимания, продолжая выстраивать рядами своих роботов. Майк сказал:

– Он очень стеснительный. Почти не разговаривает со мной.

Новая возлюбленная отца, пошатываясь, вышла из спальни, и я села прямо. Эта невысокая женщина без лифчика, с пепельными волосами, завязанными в узел, в спортивном костюме, который ни к чему не подходил, невнятно поздоровалась. Когда она обратила внимание на своих детей, ее голос стал резким, как порез бумагой с требованиями.

– Дай уже этим детям поесть, ради бога! – крикнула она в сторону кухни.

Я не знала, что какая-то женщина способна командовать моим отцом. Слушая, как она лает на него, я смущенно улыбнулась.

Мне бы хотелось, чтобы мое первое впечатление о ней было более добрым, но я скептически относилась к любой женщине, которая встречалась с моим отцом. Я не задумывалась о том, насколько тяжелой должна была быть ее жизнь, и о том, что могло привести ее к нему. Я еще не отточила до такой степени свою чуткость к людям.

После того как мы с ней неловко поболтали, дочь женщины вышла из своей комнаты с коробкой для рукоделия и опустилась на колени у подножия елки. Она вытащила из чулка маленький этюдник, легла на пол и начала рисовать. Она была на пару лет старше своего брата, а ее светло-каштановые волосы спадали прямыми, как спагетти, прядями на ее плечи и спину в пижаме. Она настолько напоминала мне себя, что мне сразу же захотелось ее обнять. Но вместо этого я опустилась на пол рядом с ней.

– Я Лиза, – прошептала я. – Что ты рисуешь?

В отличие от своего брата она на секунду посмотрела на меня, прежде чем вернуться к рисунку, ее лицо было круглым и бледным, как тарелка.

– Лошадку, – ответила она, смотря на бумагу, и действительно, там просматривались копыта еще не дорисованного животного.

– У тебя здорово получается, – сказала я, и кончики ее ушей засветились розовым. – Можно мне тоже порисовать?

Она вырвала для меня один листик, и я покопалась среди цветных карандашей в ее коробке, чтобы найти тот, у которого не был отломан грифель.

– Что мне нарисовать? – спросила я.

Она задумалась на несколько секунд, прежде чем ответить:

– Слона.

Я постаралась нарисовать лучшего слона, а потом отдала ей карандаш.

Когда она попыталась вернуть мне рисунок, я сказала:

– Это тебе, – и она улыбнулась.

Комнату обдало жаром.

– Это все твои карандаши? – сказала я, потрясла коробку с огрызками.

Она кивнула, и комната у меня в глазах снова закружилась.

– У тебя нет ничего другого, чем можно рисовать?

Она покачала головой, говоря «нет».

– Я сейчас вернусь, – прошептала я.

Я сказала отцу, что вернусь через тридцать минут, и поехала с опущенным окном в холодный декабрьский полдень к своему пустому дому. Я поднялась по лестнице в спальню, прыгая сразу через две ступеньки, и упаковала в сумку все, что у меня было: уголь, масло, акриловые краски, ручки, блокноты, кисти, – все, что только могло помешать миру передо мной кружиться.

Меня скрутило от чувства вины. Боже, я чувствовала себя такой виноватой. Я видела у нее в глазах ту же отчаянную жажду спасения, которую чувствовала всю свою жизнь, словно это был язык, на котором разговаривали только мы с ней, и как бы мне ни хотелось помочь ей – взять ее за руку и сказать, что мы вместе убежим, что не остановимся, пока не доберемся до Тихого океана, – я, очевидно, не смогла бы ее похитить. В двадцать один год я думала о службе по защите детей как об Иисусе или о Санте, то есть как о каком-то вездесущим существе, которое волшебным образом узнаёт, что где-то дела идут слишком плохо, и появляется из ниоткуда, как парни из квартета Boyz II Men, проскальзывающие на сцену прямого эфира в одинаковых белых льняных костюмах. Я не знала, что им можно позвонить. Когда люди говорили о службе помощи детям, всегда звучало так: «И тут приехали люди из DYFS». Никогда они не говорили: «Мы позвонили в DYFS». К тому же я уже отсидела с ним свой срок и выжила. Эта девочка казалась умной, и я была уверена, что она тоже справится. Я просто слишком остро отреагировала. Да. Вот так. Раздуваю из мухи слона, все дела.

Только сейчас я вижу жестокую правду, которую не могла осознать в тот день. Я упаковала свои вещи, чтобы купить себе выход из всего того, что чувствовала внутри своего горящего тела, в закручивающейся спиралью комнате: я испытала глубокое облегчение от того, что я – не она. Теперь уже не моя очередь.

Когда я протянула девочке свою огромную сумку с вещами, она уставилась на меня пустыми глазами.

– Это для тебя, – настояла я. – С Рождеством.

Одну за другой она вынимала кисти и краски, раскладывая их на полу. Я взяла пиво из холодильника и залпом выпила его до дна. Я не могла больше оставаться в этом доме. Я должна была уйти. Я выпила еще пива, придумала отговорку про заболевший желудок и помахала на прощание рукой. Я почти уже вышла за дверь, когда услышала свое имя и повернулась, чтобы увидеть эту девочку перед собой. Она обхватила меня за талию. Обнимая ее в ответ, я задрала голову вверх, мое горло сжалось, как застегнутая молния.

В ту ночь я уехала прочь от дома отца и плакала на пустых праздничных дорогах, ведущих в бар. Там я пила и пила, пока не залила свой мозг настолько, что воспоминание о той маленькой девочке оказалось на плоту, который отправлялся прямо в темное устье разума, замурованное плотиной моей психики. Вытеснение – это зверь. Оно задергивает шторы над всем, с чем слишком трудно смириться, и оставляет после себя лишь темноту. Как только солнце зайдет за эти скрытые в голове воспоминания, они больше не должны увидеть свет.

В конце концов Мэтт и Мишель присоединились ко мне у камина, мы обнялись, посмеялись и сказали тост, подняв свои пинты «Гиннесса». К концу этого вечера над днем нависла непроглядная пелена – это был последний раз, когда я пришла в дом своего отца, пока он был жив. Я забыла ту маленькую девочку, ту крошечную копию меня, и больше не вспоминала о ней, пока меня не заставили.

* * *