Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище

Я серьезно.

* * *

На мой двенадцатый день рождения мы с Майком вернулись домой и нашли записку, прилепленную на металл над духовкой:

Привет, дорогая! Прости, мне нужно поработать. А затем зайти к Дорис. Давай отпразднуем завтра. Если тебе что-то будет нужно, звони. С днем рождения!

Целую, мама

В кастрюле была тушеная говядина, источавшая сладкий и жирный дух, в холодильнике – шоколадный торт с помадкой, утыканный холодными незажженными свечами. Отсутствие взрослых означало невежливое открывание подарков – открытки проверялись на наличие внутри денег, а не чувств – и я завизжала, когда обнаружила пачку со ста двадцатью мелками Crayola. После торта мы с Майком смотрели «Луни Тюнз» и по очереди говорили: «Ты презренный (презренная)», намеренно обмазывая друг друга как можно большим количеством слюны, смеялись до тех пор, пока не начали задыхаться, а наши стаканы, из которых уже в третий раз была выпита содовая, прилипли к журнальному столику перед нами.

Позже Майк заснул на полу в своей спальне, окруженный Хи-Мэнами. Рядом с его животом зиял расколотый Замок Серого Черепа, я накрыла брата одеялом. Ничто не могло его разбудить. Я изучала стену над его кроватью, завидуя, что на обоях у него говорящие животные. «Вот бы стать птицей», – говорил бледный слон. Жираф с короткой шеей мечтал быть пожарным. Какая разочаровывающая мораль для рисунков у детской кровати: «Эй, малыш! Все хотят невозможного!»

Вернувшись на кухню, я раскрасила крылья летящего Пегаса, для каждой мизерной петельки перьев я брала другой оттенок – чистое наслаждение свежей коробкой мелков. Пегас должен быть белым, ослепительно белым, настолько, чтобы было больно смотреть. Но этот великий конь появился из крови обезглавленного тела Медузы, и я подумала, что он должен сиять всеми цветами радуги. Когда я закончила, то оставила на краю дивана для своей матери, нацарапав в углу: «С днем рождения!» У нее он был на следующий день после моего.

В какой-то момент, когда я делала уроки, фары машины отца сверкнули сквозь жалюзи в гостиной, прошивая светом стены, воздушные шары и весь мой день рождения. Я прислушалась. Все, что мне нужно было узнать, могло быть зашифровано даже в звуке. Иногда он доезжал до дома, и единственным звуком был кашель глохнущего двигателя; на следующее утро я видела его сгорбленным за рулем и на цыпочках пробиралась мимо водительского сиденья по дороге в школу. В других случаях дверь быстро захлопывалась после приезда, при этом раздавался короткий металлический звон, и я бежала по коридору, ныряла в кровать и притворялась, что сплю. На этот раз фары потухли, но я не услышала, как закрылась дверь. Я прислушалась, но так ничего и не услышала. И все же решила, что я в безопасности. В конце концов это был мой день рождения. Единственный день, когда всем полагается быть добрыми ко мне.

В конце концов раздался знакомый стук: ручка входной двери ударилась в стену гостиной, там уже давно была выдолблена дыра в штукатурке. Я выглянула в окно и увидела, что дверь его фургона осталась открытой, в салоне горел свет. Бесшумно выйти? Поначалу он не заметил меня, и я стала наблюдать. Его мотало, словно человека, который движется по воде во сне. Казалось, он принес с собой порывистый ветер, и когда он так проходил мимо дивана, мой Пегас соскользнул на пол. Когда отец приблизился к кухне, я затаила дыхание – так еще бывает, когда проезжаешь мимо кладбища, и это затаенное дыхание заставляет тебя чувствовать себя невидимой в своей неподвижности. Я надеялась, что он ударится о стену и тут же повернется в сторону спальни, как те пластмассовые утки, по которым стреляют на карнавале, но он увидел меня, остановился и уперся в дверной проем. Под мышками на его белой рубашке виднелись желтые пятна. «Как будто от чая, – подумала я, – или от мочи».

– Где твоя мать?

– У тети Дорис. – Это была ее лучшая подруга.

«Поздравь меня с днем рождения, – подумала я. – Скажи это. Скажи: с днем рождения!»

– Ты почему не в кровати?

Я показала на открытый учебник:

– Делаю домашку. Почти уже все.

Он пробормотал что-то невнятное, какую-то смесь греческого и английского, а затем оттолкнулся одной рукой от стены. Я было подумала, что на этом наш обмен любезностями закончился, но, придя в себя, он уставился в мою сторону. Казалось, он перестал ориентироваться в пространстве. На что он смотрел? На меня? На недоеденный торт на стойке? Мог ли он видеть воздушные шары, привязанные к моему изогнутому стулу?

– Ты жирная, – сказал он.

Без эмоций, без нажима. Просто констатировал факт.

Я смотрела на пятно засохшего желтка на тканевом коврике перед собой и ковыряла его ногтем большого пальца, пока коридор не заскрипел под его весом и не хлопнула дверь спальни. В моих ушах шумел океан, кровь бурлила. Мой отец нацелился на тело, которое я не могла видеть со стороны, на мои мягкие бедра и мясистый живот – я уже начала считать, что эти места в десять раз больше, чем следовало бы. Когда я жаловалась на свою упитанность, мать говорила: «Ты зацикливаешься на отдельных местах, хотя смотреть нужно на всю картину целиком». И она была права; я снова и снова препарировала саму себя перед зеркалом. До сих пор я с трудом могу смотреть рекламные ролики с девушками, которых показывают по частям – свободная рука тянется в кадр, потом виден только грудастый торс без головы. Я воспринимала себя точно так же: в двадцатисантиметровых складках бедер, в вытянутых слоях жира, выпирающих над джинсовой талией. Мне никогда не пришло бы в голову увидеть себя целиком.

В одиночестве за кухонным столом меня терзало разочарование – за день рождения, о котором я так сильно заботилась, за то, что я поставила себя в еще одно положение, чтобы меня ранили, за то, что я не стала стройнее ради отца. Это те временные отрезки, которые я не могу измерить. Как долго я просидела тогда за столом? Несколько минут? Час? В конце концов я встала и открыла входную дверь, огляделась в поисках неизвестных собак или людей и, никого не обнаружив, выскочила на улицу, чтобы закрыть дверь фургона. Вернувшись в дом, я положила Пегаса на спинку дивана и отправилась в спальню, где обнаружила пьяного в хлам отца, вырубившегося на моем двуспальном матрасе.

Мы часто по очереди приводили его в чувство, осторожно перетаскивая с дивана в спальню, но в этот раз все было по-другому. Он никогда не терял сознание у меня в комнате. Что бы он здесь ни творил, у него всегда хватало ума убежать, а это пьяное чучело моего отца нарушало наш с ним негласный договор.

– Папа, – я пошевелила его руку.

Ничего не изменилось.

– Папа, иди уже в свою кровать.

Он ответил каким-то полухрюканьем, примитивной попыткой что-то сказать, которая повисла в воздухе. Я отвернулась, чтобы не почувствовать ее запах. Мой отец был Гидрой – существом настолько ядовитым, что даже дыхание его было смертельным.

– Папа, папа, иди в свою постель. Папа, папа!

Что-то во мне закипало. С каждым словом «папа» мое горло сжималось все сильнее. Мне была нужна моя кровать. Она была моей, я никак не могла пойти спать к нему в постель, от которой воняло потом, печным жиром и его пердежом.

– Папа!

Я крикнула так громко, как только могла, и тут же пожалела об этом. Его левый глаз открылся и закатился в глазнице. Раньше, чем я успела увернуться, он ударил меня тыльной стороной ладони по щеке, от чего я отлетела на книжную полку и вызвала дождь из кукольных миниатюр и книг в мягких обложках. В страхе, что за одним ударом последует еще несколько, я бросилась на кухню и дождалась, пока он снова не захрапит. Я чувствовала щеками, как тикает пульс.

Дальше я сделала то, чего еще не делала: позвонила матери. «Ты же знаешь, мне можно рассказать обо всем».

Когда она ворвалась в дверь через двадцать минут, на ней легко мог быть надет плащ супергероя.

Мать наклонила мое опухшее лицо так, чтобы лучше разглядеть его на свету, ее прохладные и тонкие пальцы прижались к моему подбородку, а затем велела мне оставаться на кухне. Не знаю как, но ей удалось разбудить его. Драка переместилась в их спальню, а я быстро перебежала в свою, забилась там в угол кровати и спряталась под одеялом. Я чувствовала его запах от одеяла.

Всю меня заполнили песочные часы сожаления. Я разбудила его на секунду и увидела в его блуждающем взгляде, что никого не было дома, мой отец находился в этот момент будто на другом континенте. Я спустила его с цепи в конуре и убежала, но мать призвала его обратно в тело, где бы он до этого ни находился. Разбудив его, она бесцеремонно распахнула дверь конуры. Конечно же, зверь тут же вырвался на свободу.

Дверь их спальни со свистом распахнулась и врезалась в шкаф, стоящий за ней. Дверные ограничители в моем доме уже давно были отломаны. Через несколько секунд распахнулась уже моя дверь.

– Тебе обязательно было стучать на меня? – прошипел отец и сорвал с меня одеяло. – Вот же сучка. Не могла на диване поспать?

Мать забежала и схватила его за плечи.

– Не смей с ней так разговаривать! – крикнула она, но он отмахнулся от нее, как от мошки, и она упала на мой комод.

Ряд аптечных флакончиков с духами опрокинулся как домино, и каждый из них приземлился на пол с тонким стеклянным звоном. Она отскочила назад. «Не вставай, – подумала я, пытаясь внушить ей эту мысль. – Не вставай». Тогда я еще не понимала, что она поднялась, чтобы держать его подальше от меня.

– Все это херня, – завопил он. – Я оплачиваю счета в этом доме. И могу спать, где хочу. Это мой дом!

Пошатываясь, он пошел по коридору, повторяя «мой дом», и это напоминало эхо, которое постепенно затихало с каждым его шагом прочь от моей комнаты. Деревянные ступени подвала стонали, когда он спускался под землю.

Лицо моей матери раскраснелось, глаза расширились. Она присела передо мной на корточки и погладила мои волосы, ее голос одновременно и дрожал, и был наполнен силой.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Оставайся здесь. Пообещай мне. Оставайся здесь.

Я кивнула, и она рванулась за ним.

Но как только она скрылась из виду, я прокралась по коридору через кухню к верхней площадке лестницы в подвал и расположилась на три ступеньки ниже – этого было достаточно, чтобы я могла видеть родителей, но оставаться незамеченной. Довольно быстро крики перешли в борьбу, и это наблюдение освободило место для моей первой встречи с неизбежным: отец отвел назад руку, сжатую в кулак, и стал бить мать по животу, по ребрам, по руке. Эти звуки, плоские удары кожи о кожу и крики моей матери – если бы я умела стирать воспоминания, то стерла бы именно это. Я хотела одним быстрым движением сбежать по лестнице, прыгнуть ему на спину, крикнуть, чтобы он перестал. Я хотела быть такой сильной, чтобы остановить его и стать героем, но я не двигалась.

Я так и не пошевелилась.

* * *

Той ночью я не спала, и в темноте мои руки тряслись, когда во мне рождалось решение: я буду менее чувствительной, не буду принимать все так близко к сердцу. Я буду засыпать везде, где только есть место. Мне не так уж нужна моя комната, как какой-то малолетке. Мне не нужна моя мамочка. Мне было уже двенадцать, черт возьми! Пришла пора начать вести себя как взрослая!

Сейчас я хочу шепнуть двенадцатилетней себе, что я ни в чем не была виновата, но тогда я не могла услышать эту мысль. Мой мир имел смысл только тогда, когда его недостатки были моими собственными. Если бы только я могла вести себя лучше, лучше говорить по-гречески, не быть такой ранимой. Если бы, если бы, если бы. Я так опиралась на эту бессмысленную фразу, потому что, если это была моя вина, значит, у меня была сила остановить это, остановить его. Власть. Контроль. Я не могла признать, что у меня всего этого нет, поэтому я верила, что у меня все это есть.

Я села в кровати, прижала ноги к ковру на стене и ударила себя по лицу. Я должна была стать жестче. Все еще заливаясь слезами, я ударила себя опять, онемев от боли, нанесенной своей собственной ладонью. Чтобы быть дочерью, чтобы выжить, будучи его дочерью, мне нужно было отрастить броню. Я стану носорогом с толстенной кожей, моя кожа будет отражать любую боль, которую мне причиняют. Больше никаких слез. Никаких побегов за помощью к матери. Никаких больше чувств. Если я выращу свою броню достаточно толстой, думала я, то смогу пережить все что угодно. И скоро буду готова к бою.

Глава 5

Броня

Я была дочерью танцовщицы, а поэтому была сделана из блесток и эластичной ткани, и бо́льшую часть времени в начале старшей школы я провела между сменами костюмов, все еще нося милые толстовки и брюки пастельных тонов – девчачью кожу, которую я твердо решила сбросить. В «Британнике для подростков» была статья «Броня», где было изображение этрусского воина в шлеме – конечно, вдохновленного греками, – верхушка которого была увенчана красно-черным плюмажем. Ирокез древних воинов.

Действия, которые я предпринимала, были настолько шаблонными, что я могла бы работать по контрольному списку из «Вводного курса по тоске и беспокойству»:

✓ Найди девочку с белым как мел лицом, спроси, какую музыку она любит. Открой для себя The Cure, The Smiths, Nine Inch Nails.

✓ Пересмотри «Сид и Нэнси» около двух миллионов раз.

✓ Укради одежду своего отца. Переоденься в его огромные брюки и фланелевые рубашки. Не считай это чем-то символическим.

✓ Побрей половину головы, а другую половину покрась в черный цвет.

✓ Черная помада, черная подводка для глаз.

✓ И вообще, черный – твой единственный цвет.

✓ Пусть твои оценки скатятся прямо в ад.

✓ И гигиена пусть сделает то же самое.

✓ Выгляди заразной.

✓ Купи тарантула.

✓ Найди себе новых друзей. Ты узнаешь их по радужным волосам и по скрежету черного покрытия их скейтов.

Всего за одну ночь я стала другой. На следующий день я пришла в школу с видом человека, который пугает других больше, чем напуган сам. Когда моя мать вернулась домой в тот вечер, когда я изменила свой облик, она остановилась у дивана и сказала только: «Зачем?» – а после этого направилась на кухню. Если отец и заметил, то он не сказал ни слова, но и ко мне в спальню он больше не заходил. Моя броня работала.

Я провела в спальне бесчисленное количество часов взаперти, три из моих когда-то розовых стен стали черными, единственная оклеенная обоями поверхность была вся в надписях маркером, я исписала ее текстами песен, а также рисунками и именами тех мальчиков и девочек, которых я любила. По правде говоря, я любила их всех: людей, с которыми я никогда не разговаривала, их яркие лица и глупые ухмылки были обведены в моем ежегоднике. В конечном счете, и иногда лишь на мгновение, я любила всех, кто не был мной.

Я встретила Мишель, когда шла украсть пачку сигарет из магазина. Она была на класс старше меня и выглядела как молодая обкуренная Мэрил Стрип. У меня же был образ Вайноны Райдер из фильма «Битлджус». Мы не отдавали себе отчета, дружим ли мы – так солнце дружит с луной, – но после стольких лет после оставления попыток дружить, или, что еще хуже, отсутствия какой-либо дружбы, это была платоническая любовь с первого взгляда. Жаждущие принятия, мы просто утонули друг в друге. Вскоре мы могли общаться с телепатической остротой, которой обладают девочки-подростки: стоило бросить всего один взгляд через всю комнату, и мы уже прекрасно понимали друг друга. Такая близость между нами пугала других, и часто они спрашивали, не ведьмы ли мы. Мы отвечали «да» и начинали шевелить пальцами. «Насылаю порчу на всю вашу семью», – добавляла я, и мы смеялись, пока они качали головой или медленно отходили от нас.

Она познакомила меня с мальчиками-скейтерами и девочками-художницами, с которыми мы вместе ходили в школу: это были товарищи по несчастью, которые, я не сомневалась, сделают мою жизнь полноценной. Я никогда не понимала, как заставить отца полюбить меня, но с подростками это выходило гораздо проще. Если у тебя есть наркотики, то у тебя есть друзья. Я не утруждала себя проверкой качества таких отношений; я только знала, что если у меня кое-что есть, то у меня будет компания, и в конце концов они перейдут от восприятия меня в качестве источника халявного кайфа к искренней симпатии. Стыдно признаться, но этот расчет сработал, как и подобает всем постыдным планам, и скоро круг моих друзей насчитывал двадцать человек, будто бог дружбы протянул ко мне свою обильную ладонь, возмещая долгие годы засухи. Люди, чьи имена я нацарапала на своей стене, теперь шутили со мной, и мы были дружны между собой, словно соседи из ситкома.

Я была слишком поглощена своей собственной жизнью, чтобы задумываться над тем, что там не так у них в жизни, хотя иногда в разговоре и всплывали обрывки фраз об их травмах. Однажды днем, сидя со скрещенными ногами в открытом зеленом поле, один из моих друзей признался, что другой наш друг приставал к нему, когда тот был маленьким. Мне очень хочется написать, что я утешила его, что я сказала: «Мне так жаль, что это случилось с тобой», – или взять его за руку и предложить сообщить об этом куда следует, но я не знала, как ему помочь, потому что никто не показывал мне, как вообще выглядит помощь. В моей памяти остался неприятный факт: я не могла вынести близости его правды по отношению к своей. Мое тело вздрогнуло от жара, в глубине живота вспыхнул огонь, от которого меня передернуло. Я наклонилась вперед и прижалась лбом к лодыжкам, как танцовщица. Пока он продолжал говорить, я подумала: «Ты врешь. Зачем тебе общаться с тем, кто причинил тебе боль? Я бы никогда бы его не простила». Забудьте то, что я все еще жаждала отцовской любви и прощала его каждый раз, когда он говорил, что больше никогда не причинит мне боль. Такая вот штука зеркало: в него невозможно смотреться, когда там всплывает ответ, который мы не хотим видеть.

* * *

Родители часто думают, что ссоры на глазах у детей – это худшее, что они могут сделать, но мне эти ссоры как раз нравились. Я молилась, чтобы они развелись, даже когда еще не верила в Бога, и когда их ссоры становились все более частыми, я начинала видеть проблеск света вдалеке. На что была бы похожа жизнь без моего отца? Сколько места появится у нас дома, когда он перестанет все захламлять?

Мне нравились их ссоры еще и тем, что это позволяло мне их стравливать. Я крала деньги у матери и обвиняла в этом отца, и наоборот. В конце концов я стала достаточно смелой, чтобы делать это с ними в одной комнате: родители кричали друг на друга, стоя у разных кухонных поверхностей, а я сидела в паре метров от них за столом, готовая действовать.

Она: Куда это ты собрался?

Он: На улицу.

Она (умоляющим голосом): Мы должны сегодня встретиться с психологом.

Он (кричит): Я мужчина. Никто не может мне говорить в моем доме, что мне делать.

Я (вынимаю кошелек матери из сумочки и кладу на колени, продолжаю наблюдать за ссорой, пальцами достаю двадцатку из прорези кошелька и кладу в карман)

Она: Ты как будто хочешь, чтобы у нас ничего не получилось. Ты ведь обещал, что попробуешь.

Он: Р-р-р! [6]

Я (встаю и ухожу, никем не замеченная, проверяю, что я отражаюсь в зеркале, что мое дыхание оставляет на нем след, убеждаюсь, что я не призрак, и иду покупать траву и друзей).

Занавес.

* * *

Однако по мере обострения их ссор росло и напряжение вокруг моего отца, он готов был взорваться в любой момент. Одним осенним днем, когда наша улица, усаженная дубами и кленами, вся горела золотыми, оранжевыми и янтарными листьями на ветвях, я шла домой и увидела отцовский фургон, стоящий перед нашим домом. Я замедлила шаг. Я растянула эти пять минут пути на все пятнадцать, и когда наконец я вошла, он сидел за письменным столом. Я сказала: «Привет, пап», – но он не ответил, поэтому я подошла ближе и остановилась в дверном проеме, прислонившись к раме. Когда он направил на меня винтовку и улыбнулся, моей первой мыслью стало то, что я никогда не видела оружие вживую. Ее ствол казался достаточно длинным, чтобы уткнуться в меня с того места, где сидел отец, хотя до него было, наверное, метра три. А может, он и правда сидел ближе. Я никогда не умела точно определять пространство между предметами, а винтовка, казалось, заполняла каждый сантиметр этого пространства, воздух в комнате дрожал, будто пар, поднимающийся над асфальтом.

– Как хорошо, что ты ко мне пришла, – пробормотал он, но я чересчур хорошо умела понимать язык пьяных.

Я выдавила из себя улыбку и спросила:

– Что делаешь?

Я пыталась звучать непринужденно, как если бы такое происходило каждый день. Испугаться – показать свой страх – означало обострить ситуацию, а я хотела, чтобы он оставался спокоен как удав.

Он не ответил. Вместо этого он попытался поставить локоть на стол, но промахнулся. Он попытался еще раз и наконец сумел приземлиться, затем подпер лицо, а другой рукой взялся за винтовку, ствол которой все еще был направлен на меня, но медленно вращался, как будто она была слишком тяжелой, и он не мог ее удержать. Он сказал:

– Тебя жду, вот что я делаю.

Это были самые обычные слова в мире, но их тон резал, как бритва.

– У меня есть один вопрос, и лучше не ври мне.

Затем повисла пауза. Она была такой долгой, что я не могла понять, он придумывает вопрос или, может быть, забыл, о чем хотел спросить. Но затем он проговорил:

– Где твоя мать?

Я понятия не имела, где моя мать. Я была уверена, что она по жизни перемещается между студией, домом и магазином – и то, что она может быть где-то еще за пределами этих трех точек, не приходило мне в голову – поэтому я сказала:

– Не знаю.

Это была правда, и правда должна была спасти меня, ведь он сам так сказал. Однако он схватил винтовку обеими руками и прицелился.

– Яблочко от яблони, это про вас, – сказал он, и я заметила что-то из другой вселенной, что-то блестящее – это слеза катилась по его щеке. Я снова сосредоточилась на стволе винтовки.

– Ты лжешь, ты всегда на ее стороне, – я не поняла, что он имеет в виду, потому что даже и не думала лгать в такой момент. Поэтому я проблеяла:

– Я правда не знаю, пап.

Он глубоко вдохнул и положил палец на спусковой крючок.

«Вот и все, вот и все, вот и все», – думала я.

Лучше бы я убежала, зная теперь, насколько сложнее стрелять в движущуюся цель, но я замерла. Бежать, драться или замереть. Не знаю, сколько так продолжалось, но я стояла и ждала своей смерти в этой тишине, пока его голос не нарушил эту тишину с интонацией злодея из фильмов о Джеймсе Бонде:

– Мы будем ждать здесь, пока обе лгуньи не соберутся вместе. Сначала я застрелю тебя, потом ее. Чтобы она поняла.

Я открыла рот, но не смогла ничего произнести – ни мольбы, ни молитвы, вообще ни единого слова, – так что снова закрыла его и стала ждать. Медленно он рухнул на стол, превратившись в хнычущий комок.

Через некоторое время он снова посмотрел на меня и сказал:

– Скажи мне правду.

Я уже сказала правду, но это не помогло.

– Я не знаю, – прошептала я снова, потому что я правда ничего не знала в этот момент. В конце концов он убрал палец с крючка, хотя ствол все еще был направлен на меня, и через какое-то время, длительность которого я не могу измерить, он встал из-за стола с оружием и сначала, спотыкаясь, прошел мимо меня, будто меня там не было, а затем повернулся и добавил:

– Если расскажешь ей, я убью вас обоих.

Только когда я услышала прерывистый звук его храпа, я решила, что наконец-то можно отпустить стену и перевести дух.

Я вышла на задний двор, опустилась на ржавый, частично откинутый шезлонг и уставилась в небо такого идеально голубого цвета, что оно выглядело как оскорбление. Мои руки начали дрожать, а вскоре я затряслась и вся целиком – заходили ходуном мое зрение, мое дыхание, мои мышцы. Слезы непрерывно вытекали из уголков моих глаз к подбородку, откуда они лились на рубашку, пока не пропитали всю грудь. Я понятия не имела, что делать, и не знала, сколько мне осталось жить на этом свете, однако я знала, что нужно сменить рубашку, пока мать не вернулась домой.