Южный узел

— Извольте мирно читать, что я привёз со службы, — распорядился он. — И приметьте, как герой разбранил героиню за неуместную торопливость с письмом. Я бы желал, чтобы вы понимали, каковы могут быть последствия чрезмерной откровенности со стороны девиц.

— Но почему мы не можем поехать? — восставала против очевидного Би-би, старшая падчерица.

Как быстро они растут! Помадки, ленточки, кружево — уже барышни. Где женихов искать? Хорошо ещё, что мода стала не в пример пристойнее. Во дни его молодости… если кавалер сквозь английский батист не мог разглядеть ног дамы от щиколотки до, извините… говорили, что она не умеет одеться. Теперь он бы им запретил. Решительно запретил. Нечего порядочным девушкам ногами сверкать. Слава богу, репс и жаккард сами по себе плотны…

— Вам, мадемуазель, я особо хочу заметить, что без благонравия…

— Мы бы хотели ехать, — робко поддержала сестру младшая, Олёнка. Его душа, его подраночек, самая нежная девочка в мире.

Был случай. Он увозил жену с детьми из Водолаг. Налегке до Харькова, а оттуда уже в дорожной карете — чистый путь на Петербург. От бабушки что за дорога? Лесом да берегом реки. Зима. Сугробы. Мать с отцом тянут вечную беседу, не то шутят, не то бранятся, не то трунят друг над другом.

Вдруг среди деревьев точно хлопушка взорвалась. И кучер стал заваливаться с облучка в снег. Разбойники? Да нет, так, оголодавшие люди. Но с самыми дурными намерениями. Трое мужиков. Щерятся. Один осмелился подхватить лошадь под уздцы.

Сколько раз Шурка говорил: нечего в Водолагах делать! «Мы привы-ыкли».

— Пригнитесь. — Он запустил руку под изголовье, где крепился накрытый ковром скарб, и потянул на себя саблю. Всегда возил близко. Его ли учить, как зацепить ножны хоть сундучку за железную обивку, и сдёрнуть их, высвободив клинок?

Сам не успел опомниться, как всё кончилось. Двое осели в снег. А первый, что подхватил лошадей, на них же кровью и нахаркал. Генерал победно обернулся. Из саней, не мигая, смотрели три пары глаз. Катя плотоядно щурилась на сцену побоища. Вдруг Олёнка вырвалась из рук матери, прыгнула в снег — он ей выше пояса, — подбежала к отцу, обхватила ноги, дрожит, как лист:

— Больше так не делай…

Шурка оторопел. Ждал ликования. Ну перед кем ему ещё красоваться?

— …у тебя такое лицо…

Нет, эта девочка дорогого стоит. И, если Катя росла жар-птицей, в мать, то сестра — тоненьким подснежником. Озябла на прогалине. Не накроешь тёплыми руками, наклонит голову к земле и согнётся навеки. Хорошо, что нашлись его руки.

— Мы хотим ехать! — твердили барышни.

— Неприлично, — отрезал отец. — Я пекусь о вашей репутации.

— Да оставь ты их, — вмешалась Лизавета Андревна. — Я сама им что надо растолкую и что не надо запрещу.

Жена встала, придирчиво оглядела наряд супруга. Поправила Георгиевский крест у ворота. Чуть подёргала за ремень: он понял намёк и втянул живот. Теперь с иголочки. Может отправляться.

Театр он любил. «Волшебный край!» В старые годы ему не было дела ни до Фонвизина, ни до Княжнина, ни до Шаховского. Зато Дидло не надоедал. Балеты занимали более остального. Девчонки дрыгали ногами. Камер-паж, флигель-адъютант, полковник… он пялился.

Теперь пялились на него. Вернее, на мундир. Надо уметь не обольщаться.

Много раскланиваясь — ведь теперь все норовили забежать вперёд и поприветствовать, — Александр Христофорович прошёл в свою ложу. Нестройный гул из оркестровой ямы настраивал его на самые благостные воспоминания. Генерал вытянул ноги, сложил руки на животе и стал переваривать поздний обед, воображая здешние закулисные резвости десяти-двадцатилетней давности… Теперь не то, заключил он, просто потому, что больше в резвостях не участвовал. И всем сердцем сожалел, как старуха на завалинке, наблюдая девичий хоровод.

Вот! Нашёл слово. Тот, правый, поджимал губы по-старушечьи. А он? Вдовствующая императрица говорила, что Шуркина ухмылка лезет на уши. Так и есть. На левое ухо. Справа же — мачеха заставляет Золушку разбирать фасоль… Немедленно пресечь!

Бенкендорф стал рассматривать яруса и балконы. Полно народу, и, в отсутствие императорской семьи, все смотрят на него. Приятно? Уже надоело. «Я не медведь и плясать не буду!»

Его глаза зацепились за крайнюю ложу у самой сцены. Там восседала Венера-искусительница — меднолобая Аграфена Закревская. Вот баба не стареет, как была чайной розой, так и осталась! Во всём её облике читался вызов. Даже призыв: иди сюда и покажи, на что способен.

Бенкендорф одобрял подобных женщин. Львица, отдыхающая от полуденного зноя. Возьмёт то, что ей нужно, и не подумает никого смущаться. Скромность, стыдливость, неведение — уздечки, которые слабые мужья надевают на тех, с кем природа поделилась первобытной силой. Такая если прокатит, то уж прокатит.

Графиня была без супруга, что немудрено при её поведении. Однако рядом с ней сидел какой-то смуглый субъект во фраке. И он имел наглость из ложи поклониться Александру Христофоровичу как знакомому. Бенкендорф сощурился и обомлел. Пушкин. Точно Пушкин! Его что, целый день будет преследовать этот вертопрах? То в мыслях, то наяву?

Тут шеф жандармов задумался: а что лично для него значит роман Пушкина с мадам министершей? Может Арсений Андреевич, по просьбе жены, оказать сочинителю покровительство в каком-нибудь деле? И если да, то какая выйдет министерская пря! Из-за коллежского секретаря. Забавно!

Александр Христофорович усмехнулся и, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, уставился на сцену. Пьеса давно шла своим ходом. И даже несколько раз срывала аплодисменты. Вернее, их срывал герой-любовник, парнишка лет 18-ти, чернявый, узколицый и рослый. Он безупречно трещал по-французски, явно не чувствуя в тексте препятствий, и строил такие уморительные гримасы, что становилось ясно: его талант не серенадный, а чисто комический.

— Сбегай, посмотри на афише написано, кто это? — Александр Христофорович отклонился к адъютанту, стоявшему, вернее, сгибавшемуся от смеха за креслом начальника.

— Парень — умора, — поделился тот и мигом исчез из ложи.

Да, всю труппу стоило везти в столицу из-за него. Ему бы «Недоросля» играть.

Закревская вынула из причёски розу и в полном восхищении швырнула на сцену. Её арапский любовник надулся.

— Сказано, Георгий Александров, — выпалил адъютант.

Ничего не говорящее имя. На сцену уже летели кошельки.

Особенно хорошо актёр декламировал. То нёс скороговорку, глотая фразы и торопясь, будто гнался за дилижансом. То вдруг замедлял темп и переходил на речитатив. В какой-то момент он едва не спел несколько предложений. И тут Александра Христофоровича точно разбил второй удар. Он привстал с кресла, вцепился руками в обитые бархатом перила и остолбенел. Дальше Закревская, Пушкин, зал, раёк — ничего не имело значения. Всё внимание сосредоточилось на кривлявшемся на сцене петрушке. И уже не речитатив, а голос, жесты, поступь — весь облик говорил за него.

Из-под тёмных бараньих кудрей — точно до последнего времени разыгрывал амура — смотрели дерзкие глаза Жоржины[5]. Вот он повернулся. Вот пошёл, наклонился, чтобы поднять кошелёк. Правая нога чуть согнута, левая не касается коленом пола. Так делала она. Шурка думал: изящная выучка — оказалось природа.

Закончилось первое, второе действие. Бенкендорф не поехал домой. Велел адъютанту ждать в карете. Сам спустился за кулисы. Кто посмеет его остановить? Гримёрки все знакомы по старым похождениям. Он ещё надеялся приметить в Александрове черты Дюпора. Так было бы легче. Но ведь Жоржина тогда созналась… Он искал. Сказали: умер, большая убыль среди детей.

На лестнице генерал столкнулся с князем Мещерским, премерзким старикашкой, известным дурными наклонностями. Добро бы ещё шарился по актрисам. Нет, целил в херувимов. Полон дом изнеженных распутных мальчиков.

— Добрый вечер, ваше сиятельство, — Мещерский поклонился первым.

Бенкендорф едва кивнул и вдруг встрепенулся.

— Вы откуда?

— Помилуй Бог, здесь о таком не спрашивают, — князь попытался проскользнуть мимо, но Александр Христофорович заступил ему дорогу.

— Вы полагаете, я буду повторять?

Мещерский смешался.

— Здесь на всю труппу одно украшение. Зато какое! — Он не успел договорить. Бенкендорф очень аккуратно и очень крепко взял собеседника за старомодное жабо.

— Чтобы ноги вашей здесь не было.

Князь осклабился.

— Как угодно-с, как угодно-с! Я и не ведал, что вы тоже по этой части, — и засеменил вверх по лестнице. Догнать бы и вломить как следует!

Времени жаль.

Воспитанников втиснули в свободные гримёрки. Жорж, как звезда, занимал отдельную. Александр Христофорович толкнул дверь. Привык, что в подобные места можно без стука. И тут же одёрнул себя. Ведь не к пассии.

Юноша, сидевший у зеркала, картинно обернулся. У него было тонкое нервное лицо с навечно приросшей маской наглости. Слегка раздувающиеся ноздри, как у матери. И голубые — из ложи Александр Христофорович ошибся, — голубые глаза.

Жорж не был удивлён или смущён посещением столь высокой персоны. А если и был, уже хорошо умел скрывать. Он успел привыкнуть к восхищению собственным талантом. Вызов и ленивая грация — вот что замечал собеседник в первую минуту. Но Бенкендорф сам в былые времена слишком много дней и ночей провёл среди актёров, чтобы не понимать: любые манеры здесь напускные, любой глянец стирается от прикосновения пальца.

— Я пришёл, чтобы… — он запнулся.

Жорж внимательно смотрел на гостя, не считая нужным помочь тому выпутаться из неловкой ситуации. Наконец, поняв, что генерал сам не вытолкнет из себя вторую половинку фразы, проговорил за него делано утомлённым голосом:

— …выразить мне своё восхищение.

Александр Христофорович не любил, когда им помыкали. Тем более размалёванные мальчики.

— С чего вы взяли? — его тон был ледяным.

— Тогда зачем? — нимало не смутился Жорж.

А действительно, зачем? Кой чёрт его принёс? Бенкендорф машинально взял со столика пачку записок, перевитых цветными ленточками, за каждую из которых была вставлена визитка. Сплошь хорошие дома. Но двусмысленность приглашений его взбесила.

— Положите на место, — отчеканил юноша. — Нельзя читать чужие письма.

Гость криво усмехнулся.

— Наверное, вы знаете, что я по долгу службы читаю чужую корреспонденцию.

На лице актёра расплылась презрительная улыбка.

— И что же в ней можно найти?

Генерал не смешался.

— Из этой, например, можно заключить, что вас зовут очень высокопоставленные лица. Но присовокупление к карточкам личных цидулок говорит о роде услуг, явно не театральных, которые от вас потребуются.

Жорж вспыхнул. Его подбородок задрожал от гнева. Предательски похоже, Александр Христофорович ещё сомневался!

— Положите, — глухо, с угрозой проговорил актёр. — Это мой хлеб, и вы не имеете права читать мне мораль.

«Имею!» — чуть не сорвался гость. Но, по сути, парень прав. Какая мораль? Под шёлковой актёрской драниной кожа да кости. Ах, каким худым он сам был в эти годы!

— Я всё-таки не понимаю цели вашего визита, — выдавил из себя юноша.

— Поклянитесь, что не пойдёте к князю Мещерскому.

Ничего глупее сказать было нельзя. Но Жорж сочно расхохотался, запрокинув голову и разом как-то расслабившись.

— Н-нет! Клянусь честью, которой не имею! Как бы ни бедствовал!

От сердца у Бенкендорфа отлегло.

— Вы не будете бедствовать. И честь у вас есть, — проговорил он, понимая, что запутывает собеседника ещё больше.

Тот перестал хохотать. Его лицо стало серьёзным.

— Всегда знал, что я — наследный принц. Только меня матушка в навоз обронила.

— Не говорите дурно о вашей матери, — попросил Александр Христофорович.

Повисла пауза. Они уставились друг другу в глаза, и Бенкендорф должен был констатировать: парень понимает если не всё, то очень близко к истине. Однако внутренняя деликатность заставляет его разыгрывать из себя нагловатого болвана.

— Так она была королевой?

— Она была великой актрисой, — Бенкендорф помедлил. — Французской актрисой.

— И отца моего вы знали? — спросил Жорж уже без тени ёрничества.

Знал ли он самого себя? Ещё вопрос.

— Он искал вас, — не без труда проговорил Александр Христофорович. — Ему сказали, что младенцы, которых разобрали на лето перед войной по деревням, погибли.

— Погибли, — подтвердил Жорж. — Только я не поехал, у меня была горячка. И что же этот папаша так неприлежно искал?

Бенкендорфу захотелось сказать, что он от природы человек неприлежный. Но вместо этого вышло нечто жалобное и просительное:

— Вам только восемнадцать. Ещё многое можно исправить…

— Например, что? — враждебно насупился собеседник. Каких кренделей небесных ему посулят? После голодного детства с босыми ногами на каменном полу? После тычков, оплеух, унижений? После гостиных знатных дам, где он король на час и слуга на ночь? После слюнявых восхищений, как у Мещерского? Вот ведь люди уверены, что им не укажут на дверь. А он указывал!

— Вы хорошо ездите верхом? — осведомился гость.

Кивок.

— Фехтуете?

Конечно, их учили.

— Языки?

— Французский, итальянский, немецкий хуже.

Нехорошо, нельзя забывать язык предков.

— Я могу устроить вас в лейб-гвардии Уланский полк. Тот что в Гатчине. Конечно, рядовым. Но вы, я думаю, быстро пойдёте наверх. Ваше воспитание, манеры — порукой того, что офицеры не оставят вас вне своего круга. Я похлопочу. Война, поход — словом, первый чин не заставит себя долго ждать.

— У меня нет средств, — уныло протянул Жорж. — В полку надо себя содержать.

— Средства найдутся.

Щедро. Даже слишком. Соглашайся, дурак, твердил Жоржу внутренний голос. Благодари и кланяйся. Но какое-то глубоко сидящее упрямство запрещало принять подачку.

— Меня обещали взять в основную труппу. — Дерзости в этом ответе было больше, чем ума. — Я привык зарабатывать на себя сам.