Помоги проекту - поделись книгой:
В. Б. Ремизов
Толстой и Достоевский. Братья по совести
© Ремизов В. Б., 2019
© ООО «Проспект», 2019
От автора
Слушатели лекций — как в нашей стране, так и за границей — часто спрашивали меня о том, что я могу сказать о прижизненных отношениях Достоевского и Льва Толстого. Сказать было что, но всегда возникало ощущение неполноты знаний по этой теме, хотя за плечами не один десяток прочитанных книг, статей, дискуссий на конференциях, в студенческих аудиториях. Сложность была и в том, что с давних времен повелось противопоставлять одного писателя другому. Помню со студенческих лет профессора литературы, сравнившего ситуацию с двумя писателями с ситуацией тигра и льва, посаженных в одну клетку. Конечно, исследователи стремились обнаружить точки соприкосновения творческих миров обоих художников, но большинство ученых шло по пути противопоставления Толстого и Достоевского. Разные типы личности, кардинально противоположные биографии (нищий дворянин Достоевский, прошедший через каторгу, и небогатый граф Толстой, но все же и не бедный, живущий в своем имении Ясная Поляна). Разные типы художников. И об этом написаны горы книг, начиная с дореволюционной критики, включая три тома Д. С. Мережковского, и кончая современными исследованиями на предмет гендерных отношений в произведениях писателей.
В процессе работы над одной из статей о Толстом и Достоевском потребовался ряд цитат, звучащих в памяти, но отыскать их в огромном море литературы далеко не всегда удавалось. Причин тому много, в том числе и утрата личного архива. Столкнувшись с поиском цитат, я понял, что нет такой книги, в которой были бы собраны взаимоотклики, взаимоотзывы писателей. Речь не идет об энциклопедически исчерпывающей работе (это удел большого творческого коллектива), но собрать материал по теме взаимоотношений Толстого и Достоевского, основываясь на главных источниках, вполне возможно. В этом смысле книга представляет собой своеобразный эксперимент. В поле зрения читателя вводятся наиболее важные источники по теме. Среди них — Полное собрание сочинений в 90 томах Л. Н. Толстого, Полное собрание сочинений в 30 томах Ф. М. Достоевского, мемуарная литература, дневники современников, эпистолярные жанры, работы исследователей. Сложность состояла в том, чтобы собрать
В науке принято противопоставлять размышления Достоевского и Толстого об истине. Один на вопрос «С Христом он или с Истиной?» отвечал, что с Христом. Это был Достоевский. Другой же, Толстой, выбрал Истину. Но надо сделать еще один шаг вперед, чтобы сблизить их. Этот шаг делает сам Толстой, добавляя к первой мысли более значимую мысль: истина для него всегда совпадает с Христом. И становится ясным, что различие
Книга написана так, что читающий становится сам исследователем. Как в современной игре, ему расставлены подсказки, а он должен найти решения проблемы или проблем. Выводы делает он сам, а если это происходит, то вместе с Толстым и Достоевским читатель поднимается по духовной лестнице вверх.
Крайне редко в книге звучит вывод относительно воссоздаваемых жизненных ситуаций и реалий, хотя поверь, читатель, все время, когда писал книгу, хотелось за тебя додумывать и принимать решение. Много сложных жизненных коллизий придется пережить, попадая в мир духовного общения Достоевского и Толстого. Потребуется читательская культура при сравнении художественных и публицистических текстов писателей. Немало культурно-образующих моментов для входящего в мир общения двух гениев и их современников.
Во всем, что связано с именами Толстого и Достоевского, пронзительно звучит голос совести. Достоевский был физически тяжело болен, но он не писал о своих муках. Он мужественно переносил подчас невыносимые страдания. Зато страдания маленького человека, арестантов, ни за что осужденной на тюремное заключение бабы, изломанного фантастическими идеями «аристократа духа», матушки России, всего народа русского, и не только русского, воссозданы с тончайшим проникновением в психологию униженных, оскорбленных, изуродованных жизнью в подполье, отошедших от Бога и в муках идущих к нему. Изобразительная мощь Достоевского близка Данте, Рембрандту. Толстой нападал на художественную манеру писателя, нападал потому, что у него была своя орбита движения по Вселенной. Кому-то язык самого Толстого кажется скучным и громоздким. Кто-то берет за образец прозу Чехова или Бунина. Манера письма, отношение к способам раскрытия характеров и сущности описываемого у каждого большого художника так своеобразны, что можно сравнивать, но уж никогда не уравнивать. Чехов боготворил Толстого, как и Бунин, а Толстой говорил о Чехове: «Это Пушкин в прозе». Манеру же Достоевского Толстой воспринимал критически. Например, ему казалось, что все герои Достоевского говорят одним языком. Такое суждение вполне понятно, ибо Толстой всегда исходил из другого закона — через передачу индивидуальности речи героя раскрывать суть характера. В «Войне и мире» около 600 персонажей. Не все являются носителями речи, но тех, чья речь глубоко индивидуализирована, превеликое множество.
Однако замечу, что часто, когда Толстой начинал читать то или иное произведение Достоевского, он не мог оторваться. Достоевский порой крепко затягивал Толстого в свои художественные сплетения. Автор романа «Война и мир», который восторженно был встречен Достоевским, мог сказать о князе Мышкине — «бриллиант», конечно, бриллиант русской литературы.
Мышкина тоже звали Львом Николаевичем. Думаю, что это не случайно. Глубина переживаний толстовских героев, особенно молодых, их муки совести, поиска своего места в мире, бессмертие Пьера Безухова, прозвучавшее после каратаевского сопротивления ненасилием насилию, вошли в душу художника Достоевского, стали частью его духовной биографии. А рядом с этим вспыхнул и разгорался неподдельный интерес Толстого к великому современнику. Ведь не мог он просто так, как бы в память о Достоевском, написать их общему другу Н. Н. Страхову:
Все творчество Толстого, как и все творчество его великого современника, пронизано муками совести. Действительность такова, что писатели не скрывали своих болей и слез при виде того, что творится в мире и как одни люди жестоко и несправедливо истязают других людей, как ген самоуничтожения разрушает духовный остов личности человека. Они понимали важность любви к Богу и ближнему, и потому так резко критиковали весь ужас капиталистического угнетения личности и народов, торжества свободы без берегов, лишающей человека рычагов сдерживания варварских инстинктов. Мечтая о всемирном братстве, они шли вслед за Шиллером, за его одой «К радости!», верили в силу любви Божеской и спасительной. Но в центре их внимания всегда был человек, конкретная личность, от свободного выбора которой зависела судьба мира. Потому оба придавали огромное значение просветительству и идеям гармонической педагогики. Оба понимали, что только пробуждение совести способно привести человека к осознанию стыда и потребности ценою страдания, постоянного совершенствования искупить зло и насилие, построить на христианских принципах основы будущего общества.
Но оба понимали, что начинать надо с себя. Их самоочищение протекало на глазах всего мира. И мир услышал их. Одно время казалось, что он пойдет по дороге, предложенной ими. Однако это только казалось. Мир стал намного циничнее. Не стыдно лгать, не стыдно мучить себе подобных, не стыдно убивать миллионами невинных людей. Молчит совесть мира.
Потому и не лишний раз напомнить о тех, кто вошел в когорту величайших мудрецов мира.
Несколько предварительных замечаний.
1. Обращаю внимание на то, что в книгу включены только те моменты общения двух писателей, на которые они указали сами или свидетелями которых непосредственно были их современники. Никаких отзывов критиков, литературоведов о творчестве Толстого и Достоевского, их взаимоотношениях в книге нет и не может быть, ибо таков ее жанр. Исключения сделаны для К. Леонтьева и Н. Лескова, вступивших в спор о «наших новых христианах» Достоевском и Толстом. Но оба полемиста знали писателей, писатели были знакомы с ними и, что важно, сама сущность спора являла собой суждения о главных проблемах творчества Достоевского и Толстого, которыми жила Россия и Европа второй половины XIX века.
2. Прошу обратить внимание на то, что в книге ссылки на Полные собрания сочинений Достоевского[1] и Толстого[2] даются в тексте с указанием тома и страницы, но с разницей правописания томов: тридцать томов Достоевского обозначаются римскими цифрами, девяносто томов Толстого — арабскими.
3. В цитатах курсивы всегда принадлежат их авторам! Иногда в тексте читатель найдет напоминание об этом.
Все остальные акцентировки фрагментов текста цитируемых материалов: жирный шрифт, курсив, подчеркивание, в особых случаях — совмещение способов выделения — принадлежат мне. Мои комментарии печатаются курсивом или в подстрочнике мелким шрифтом.
Перед тем, как отправиться в путь, в качестве исключения приведу отзыв зарубежного поклонника Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого, молодого Ромена Роллана. В предисловии к Полному собранию сочинений на русском языке (1930 г.) Р. Роллан писал:
«Трагедии Эсхила и драмы Шекспира не могли потрясти души своих современников глубже, чем всколыхнули нас «Идиот», «Братья Карамазовы», «Анна Каренина» и великая эпопея […] «Война и мир»»; они явились молнией откровения, «разодравшей небо Европы около 1880 года»[3].
К началу 1878 г. из числа русских писателей уже были избраны членами-корреспондентами Академии наук Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, А. Н. Островский, А. К. Толстой, А. Н. Майков.
6 февраля 1878 г. Достоевскому пришло уведомление за подписями графа Ф. Литке, В. Буняковского и К. Веселовского об избрании его в члены-корреспонденты Академии наук.
В середине мая 1879 г. Достоевский был приглашен в Лондон для участия в конгрессе Международной литературной ассоциации.
На этот конгресс членами Почетного комитета были избраны от России два человека: Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский.
Глава первая. «Л. Т. МНЕ ОЧЕНЬ НРАВИТСЯ, НО… МНОГО НЕ НАПИШЕТ»
Ф. М. Достоевский в ссылке
Е. И. Якушкин
«Благодарю Вас, многоуважаемый Евгений Иванович, за Вашу память обо мне и за Ваше ко мне внимание. Я неожиданно, к моему счастью, нашел в Вас как будто родного. Еще раз благодарю. О себе скажу, что живу я большею частию одними надеждами, а настоящее мое не очень красиво. К тому же примешалось и дурное здоровье. Мой товарищ Дуров вышел из военной службы и, как я слышал, определен в Омск к статским занятиям. (Всё это по болезни).
Пушкина я получил. Очень благодарю Вас за него. Брат мой писал мне, что он еще весною прошлого года послал мне через Вас некоторые книги, как например, святых отцов, древних историков, и из вещей — ящик сигар. Но я ничего не получил от Вас. Теперь уведомьте, пожалуйста: посылали ли Вы ко мне? Если посылали, то пропало, дорогой. Если не посылали, то, конечно, сами не получали. Сделайте одолжение, уведомьте об этом брата. Мои занятия здесь самые неопределенные. Хотелось бы делать систематически. Но я и читаю и пописываю какими-то порывами и урывками. Времени нет, особенно теперь; совсем нет.
Пишете Вы о сборе песен. С большим удовольствием постараюсь, если что найду. Но вряд ли. Впрочем, постараюсь. Сам же я до сих пор ничего не собирал подобного. Меня останавливала мысль, что если делать, то делать хорошо. А случайно сбирать, хоть бы народные песни, — ничего не сберешь. Без усилий ничего не дается. К тому же занятия мои теперь другого рода. Сколько нужно прочесть, и как я отстал! Вообще в моей жизни безалаберщина.
Уведомьте, ради бога, кто такая
Прощайте, дорогой Евгений Иванович. Не забывайте меня, а я Вас никогда не забуду. Ваш Достоевский» (XXVIII1, 184).
«Скажу Вам и свои наблюдения: Тургенев мне нравится наиболее — жаль только, что при огромном таланте в нем много невыдержанности.
Л. Т.[7] мне очень нравится, но, по моему мнению, много не напишет (впрочем, может быть, я ошибаюсь). Островского совсем не знаю, ничего не читал в целом, но читал много отрывков в разборах о нем. Он, может быть, знает известный класс Руси хорошо, но, мне кажется, он не художник. К тому же, мне кажется, он поэт без идеала» (XXVIII1, 209–210).
А. Н. Майков
Чокан Валиханов и Ф. М. Достоевский в форме унтер-офицера. Семипалатинск.1858
Писатели, заключившие «обязательное соглашение» с редакцией журнала «Современник». Сидят слева направо: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, Н. А. Островский. Cтоят слева направо: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович. Фотография С. Л. Левицкого. Петербург. 1856
Сотрудники журнала «Современник». Нижний ряд слева направо: Н. А. Некрасов, Д. В. Григорович, И. И. Панаев. Верхний ряд слева направо: И. С. Тургенев, В. А. Соллогуб, Л. Н. Толстой. 1850-е гг.
«Слово «стушеваться» значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. […]
Помню, что выйдя, в 1854 году, в Сибири из острога, я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу («Записки охотника», едва при мне начавшиеся, и первые повести Тургенева я прочел тогда разом, залпом, и вынес упоительное впечатление. Правда, тогда надо мной сияло степное солнце, начиналась весна, а с ней совсем новая жизнь, конец каторги, свобода!), — итак, начав перечитывать, я был даже удивлен, как часто стало мне встречаться слово «стушеваться». Потом, в шестидесятых годах, оно уже совершенно освоилось в литературе, а теперь, повторяю, я даже в деловых бумагах, публикуемых в газетах, его встречаю, и даже в ученых диссертациях. И употребляется оно именно в том смысле, в котором я в первый раз его употребил» (XXVI, 66).
Глава вторая. ИСТОРИЯ С НОСОМ. ОТ МЕЧТЫ ДО РЕАЛЬНОСТИ
Ф. М. Достоевский. Фотография И. А. Гоха. 1860
«Сколько гувернеров, учителей — всяких Сен-Жеромов[8] и Мон-Ревешей — приезжало к нам в старину из-за Рейна для образования России, ровно ничего не зная ни из какой науки, кроме того, что женевец Лефорт и т. д., и за это единственное познание, которое они передавали детям русских (boyards), они получали от нас и деньги, и социальное положение. Ну к чему, в самом деле, стали бы вы (европейцы. —
«Я вдруг почувствовал презрение ко всему женскому полу вообще и к Сонечке в особенности; начал уверять себя, что ничего веселого нет в этих играх, что они приличны только
St.-Jérôme, поговорив о чем-то с Мими, вышел из комнаты; звуки его шагов послышались сначала на лестнице, а потом над нами, по направлению классной. Мне пришла мысль, что Мими сказала ему, где она видела меня во время класса, и что он пошел посмотреть журнал. Я не предполагал в это время у St.-Jérôme’a другой цели в жизни, как желания наказать меня. Я читал где-то, что дети от двенадцати до четырнадцати лет, то есть находящиеся в переходном возрасте отрочества, бывают особенно склонны к поджигательству и даже убийству. Вспоминая свое отрочество и особенно то состояние духа, в котором я находился в этот несчастный для меня день, я весьма ясно понимаю возможность самого ужасного преступления, без цели, без желания вредить; — но
Под влиянием такого же внутреннего волнения и отсутствия размышления, когда St.-Jérôme сошел вниз и сказал мне, что я не имею права здесь быть нынче за то, что так дурно вел себя и учился, чтобы я сейчас же шел наверх, я показал ему язык и сказал, что не пойду отсюда.
В первую минуту St.-Jérôme не мог слова произнести от удивления и злости.
— C’est bien (хорошо — с франц. —
Он сказал это так громко, что все слышали его слова. Кровь с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал, как крепко оно билось, как краска сходила с моего лица и как совершенно невольно затряслись мои губы. Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех моих детских сил ударил его.
— Что с тобой делается? — сказал, подходя ко мне, Володя, с ужасом и удивлением видевший мой поступок.
— Оставь меня! — закричал я на него сквозь слезы. — Никто вы не любите меня, не понимаете, как я несчастлив! Все вы гадки, отвратительны, — прибавил я с каким-то исступлением, обращаясь ко всему обществу.
«…St.-Jérôme проводил меня через залу…» Илл. Ж. Ру и Беннет. 1898
Поделиться книгой: