Помоги проекту - поделись книгой:
Чудиками? Истериками? Помешанными? Избалованными? С жиру бесящимися?
Что уж тут скрывать, ревность или навязчивая идея не всегда сигнализируют: «Бро, этому человеку нужно к доктору!» Но нельзя каждый порыв отыскать жучки в туалете и выяснить, «кто это тебе звонил?», сваливать на характер человека. Дело может принять довольно неприятный оборот, если пустить все на самотек. А теперь отставить тревожность! Хоть на минутку. У паранойи бывают совершенно разные причины. Но у вас почти наверняка ее нет31. Иначе вы даже не беспокоились бы о подобном диагнозе. Правильный больной паранойей уверен в своей правоте, и ничто не способно убедить его в обратном. А раз мы товарищи сомневающиеся, даже если излишне подозрительные, это поправимо. Мы прекрасны. Сейчас вместе поймем разницу.
31 САМЫЙ ВАЖНЫЙ КОММЕНТАРИЙ: Мы не ставим никому диагнозы, мы не можем сказать, что происходит конкретно с вами, даже если по описанию вы нашли у себя все похожие симптомы. Диагноз может поставить только врач – человек с медицинским образованием вуза с лицензией. Да и то, диагноз может быть неверный. Такое тоже бывает.
Паранойя (в переводе с греческого – «безумие») – это, по сути, хронический психоз, который постепенно развивается и превращается в ад для окружающих, но в первую очередь – для самого параноика. Человек тревожный – еще не дошедший до точки, почти Икс. Считает ли он нездоровыми свои мысли? Обычно – нет. Потому что наша мнительность лишь плавно перерастает во что-то большее. И каждый день мы все больше убеждаемся в своей правоте. С чего бы человеку беспокоиться о своем психическом здоровье, если он считает, что прав? Но это не значит, что ему комфортно. Тревожность нарастает, навязчивые идеи становятся настолько привычными, что кажется, мы никогда без них не существовали. Или были слепы. А вот теперь прозрели. Возникает обида на мир, который не видит, не понимает, не верит, что мы постоянно встречаем знаки присутствия пришельцев. И вот внутренняя подозрительность и иже с ней все более фокусирует человека на себе, отдаляя от близких.
Постепенно больной может терять интерес к тому, что всегда приносило ему радость, и увлекаться чем-то новым. Тем, что постоянно будет подтверждать его правоту. Еще один вариант развития событий – переход от тревожности к апатии и депрессии. В общем, это в любом случае очень тяжело. Но… мало ли, сколько проблем испытывает ваша неповторимая, но любимая близкими психика. Если вас все еще можно убедить, что опасение – опасением, но это вовсе не значит, что все действительно плохо, что ваш подозреваемый муж вовсе не на сто процентов виноват, прекратите вешать на себя ярлык! Параноика не переубедить обычными разговорами.
Сейчас я приведу два примера. Вы увидите, как отличается параноидное расстройство личности от паранойи, один из видов которой – уверенность в собственной гениальности.
В одном литературном чате (да не в одном, просто я наблюдала за конкретным) общается много авторов, которые иногда кидают ссылки на новые стихи. И лишь одна девочка постоянно публикует там скриншоты со своими виршами с завидной (нет, тут нечему завидовать) регулярностью. Сказать, что она пишет из рук вон плохо, – значило бы соврать. Она пишет из ног вон плохо. Даже не на уровне школьницы. Зачем другие приняли ее в свой круг, спросите вы? Даже если не спросите, скажу: девочка хотела общаться с собратьями по перу, а те не считали себя непризнанными гениями или скрывали это, зато точно хотели помочь, научить. Но
32 У девчонки парафренный синдром, но чаще вы можете слышать другое словосочетание: «мания величия». Хотя данных и недостаточно, и мы обещали не ставить диагнозы, все равно есть основания полагать, что великим человеком она себя считает. Часто в творческих кругах (и пусть меня разорвут на дипломы сторонники литераторов) ходит миф, что им «кто-то диктует», «инопланетяне открыли тайну», «коснулась рука музы» и прочие приключения. Так вот, психиатры, любители вешать на все ярлыки, называют это «бред воздействия». Сначала идет бред воздействия, а потом бред величия. Звучит это примерно так: «Мне надиктовали, и я стал писать гениальные тексты». Помочь таким людям может психиатр и фармакология.
А вот другой пример. Пример параноидного расстройства личности.
Одна знакомая орала на меня через месяц после отправки рукописи в издательство:
– Они мне не отвечают!
Я почти пожалела об утренней встрече, но тут официант принес кофе и улучшил настроение. Мое. Не ее.
– Лида, – я перемешала мед на дне чашки, – к ним приходит много рукописей. Надо все прочитать, оценить, обсудить с коллегами. Тебе вообще обещали ответить в течение трех месяцев.
– Они специально так говорят. – Лида отодвинула свой кофе на середину стола с таким видом, будто он сделал ей что-то плохое.
– Как говорят? – одна из нас не вдупляла. – Честно говорят. Заметь, это издательство пишет всем, даже если решило отказать. Не все так делают.
Лида с лицом человека, разоблачившего наркоторговцев (я не видела таких людей, но думаю, что они выглядят именно так), наклонилась поближе ко мне:
– Я думаю, они уже отдали мой роман на переработку.
– Ты о чем?
– Они сотрудничают со своими авторами, у которых большая аудитория. Наверняка они берут идеи у писателей, которые еще не издавались, и отдают их…
– Куда? – я не верила ушам.
Сразу оговорюсь, все авторы, может быть, есть исключения, но я таких не встречала, отправляя свою первую рукопись, задаются вопросом: «А не обманут ли меня?»33. Потом собрат по перу говорит: «Ты что? Книг куча, идей куча, зачем кому-то воровать, судиться… Тем более у тебя этот файл в отправленных письмах».
33И я так делала. Я отправила рукопись по почте самой себе и заверила ее у нотариуса. Рукопись пролежала там пять лет и благополучно уничтожилась. Только потом я поняла, что написала настолько плохо, что моя книга не нужна была никому, кроме меня.
И человек успокаивается. Но здесь все было иначе.
– Сейчас какой-нибудь их постоянник перепишет мой роман своими словами, поменяет имена и какие-нибудь события. Как раз за три месяца, пока я жду ответа и не посылаю свою книгу другому издателю. А потом они скажут, что я не подошла им, и опубликуют мой немного переделанный роман под другим именем. И этот человек получит мою славу и деньги.
– Ага, все миллионы. Послушай, я знаю редактора, он очень порядочный человек.
– Тогда почему до сих пор не ответил?
– Мне тоже не сразу ответил.
Тут Лида вспыхнула:
– Это другое! Мой роман реально крутой. Его еще экранизируют. Ты не понимаешь.
Тот завтрак мы все же завершили вместе. Но я действительно не понимала, в чем проблема.
– Лид, я всегда говорю друзьям и просто знакомым: боишься, что издательство украдет у тебя рукопись, так не посылай. Нервы целее будут. Но это глупо.
Примерно на этих словах мы попрощались в тот день.
Через месяц Лида получила отказ. Но ее роман так и не вышел под чужим именем. Она отправила его на «посмотреть» одному из мастеров пера, тот довольно мягко прошелся по всей книге и дал конкретные советы по ее улучшению. Они мне показались довольно дельными.
Но Лида не стала ничего менять. Потому что нечего обижать автора и заставлять сомневаться. Она ведь была уверена, что ее не публикуют вопреки, что нет никаких объективных причин. Ей нравился текст, она пестовала его, как ребенка, и никого к нему не подпускала. Но разве правильно не подпускать к ребенку врача, если малыш нуждается в помощи? Наконец, Лида успокоилась, через пару месяцев остыла от обиды и взглянула на рукопись глазами других34. Она подвергла сомнению свою правоту и даже поняла, что зря столько времени обвиняла всех вокруг. Лида радовалась, что ей подсказали, как сделать книгу интереснее, живее, что из нее нужно убрать, запечатать в шкатулку и утопить на дне морском! Она и сейчас с недоверием относится ко многому, но в своих сомнениях она сомневается, а ее книга увидела свет.
34 Насчет пары месяцев обиды – это правда, и это еще мало. Сильные эмоции могут длиться годами, потому что степень доверия к миру при параноидном расстройстве личности – минимальна, и это основано на вполне реальных фактах. У человека могли украсть деньги, лгать в глаза самые близкие люди, и он мог подвергаться школьной травле. Как правило, такие люди мир видят опасным, и им либо надо защититься, либо дождаться, чтобы их кто-то защитил. Помочь таким людям может психотерапия.
Эта девушка старается бороться с тревожностью и вызывает мое уважение.
Коль уж я опять перепрыгнула на собственную персону, напомню, что моя додумывалка работает без выходных и сна. Это плохо.
И скверно, если плюсом к додумывалке идет хорошая фантазия! Вот уж действительно, мама-писатель – горе в семье. А если за каким-то фигом при этом мироздание не лишило вас изощренной логики, окружающим придется туго! В университете я сдала зачет по логике не только за себя. Догадайтесь, как любовь к простейшим категорическим силлогизмам и их собратьям повлияла на мою повседневную жизнь. Правильно! Я пришла к выводу, что логика и расчет пригодятся не только в нардах, написании детективов, но и… станут моим пятым колесом.
Однако же каждый раз, когда мозг подбрасывает мне очередную мысль, культивирует в себе навязчивую идею, я начинаю искать… то, что опровергнет мои подозрения. Или прямиком вывожу людей на разговор со словами:
– Можно, я спрошу? Не подумай, что я реально что-то подозреваю, но одна мысль засела в моей голове и не дает покоя. Я ни на чем не могу сосредоточиться. Можно, я задам один вопрос? Ты только честно ответь. Обещаю, что больше к этому разговору не вернусь.
И это работает. Если сомневаешься, иногда лучше проговорить. Это не панацея. Но зачастую – выход.
КСТАТИ
Когда мне было три года, каждый вечер будто орал на меня: ты виновата. Тогда я не осознавала, почему желтый свет лампы, наполняющий комнату, вызывает во мне одновременно неизбывную грусть и беспокойство. Вот он, день, – ушел, а я как будто что-то не успела. Не сделала. Сейчас мы ляжем спать, этот день не вернется. Никогда. Я никак не могла понять, что должна сделать, но точно знала, что уже провалилась. Почему вообще трехлетнему ребенку кажется, что он что-то задолжал миру? И почему каждый вечер ты ложишься с чувством вины. Я не могла причинить зла ни действием, ни бездействием, да и о зле как таковом знала разве что из сказок. Но тревога не выбирает… Хотя сейчас кажется, будто она выбирала меня очень тщательно и точно знает, как испортить мне жизнь.
Но у всего есть причины
Сколько раз за жизнь вы слышали:
• не бойся;
• успокойся;
• это все ерунда;
• ТЫ САМ СЕБЯ НАКРУЧИВАЕШЬ;
• нашел из-за чего переживать;
• это не причина для паники;
• расслабься;
• ничего с тобой не случится, не придумывай;
• ты просто вбил себе в голову эту ерунду…
Моей знакомой предлагали бороться со страхом перед пауками, нырнув в ванну с членистоногими35. Не знаю, где они рассчитывали добыть столько многолапой радости, но купание в пауках после этого предложения приходило ей в виде кошмаров два года. Никто не задумался о том, что у нее в придачу слабое сердце. Хорошо, что эти добрые люди не советовали избавиться от страха смерти, прыгнув под колеса трамвая. Хотя в ее случае это примерно равноценно.
35 Этот метод называется экспозиция. Техника, отличающаяся от техники наводнения тем, что тебя кидают в самое пекло. Но есть определенные правила: это должно проходить под контролем специалистов, специалист должен оценить все риски и проводить это в рамках построенного плана терапии, после этого эксперимента обязательно нужно с человеком поговорить, обсудить то, что он чувствовал, какие выводы он сделал, и, конечно же, человек должен быть к ней готов. Иначе это пытка.
В момент, когда наша психика не справляется с реалиями, жизнь преподносит один из трех раскладов.
I. Рядом те, кто попытается понять, чем тебе можно помочь. Не говорит: «Возьми себя в руки, тряпка!» – а старается держать ситуацию под контролем, ориентируясь, что называется, на местности. Они будут обращать внимание на твои жесты, взгляд, попытку дотянуться до бутылки с водой или укрыться в углу. В конце концов, просто сделают то, о чем ты просишь, даже если это кажется нелепым.
II. Рядом никого нет.
III. Рядом те, кто точно знает все обо всем. Особенно – о тебе. Им неинтересен ты и твои проблемы. Они уверены, что все люди одинаковые. Просто некоторые – чудаковатые, капризные или просто непонимающие, как все просто. Тревожно? Перестань тревожиться. Именно они чаще всего причиняют дополнительный вред. Но не со зла. Просто искренне считают, что твоя проблема – надуманная. Ее можно решить за несколько минут. Даже тревожники могут не понимать друг друга без должного уровня эмпатии. Представьте условного Петра. У него боязнь замкнутых пространств. Довольно распространенная фобия. Он четко понимает, что это проблема, доставляющая ему массу неудобств, а не каприз. А вот Станислав с его боязнью высоты. И Петр, запертый в собственном страхе, не всегда осознает, как можно бояться высоты. Это же так прекрасно: любоваться видами с купола Исаакиевского собора! Может быть, Петр и Станислав и в разных лодках, но на одном сплаве со множеством коварных порогов. И этот маршрут изначально был избран не ими. Они вообще не собирались сплавляться и предпочли бы пеший путь. Но их посадили в байдарки, на всякий случай приковали цепями и отправили в дорогу. Мимо них проносятся те, кто считает, что вот эти пороги совсем не страшные. Петр и Станислав больше не просят помощи у тех, кто уверенно идет к своей цели с вопросом:
– Да разве ж это опасный сплав? Мужики, успокойтесь, это для новичков. Главное – не бойтесь.
А ведь в том-то и дело, что главного не получается. НЕ бояться не получается! Это ТАК не работает.
Представим, что все абстрактное мы можем выразить через котов. Вот в голове у человека сидит Кот-Расстройство. Милое такое, пушистое. Окружающие не знают ни о нем, ни о том, что оно Тревожное. Да и вы можете о Расстройстве не подозревать, особенно когда оно спит, мирно свернувшись калачиком. А тем временем в других людях спят или в ужасе выгибают спины другие Коты. Психические расстройства бывают разными, но их объединяют два слова: «тревога» и «страх». Вот сейчас мы поговорим о страхе.
Страх – это то, что меняет вас прямо сейчас. В настоящем времени. Например, за вами бежит здоровенный качок и требует остановиться. Вы не подозреваете, что он просто подобрал кошелек, который вы счастливо обронили, и хочет его вернуть. Бояться – нормально. Если бы мы не умели этого делать, то чаще совали бы пальцы в розетку или пытались перепрыгнуть через трехметровую пропасть на самокате. Мы бы шли навстречу стаям бродячих собак, чтобы погладить их, и ждали цунами на берегу.
Но есть и другой страх. Вот внезапно погас свет. Вы стоите на своей кухне. Квартира заперта на пять замков. В соседней комнате семья ждет обещанного кефира. Но вы боитесь темноты. И никакие мысли о том, что чужих в доме нет, не помогут. Потому что что-то ужасное должно материализоваться прямо здесь, сейчас, перед вами. Что-то потустороннее, чему нет имени и объяснения. Конечно, это не рациональный страх. Но кому от этого легче? Пульс учащается, вы начинаете потеть (опять производители дезодорантов подвели), одновременно хотите бежать, при этом оцепенев, кричать, но не выдав своего присутствия тому монстру, которого породило ваше воображение. Еще немного и… включается свет. Монстра больше нет. Прощай, дружище, до следующей темноты.
– Ты что, темноты боишься, как маленький?
Вам задавали такой вопрос? Мне – да. Одни – с умилением. Другие – с непониманием. Третьи – с усмешкой.
Между прочим, в детстве мы с братом развлекались, как могли. Даже когда в нашем городке не был отключен свет, мы сами могли погасить все лампы в своей квартире и забраться с ногами на диван (иначе чудище утащит), чтобы, как в мультике, вместе бояться. Потом приходили родители и, подобно богам, «создавали» свет.
Мы наделяли темноту небывалой силой.
– Санька, а ты не боишься кровяных собак? – спрашивал брат, когда мы стояли на четвертом этаже родного подъезда.
– Они такие большие?
– Да! А еще у них нет кожи, и поэтому видны все их органы… И как кровь внутри течет.
Создавать нечто ужасное, стоя рядом со старшим братом, гораздо легче, чем одной пройти от комнаты до ванной. А вдруг там и теперь еще эта собака кровяная сидит? Зачем мы только ее придумали?..
А однажды, когда мы с родителями проезжали на поезде Бабаево, папа сказал:
– Смотри, дочка, это Бабаево, здесь бабаи живут.
Он даже рассказал, что в буквальном переводе с башкирского это означает «дедушка». Но вдруг рядом со мной отразилась тень от ветки (мы отъезжали от станции), и в мозгу застрял образ этого веточного «бабая». Думаю, если бы в тот момент мы говорили о мороженом, и ночью я увидела эту тень в едва освещенном вагоне, моим кошмаром стало бы мороженое36. У них были равные шансы, потому что ни «бабайками», ни пломбирами меня никогда не пугали.
36 Эксперимент «Маленький Альберт». Бихевиористы – чокнутые ребята, вот как ни прочтешь об их экспериментах, так в дрожь бросает. Чего стоит один только фильм «Джон»! Так вот, основателем бихевиоризма считается Джон Уотсон. Нет, фильм не про него. Про другого Джона, посмотрите обязательно. Так вот, наш Джон Уотсон и его ассистент провели эксперимент, где доказали, что можно у психически здорового ребенка сформировать чувство страха с помощью их мудреных технологий. Достаточно совместить некий объект с чем-то неприятным. В эксперименте была милая белая крыса и звук удара молотком о металл. Они использовались одновременно. Дальше ребенку становилось страшно, и он связывал эту эмоцию с другими, примерно похожими по данному признаку (белый цвет) вещами. В итоге наша пушистая крыса закрепилась вместе со звуком, и ребенок перестал с ней играть. В случае Саши – ветка-«бабай», мороженое-«бабай», мороженое-ветка – страшно могло стать от чего угодно. Вот такая наука. Ида, я бихевиорист.
Что ж, мои ночи стали разнообразнее. До семи лет меня преследовали четыре сна. Я постоянно просыпалась с бешеным сердцебиением и ощущением, что в груди слишком много воздуха. Первый сон – тетенька с длинными-длинными пальцами. У нее было тощее лицо и мертвые манеры. Она тянула руки ко мне, я кусала ее за пальцы, а они на вкус были, как резина. Сейчас я понимаю, что его я могла запомнить с тех времен, когда моим лучшим другом была соска! Только эти пальцы были жуткими и совершенно не успокаивали. Она пыталась взять меня на руки. Я ощущала эти резиновые прикосновения и просыпалась на панике.
Второй сон – военный городок. Во дворе играют дети. Вдруг все разбегаются с криками:
– За Сашкой едет машина!
Я слышала рев мотора довольно допотопной легковушки и понимала, что надо бежать. Ныряла в подъезд, чувствовала, как рев усиливается. Она близко! Бежала по лестнице – она ехала за мной! Выбиралась на крышу и прыгала с нее. Приземлялась уже в реальность – пыталась отдышаться в кровати от кошмара и снова засыпала, хоть и здорово рисковала встретиться с длиннопальцевой тетенькой.
Третий вид сна – мотоцикл. Есть всадник без головы, а есть мотоцикл без байкера. Сам по себе. Он был очень умным и точно знал, где меня найти, но не очень добрым, поэтому находил. Я снова спасалась, прыгая с крыши.
«Бабай» поражал своей оригинальностью. Он появлялся в моих сновидениях легким ветром в форточку. Взрослые смотрели на нее и говорили:
– Сейчас «бабай» прилетит.
Они наполняли зеленую резиновую грелку водой, чтобы та лучше… летала, и усаживали меня на нее. В руки мне давали что-то вроде длинной палки. «Бабай», вооруженный столь же нелепо, влетал через форточку на красной грелке. Вместо носа у него был маленький флажок наподобие того, с которым мы ходили на парады. Мы должны были сражаться, чтобы он улетел. Я не понимала, почему взрослые не закроют форточку раньше, чем мне снова придется драться. Но они всякий раз говорили, что я должна сама победить. Один Бог знает, сколько раз я стала победителем за один только 1988 год! Много ли трехлетке нужно для счастья? Просто не увидеть ночью кошмар. Но ассортимент не пополнялся, а отставать от меня сны не хотели. Сражения в воздухе еще не успели стать мейнстримом в Голливуде. Зато в моей голове у них было не так уж много соперников.
Но однажды «бабай» трансформировался. Я должна была пойти в школу и очень боялась, что не смогу, как дети в кино. Не смогу смело ответить у доски, встать одновременно со всеми, когда войдет строгий учитель. Я непременно замечтаюсь! Да еще букву «р» не выговариваю. Уже почти… Но не идеально. Я боялась стать плохой ученицей и еще четко понимала, что потом придется пойти на работу. Только бы не на завод. Я была на одном. Там так все грохочет, что ты не слышишь собственных мыслей. Там все такое большое, а я маленькая. Я не смогу во взрослой жизни. Можно мне остаться маленькой девочкой? И вот эти мысли возникали вопреки всему. Родители очень много меня хвалили, не критиковали и уделяли много времени. В нашей семье не было скандалов, не было криков. Мне дарили идеальные эмоции, но мои собственные рождались черт знает откуда. И вот в ночь с 30 на 31 августа 1992 года я увидела нечто новое. Снилось, будто мы с родителями заходим в школу и идем по коридору. И коридор этот такой широкий, залитый солнечным светом. По левой стороне – большие окна. Справа – кабинет.
– Проходите, директор с вами поговорит, – пригласила нас какая-то девушка.
За столом, на котором лежали буквари и скучали статуэтки животных, сидел «бабай». Мой «бабай». Только большой, широкоплечий. В красивом строгом синем костюме. Вместо носа у него по-прежнему был детский красный флажок с парада, но не уменьшенный, а в натуральную величину. Точно такой, какой я обычно сжимала в руке.
Я смотрела на него и понимала, что не такой уж он и страшный. Глаза красивые, и улыбка добрая.
– Ты боишься? – директор-«бабай» указал на стул для посетителей.
Я присела:
– Да. Немного.
– Не бойся, у тебя получится. Ты справишься. – Он протянул мне конфету «Гулливер».
Поделиться книгой: