Млечный путь № 1 2018

– Ты веришь в науку и не видишь ничего, что не соответствует твоим представлениям.

Розенфельд промолчал. Не имело смысла спорить. Фирман навела порчу на Смиловича. Он заболел неопределимой болезнью и умер.

– Ты не веришь, – с горечью сказала Лайза. – Я знала, что ты не поверишь. Ты…

Может, она искала слово, чтобы уколоть его больнее, не нашла и заплакала. Тихо, безнадежно.

Утешать Розенфельд не умел, что сказать – не представлял. Сидел и ждал. Когда Лайза перестанет плакать, она, наконец, скажет, почему ждала его у витрины, чего она от него хочет. Впрочем, он это и так знал.

– Других вариантов просто нет, – убежденно сказала Лайза. – Они поссорились. Он ее бросил и хотел вернуться ко мне. Через несколько дней он заболел.

После этого – не значит вследствие этого. Розенфельд не стал произносить вслух банальность, которую Лайза и сама знала.

– Никто не смог поставить диагноз, а симптомов было столько, что хватило бы на десяток редких болезней.

Веский аргумент, да.

– Она назвала Любомиру день, час и минуту смерти! Кто, кроме нее? Она знала, потому что это ее работа, а он знать не мог. Откуда?

Это действительно серьезно. В отличие от женской веры в сглаз, порчу и телепатию.

– Она его убила, и это так же очевидно, как то, что ты в это не веришь. Я хочу, чтобы ты расследовал это преступление. Убийство не должно остаться безнаказанным.

О, Господи… Сколько раз Лайза повторяла эту фразу, добиваясь, чтобы она звучала естественно, а не как в голливудской мелодраме?

– Я эксперт по научно-техническим проблемам, – попытался объяснить Розенфельд, понимая, что Лайза воспримет его слова как беспричинный отказ. – Даже если бы я захотел, вести расследование не в моей компетенции.

Вот и он заговорил дежурными формальными фразами.

– И я не специалист в медицине, – продолжал Розенфельд. – Придется обратиться к…

Не надо было так говорить. «Придется обратиться» – значит, он, в принципе, согласен, что смерть Смиловича должна быть расследована. Если Лайза напишет заявление в полицию, Сильверберг вынужден будет реагировать. Поговорить с Лайзой, выслушать ее безумные «аргументы», объяснить, что порча и сглаз – вне компетенции полиции. Она станет настаивать, старший инспектор рассердится, ничего хорошего из их разговора не получится.

– Извини, – Лайза спрятала в сумочку зеркальце (зачем доставала? Тоже какой-то обряд?) и поднялась. – Я думала… Когда-то, давно, мы с тобой хорошо понимали друг друга.

Да. Когда играли в индейцев, Розенфельд дергал ее за косы, а она визжала и бросала в него песком. И когда целовались за гаражом, где старый Вильнер держал давно не работавший трактор.

Розенфельд поднялся и вышел следом за Лайзой, оставив на столе десятидолларовую купюру.

– Лайза, – сказал он, поравнявшись, – ты возвращаешься в Детройт?

Она бросила на него равнодушный взгляд – ей хотелось, чтобы взгляд был равнодушным, он таким и был.

– Когда?

Она пожала плечами. Это от тебя зависит, – сказала взглядом.

– Давай встретимся завтра, – предложил Розенфельд. – Здесь, в два часа. Я ничего не обещаю.

Он и не мог ничего обещать.

– Хорошо, – сказала Лайза и ускорила шаг.

Он не стал ее догонять, чтобы спросить номер ее телефона или уточнить, где она остановилась.

***

Старший инспектор Сильверберг допил пиво, кивнул Бену, чтобы принес еще кружку, и сказал:

– Знатная история. Расскажу Мэгги, с твоего позволения. Она любит про вампиров, сглаз и черную метку.

Розенфельд уже полчаса ковырялся вилкой в тарелке. Почему-то сегодня бифштекс, который он с удовольствием ел каждый день, оказался непрожаренным, без соли и вообще как резина.

– А что делать с электронным письмом, в котором Смилович точно предсказал время своей смерти? – поинтересовался Розенфельд. – Это не мистика, такое письмо существует.

– Почту можно подделать, верно?

Бен принес кружку пива и заодно тарелку с креветочным салатом – вкусы Сильверберга ему были известны, – старший инспектор отпил глоток, чтобы снять пену, и поставил кружку на стол.

– Подделать можно все, – пожал плечами Розенфельд. – Только два «но». Первое: Лайза сценаристка на телевидении, в компьютерах разбирается, как средний пользователь, она с детства терпеть не могла технику и точные науки. И второе: зачем ей это? Она далеко не дура и понимает, что подделку я разоблачу на раз-два.

– Значит, кроме сглаза, – ехидно заметил Сильверберг, – еще и ясновидение?

– Смилович был физиком, а не ясновидцем.

– Одно другому не мешает.

– Да! Но ясновидцы, насколько я знаю, никогда не предсказывают собственное будущее. Как и астрологи.

– Физик-ясновидец – оксюморон.

– Вот! То есть ты согласен, что Смилович использовал для предсказания физические методы?

Сильверберг поднял брови.

– Тебе судить, – осторожно сказал он. – Есть такие методы?

– Знаю, что существуют медицинские компьютерные программы, по которым рассчитывают развитие болезни на какое-то время. Летальный исход предсказать можно.

– Но не с точностью до минуты? Вряд ли врачи могли знать, что произойдет со Смиловичем даже через день.

– Вот видишь. Ты сам признаешь, что в этой истории что-то нечисто.

– Нечистая сила! – воскликнул Сильверберг и занялся креветками.

Розенфельд отложил вилку и нож и стал смотреть на старшего инспектора взглядом, значение которого оба прекрасно понимали. Сильверберг поглощал бифштекс так стремительно, будто за ним следила дюжина голодных котов.

– Не буравь мне череп, – не выдержал Сильверберг. – Ты прекрасно понимаешь: нет ни малейшей причины назначать полицейское расследование.

– Нет, – вынужден был согласиться Розеефельд. – Однако существует инспекторский надзор. Полиция имеет право…

– Не учи меня, – недовольно буркнул Сильверберг. – Об этом я уже подумал.

– А! Значит, тебя все-таки зацепило!

– Вот еще! Мистика, сглаз и ясновидение? Но я тебя знаю, и ты знаешь, что я тебя знаю. Инспекторский запрос. На основании чего? Почему полицию заинтересовала естественная смерть человека?

– Молодого физика, – поправил Розенфельд. – Букет редчайших болезней. Смерть – да, по естественным причинам. А болезни? Плюс предсказание.

– Твой бифштекс, – сказал Сильверберг, – точно был убит, а не помер естественной смертью у тебя в желудке. Ты только посмотри на это расчлененное тело! Работал профессиональный убийца бифштексов!

– Так когда я получу распоряжение о проведении инспекторской полицейской экспертизы в госпитале святой Екатерины в связи со смертью, возможно, не естественной, доктора Любомира Смиловича, тридцати двух лет, не женатого, проживавшего по адресу… уточню потом.

– Завтра утром, – буркнул Сильверберг.

– Зайду к тебе в девять.

– Я буду занят. Пришлю запрос на почту.

– Вот и славно, – улыбнулся Розенфельд. – Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

 ***

– Что у вас на этот раз? – Шелдон, как обычно, торопился и разговаривал на ходу. Торопился он всегда, сколько его помнил Розенфельд. Перехватывать патологоанатома для разговора приходилось обычно в коридоре, когда он бежал на вскрытие или назад, в свой кабинет, оформлять документы «о проделанной работе». Как ни странно, на бегу Шелдон говорил размеренно и четко, будто сидел в своем огромном кресле и был настроен на долгий интересный разговор обо всем на свете.

– Я бы хотел, – заторопился Розенфельд, – чтобы вы посмотрели заключение о смерти Любомира Смиловича. Он скончался в прошлый вторник в госпитале святой Екатерины, и мне не удалось добиться от врачей ничего, кроме официального эпикриза.

Они пробегали мимо фонтанчика с холодной водой, и патологоанатом наклонился, поймал ртом струю.

– А! – сказал он, вытирая рот салфеткой. – Читал я этот документ, да.

– Читали? – удивился Розенфельд.

– Конечно, – улыбнулся Шелдон. – Я всегда интересуюсь необычными смертями в больницах Бостона. Профессиональное, знаете ли. Коллеги рассказывают. Иногда спрашивают совета – неофициально, конечно. Кстати, ничего странного в смерти Смиловича не было. Странно, если бы при таком букете болезней он прожил еще хотя бы месяц. Случай очень запущенный, надежды не было. Вы сами читали! Могу поинтересоваться – зачем? В смерти Смиловича, вне всяких сомнений, нет ничего криминального.

– Уверены? – спросил Розенфельд прежде, чем подумал, что задавать такой вопрос по меньшей мере неэтично, а в случае Шелдона и небезопасно.

Ответа он, естественно, не получил и следующий вопрос задал после довольно долгого раздумья, когда они уже приближались к двери морга. Оставалось секунд семь до того, как патологоанатом откроет дверь, и продолжать разговор будет не с кем.

– Можно ли было за две недели предвидеть, когда умрет Смилович? День? Час? Минуту?

Шелдон открыл дверь, когда Розенфельд договорил последнее слово. Остановился в проеме и обернулся к собеседнику.

– За две недели? Нет. Смилович мог умереть в тот же день, когда его перевели в хоспис. Даже и раньше мог. Но мог прожить и месяц.

– И два? – раз уж Шелдон стоял в дверях, можно было попытаться задать еще пару вопросов.

– Два – вряд ли. Кстати, вы не ответили: с какой целью интересуетесь. Нетрудно догадаться: у вас есть информация, которую вы почему-то придерживаете, пока не получите ответ на свой вопрос. Так?

– Прочитайте это. – Розенфельд протянул Шелдону свой телефон, показав переписанное с почтовой программы Лайзы письмо Смиловича. Шелдон бросил взгляд, этого оказалось достаточно, чтобы он отпустил дверь, медленно и с шипеньем захлопнувшуюся, и вернулся в коридор.

– Не подделка? – спросил патологоанатом.

– Нет.

– Кто такая Лайза Финески?

– Бывшая подруга Смиловича.

– Он не мог знать время собственной смерти. Это исключено.

– Однако знал.

– Значит, собирался покончить с собой, что в его состоянии было вполне вероятным выходом. Сообщил дату женщине и привел план в исполнение. Есть множество препаратов, вызывающих быструю смерть, которые уже через час-два невозможно обнаружить, они очень быстро выводятся из организма. Вы это знаете, конечно.

– Да. Но возникают два вопроса…

– Конечно. Смилович, будучи в хосписе, не мог получить ни один из этих препаратов. Либо ему помог кто-то из персонала, либо кто-то из посетителей.

– Никто не посещал Смиловича в хосписе.

– Значит, кто-то из персонала. Печально. Вы правы, это незаконно и аморально, полиция должна этим заняться. Но почему вы, научный эксперт?

Проигнорировав вопрос, Розенфельд задал свой:

– Вы могли бы поговорить – неофициально, конечно, – с врачами из госпиталя, чтобы мне предоставили не только эпикриз, но и полный анамнез?

– Да, – подумал секунд десять, показавшихся Розенфельду вечностью, ответил Шелдон. – Но вы не специалист, тут нужен другой эксперт.

– Да, – кивнул Розенфельд, предоставив Шелдону сделать правильный вывод.

– Хорошо. – На этот раз патологоанатом не раздумывал и секунды. – Я освобожусь к половине четвертого. Ждите меня на стоянке. Поедем вместе.

***

Лайза ждала, прохаживаясь по тротуару мимо витрин. Сосредоточенная, ушедшая в себя, отсутствующая в мире.

– Посидим в кафе?

– Не хочется. Погода хорошая, тепло. В Ричмонд-гарден удобные скамеечки.

Розенфельд почувствовал себя школьником, которого одноклассница позвала посидеть в парке, чтобы проходившие мимо знакомые видели, как они касаются друг друга губами, изображая поцелуй.