Помоги проекту - поделись книгой:
Старатель завелся с полуоборота, впрочем, и любой-другой мореход тоже не промолчал бы, покупаясь на обманный, но сознательно выставленный мною манок.
- Плавает говно! А моряк ходит. В загранку ходит, в каботаж. По морям и океанам ходит, чернильная твоя душа, паря! Кто на сухогрузе, кто на танкере...
- А ты? На сейнере?
- Нет, тралить рыбу не для меня.
- Кругосветка?
- Светка - баба уже не моя. У меня нация... это когда космополитов смолили... на визу подкачала.
- У меня - тоже, и на визу, и на литсотрудника.
- А это что за тварь?
- Литсотрудник?
- Ну да! Не опер, случаем?
- Боец идеологического фронта.
- Выходит, ты не боец?
- Боец, и еще какой! Чемпион Латвии по боксу.
- А на идеологическом фронте?
- Курьер. По штатному расписанию большего мне, выяснилось, не положено. Вот и хлопнул дверью. Послал редактора... И - на восток, по меридианам. Здесь на пятый пункт не смотрят. Тайга - не море. Ходи туда, ходи сюда, к берлоге выгребешь - не в загранку.
- А я на паруснике ходил. "Чифом". С пацанятами. Курсантами-практикантами. Из Рижской мореходки.
- На "Капелле"?
- Знаешь? Хвалю за службу!
- Списали твою "Капеллу". На "гвозди".
- Да ну?
- Гну!
- Чего так? Ей издержу, на мой прикид, еще не предвидится. "Лет до ста расти нам без старости!"
- Твоими бы устами... Впрочем, на данный момент она в доке. На Рижском судоремонтном. Изучают - смотрят - прикидывают. Мысля там их донимает: может, в плавучий ресторан твою "Капеллу" преобразить.
- Охренели! - психанул он, трахнул кулаком по столу, опрокидывая "взрывной волной" пустой стопарь. Поспешно перехватил его, наполнил, и жадно - в глоток. - Ресторан! Чтобы каждый сучок изображал себя корсаром.
- Вольней, конечно, думать о штормах за стойкой, - поддержал я морского волка.
В нем и откликнулось:
- Доброе судно! Парусность - дай бог каждому! Форштевень рубит волну, летишь, как птица.
- ...И пой себе: "Я, словно небо, могу достаться - кому угодно, но не себе".
- Не вышибай слезу, "Латвийский моряк", - сказал Старатель, с душевной тоской воспринимая мой экспромт. - Редактором, небось, по-прежнему - Ядин?
- Нет! Да ты с курса сбился, браток. Лет на двадцать, поди, - насторожился я. - Ядин был редактором тьму годков назад. Э-э, как это в исторических хрониках? "На рубеже сороковых-пятидесятых..." А сейчас... Сейчас Мотель, Яков Семенович.
- От перемены мест слагаемых сумма полезных евреев не меняется, так, что ли?
Это было неожиданно. Я фыркнул.
- А ты, "чиф"?.. Ты... разве полезным не был?
- И ты был, коли журналист.
- Чего же ерничаешь?
- Да удивляет меня, "мастер", до чего Там глупы. Давят и давят... Кого? Полезных людей давят. С кем же Софье Власевне вдовий век куковать, когда всех выдавит? Наедине с собой? Да ведь в этом разе она и себя... из самой себя... со всеми нутрями выдавит. Как тебе перспективка?
- На штормовое предупреждение похожа, Александр Маркович.
- Что? - вздрогнул Старатель. - Я тебе паспорт не раскрывал.
- Не волнуйся, "чиф", мне и души достаточно.
- Объяснись!
Лаконично, не вдаваясь в подробности, я рассказал бывшему старпому все, что было мне известно о пожаре на "Капелле", и поинтересовался, как это ему удалось обмануть охранку и улизнуть из-под носа кагебешников и обслуживающего их персонала стукачей и филеров.
Выяснилось, что 14 июня 1940 года, в день изгнания из Риги в Сибирь состоятельных латышей и евреев, товарники вывезли со станции Торнякалнс и родителей его жены, домовладельцев. Они обустроились на вечное поселение в Киренске - городе на острове, возникшем некогда из острога. Так что адрес спасения в голове имелся. А вкупе с адресом имелся и запасной паспорт. Не поддельный, запасной! Такими в ходе законспирированной операции "Бриха" латвийские сионисты снабжали евреев, стремящихся выехать в Палестину. К ним принадлежал и Александр Вовси. Жену и дочь он потерял в Рижском гетто. Визу отобрали в 1953-м за родство с "выселенцами" 1940-го. С началом "дела врачей" он опасался, и не без причины, ареста.
8. По образу и подобию...
- Как вас теперь называть? - спросил я и запекся сердцем от своей оплошности. В растерянности, усугубив положение, добавил: - Александр Маркович...
Поспешно опрокинул стопарь. И - пальцами разрывать грудку рябчика, не скрывая за хаотичными действиями нутряную досаду.
- Называй меня... когда невмоготу без позывных... Ну, допустим, так - Длань Господня.
- Не круто ли?
В голосе Старателя я не ощутил обиды. И нотки подозрительности не проскользнули в нем. Поэтому, ругая себя за оплошку, вернулся к доверительному тону. На первый взгляд, удачно.
- Не круто ли? - усмехнулся он. - И это глаголит "образ и подобие". Круто, согласен. Для незнающих - круто. А кто имеет глаза и уши, кто видит и слышит, для них - не круто. Присмотрись. Прислушайся.
- К чему?
- К себе присмотрись. К себе прислушайся. Закрой глаза. Коснись ладонью медали, что у тебя на лбу, и прислушайся.
- Сказки изволишь сказывать?
- А вот попробуй...
Я последовал его совету и в напряженной тишине стал постепенно различать слова детства моего, произносимые нараспев дедушкой Фройкой у молитвенного пюпитра. Слова из первой книги Моисеевой. Немыслимые для этой чудной сторожки. Для этого дикого края. Слова...
"И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.
И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его, мужчину и женщину сотворил их.
И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся на земле".
Я вышел из непонятного транса - не мантры же читал! Ощупкой помассировал веки, поднял глаза на Старателя. И как бакенный огонек в тумане, приметил плавное, ритмично организуемое скольжение по воздуху его руки: будто бы дирижирует он мною, акцентируя внутренний оркестр на музыкальных фразах, прежде машинально проходящих мимо сознания.
"Сотворил его, мужчину и женщину ..."
Отсюда - следствие: Адам, образ и подобие, был до появления Евы мужчиной и женщиной, соответствовал внешнему обличию Бога. И лишь потом, удалив из себя женское начало, принял иной, не сходный близнецово со Всевышним облик.
Не зря же, вкусив плодов с дерева познания добра и зла, застеснялся измененной своей наготы. Она отличала е г о от Всевышнего. И жену его Еву. А соединение их вновь в одно неразъемное целое стало уже физически невозможным. Но оно происходило. Происходило у человеческого зародыша. В материнской утробе. И на недолгий срок. Пока пол ребенка полностью не сформируется.
Еврейские мудрецы утверждают: в зачаточный период жизни младенец знает всю Тору наизусть. Но, рождаясь, забывает ее тотчас.
Ангел-акушер, принимая малыша в подол, ударяет его двумя пальчиками поперек губ.
И - все!
Младенец забывает Тору.
Чтобы учить ее заново.
С детского возраста до глубокой старости, вплоть до ста двадцати конечных лет.
А на месте удара, над верхней губой, под носом, образуется продольная ямочка, памятный следок соприкосновения с ангельскими пальчиками.
- Что скажешь?
Я молчал. Что я мог сказать Старателю, не понимая происходящего?
- Выпьем? - сказал я, не понимая происходящего.
Таежник разлил по стопорям.
- А хлебушка не найдется? - сказал я, не понимая происходящего.
- Ишь чего захотел... Хлебушек в лесу не родится. Дикий угол! - на сто верст ни одной живой души. Только что разговоры разговаривать с Богом... А с приходом царицы субботы... тогда... с шабес-гоем, с мохнатым Михаем-боцманом. Дичью кормимся. От дичи и дичаем. Будем!
И он, резко выдохнув, опрокинул стопарь. Я последовал его примеру.
На глаза мои навернулись слезы. Не от забористости питья, от жалости к себе. Я смахивал их тыльной стороной кисти, пережевывал дымовой душок мяса и - "дичью кормимся, - бормотал, упиваясь бывалостью, - от дичи и дичаем..."
- Не сотвори себе кумира, - сказал Старатель.
- Из дичи? Дичь!
- Не из дичи, из человека. Теперь тебе понятно - почему человек никогда не может стать Богом.
- Трудно быть Богом, - вспомнился мне еще один популярный пароль нашей молодости, уже не киношный, литературный, из Стругацких.
Но и на него Старатель не отреагировал: не из тех он времен.
- Не трудно, а невозможно. Для того, понимай, Бог и разделил человека. На мужчину и женщину разделил их - человека. Чтобы - без соблазнов! Хотели по-человечьи, нате!.. Богу Богово, а вам... "Плодитесь и размножайтесь!"
- Таежный синдром?
Старатель помешкал, не воспринимая в высокой отдаленности сарказма из реальных миров.
- Синдром.., - помедлив, собрался с мыслями, отразил атаку. - Синдром - штука Иерусалимская. Это там, в граде Давидовом, человек представляет себя то Христом-избавителем, то непорочной мамой его. А здесь?.. Зачем здесь Мессией нарекаться? Кого здесь спасать? Зверье да зверье! Здесь с Богом общаться, о Боге думать. Здесь, и только здесь, ты наедине с Ним. В тайге и, наверно, в пустыне.
- А чувствуется?
- Что?
- "Наедине"...
- Чувствуется.
- А двуполость?
- О чем ты?
- Ты, случаем, не гермафродит?
- А-а, дошло-докатилось, куда клонишь. Не тот курс держишь, "мастер". Право руля! Иначе на рифы сядешь, голожоп ты Роденовский. Не в сегодняшней двуполости дело. Так что гермафродитов просим не беспокоиться и не примерять Божьи одежки. Дело в элементарном. Я бы сказал, в элементарных частицах, этаких небесных токах жизни. Проще, в химии...
- Электрофикация плюс химизация всего Советского Союза! - торжественно провозгласил я, и словно с Мавзолейной трибуны кинул в игру третий пароль, Хрущевский, писаный золотом на кумачовых транспарантах памятной семилетки.
И опять без толку.
- Что? - переспросил Старатель и не стал дожидаться ответа, махнул рукой, приняв мои слова за пьяные бредни. - Как тебя вразумить? Представь себе, у Всевышнего и Адама, сотворенного по его образу и подобию, был один и тот же набор химических элементов. Когда же Бог вынул из Адама ребро и создал из него Еву, он перенес в чужое тело часть образующих Божью сущность элементов. Двум телам никогда не соединиться в единое целое. Хотели быть человеками - будьте. Но не пытайтесь стать Богом. Человеку по этой раскладке никогда не стать Богом. Человек! "В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься". А теперь вместо всеохватного "человек" поставь любое, пусть самое крутое имя. Рамсес... Нерон...
- Чингис Хан...
- Наполеон...
- Гитлер... Сталин...
Поделиться книгой: