Помоги проекту - поделись книгой:
— Но защищать родную землю приходится порой и в ответных походах на врага. Ибо невозможно сокрушить противника лишь в обороне — вот, разбили мы татар на Куликовом поле, а уже через год Тохтамыш начал готовить новый поход. Мы ударили первыми, разбили хана в Булгаре — так ворог вновь копит силы, желая отомстить… Потому и приходится нам вновь идти в поход!
Переведя дыхание, я продолжил:
— Но не для того, конечно, чтобы грабить и истреблять простых жителей, отомстив им за прошлые татарские разорения, нет. Мы должны лишить Тохтамыша столицы, забрать его серебро, забрать его мастеров. Хан, не сумевший защитить свой стольный град — это хан уже наполовину… И не каждый бек или мурза приведет ему своих нукеров в следующий поход. Хан без серебра — хан на четверть, ведь он не сможет заплатить даже своим приближенным! А орда без кузнецов-оружейников — это орда уже без тяжелой конницы…
Кивнув дружинному, я посмотрел тому прямо в глаза:
— Именно поэтому, Миша, ты не совсем прав. Ведь в этом походе мы защищаем родную землю также, как защищали ее на стенах Ельца от татар Ак-Хози! Другое дело, что надежду на спасение души имеет тот воин, кто падет в битве с басурманами — а не тот, кто убивает их без разбора во время грабежей… При этом не различая, кто перед тобой — сложивший оружие воин или беременная женщина! Такому
Объяснил как смог, как сам все понимаю — и вроде как даже получилось. Задумались и Михаил, и Иван — но некоторое время спустя ушкуйник упрямо изрек:
— Все одно в церкви что делать? Часами спину гнуть да поклоны бить? Так и лоб расшибить можно… Что я, сам не могу помолиться?
Последнее утверждение вызвало невольную усмешку дружинного:
— Что, неужто сам молишься?
Шемяка мотнул гривастой, нечесаной головой:
— Молюсь! Перед каждым боем молюсь!
— Это как? Господи, спаси и сохрани?
Иван чуть даже покраснел:
— А хоть бы и так! О чем еще просить-то?
Миша пожал плечами:
— Да о чем посчитаешь нужным… Вообще-то нормальная молитва — короткая и по существу. Вот только… В храме-то человек молиться не один, а с другими прихожанами, соборно. Слышал, как Господь заповедовал? Где двое соберутся во имя Мое, там Я посреди них! Значит, в храме-то благодать Святого Духа пребывает, не иначе… И молитвы наши будут услышаны куда как быстрее, коли Господь пребывает с нами на литургии!
На мгновение прервавшись, Михаил продолжил:
— А что долго служба идет — так ведь прихожане не только за себя и родных молитву читают. Но и за всю землю нашу Русскую, и за народ, и за князей, и за все наше воинство! Пока течет искренняя, соборная молитва из храмов к Небу, будет стоять и наша земля! Не случайно же Господь назвал христиан солью земли… Наконец, без церкви нет и святых Таинств — того же крещения, венчания… Исповеди и причастия.
В этот раз усмехнулся Шемяка:
— Ну, вот и что твоя исповедь? Что же, человек исповедается священнику, и грешить перестанет, так⁈ Вон, пойду покаюсь, что убил — а за воротами храма снова убью? И снова покаюсь⁈
Дружинный покачал головой:
— Во-первых, о своих грехах исповедуются Господу, перед Ним и каются — а батюшка этому покаянию только свидетель… И знаешь, как говорят? Нет веры без дела… Исповедь не может быть искренней, настоящей, если человек грешит, а потом грехи свои с легкостью повторяет, думая — вот, согрешу и снова исповедаюсь. Нет, брат лихой, так не пойдет!
Сделав очередной гребок, Миша продолжил:
— Конечно, люди не безгрешны. И в борьбе с грехом нам и дарована исповедь, как важнейшая средство на пути к спасению… И да — грехи, конечно, повторяются. Коли то не смертные грехи вроде блуда, прелюбодеяния, воровства или убийства… Ну, про убийство в бою я речь не веду — но вот после боя, на кураже над побежденными… Этого быть не должно.
Немного помолчав, Миша продолжил:
— Смысл в чем? За смертной чертой нам бесы все грешки припомнят — но за раскаянные, исповеданные и разрешенные священником грехи спросить уже не смогут. Вот и каются люди, каются… И думаешь, так легко рассказать вслух о самом стыдном, в присутствии священника? Когда язык не поворачивается вслух произнести, что делал — потому как срамно или стыдно⁈ Вот и думай, легко ли исповедаться — и есть ли в твоей исповеди искреннее раскаяние… Сам же ведь ни разу не испытал этого таинства?
Иван промолчал, не найдясь, что ответить — до того серьезна речь моего ближника, до того тверды его слова… Но тут уж не удержался и я сам:
— Ну, положим, с исповедью все ясно. А что же причастие? Как понять это таинство, Миша? Сможешь объяснить своими словами?
Дружинный, немного подумав, ответил:
— Дивны мне твои слова княже… Но попробую.
Сделав еще один гребок — и секунду помолчав, гридь начал свой сказ:
— Таинство Евхаристии Господь заповедовал всем христианам на Тайной Вечери — еще при земной жизни. Если кратко — вкусив Тела Христова и Крови Христовой человек и сам становится единен с Господом… Иначе это называется Богообщением — и через причастие человек получает как сильнейшее средство борьбы с грехами и искушениями, так и порой, телесное исцеление. Но также Евхаристия с греческого означает Благодарение — выходит, причащаясь, мы благодарим Господа за Его жертву, за распятие, принятое за все наши грехи! За спасение от геенны огненной, ставшее возможным после сей жертвы… И за Его помощь и заступничество уже в нашей земной жизни.
Помолчав пару секунд, Миша продолжил:
— Да в конце концов — если Сам Христос заповедовал нам Евхаристию, то кто мы такие, чтобы сомневаться в этом Таинстве и отказываться от него? Даже если своим скудным человеческим разумением мы не можем постичь всей глубины Божьего промысла⁈ Причастие нужно испытать, прочувствовать его со всем трепетом, что испытывает человек перед чашей, когда осознает — Дух Святой сошел на нее и обратил вино и хлеб в Кровь и Тело Господни! Что вкусив Святых Христовых Тайн верующий может и ненадолго, но становится единен с Богом⁈ Это нужно самому испытать…
После такой отповеди я и не нашелся, что сказать. Ранее мне казалось, что те редкие разы, когда я причащался, я вкушал лишь вино и хлеб, символизирующие Тело и Кровь, не более… Хотя определенно, какой-то особый душевный трепет и восторг действительно испытывал — пусть и недолго… Но ведь испытывал же.
Как и словно бы физическую легкость и необычное душевное спокойствие, реальное облегчение после исповеди…
— Вон он Сарай, княже…Сарай-Берке.
Я обернулся к резной голове полярного медведя, украшающей нос корабля, проследив взглядом за рукой заметно посерьезневшего Шемяки… И действительно разглядел едва заметные вдали вышки минаретов.
— Всем приготовиться к бою!!!
Глава 11
…- Стрельцы, пушкари — приготовились!
Головные суда моей флотилии вооружены «вертлюжными пушками» — так я решил называть бомбарды, заодно переименовав их из «тюфяков» в пушки. Кроме того, сборный «полк» судовой рати, состоящий как из старых ушкуйников, так и освобожденных в Азаке невольников (обученных ветеранами-ротниками), вооружен множеством арбалетов. Благо, что стрельба из них не в пример легче стрельбы из лука — и при большом числе самострелов плотность залпа нивелирует огрехи в точности стрельцов.
Вот только пока что-то не видать целей для этого залпа…
Торговые ряды и причала ордынской столицы забиты мечущимися в панике людьми; никаких даже намеков на пытающихся пробиться к речной пристани нукеров, способных встретить нас ливнем стрел, я не наблюдаю. Что же выходит, Тохтамыш оставил столицу вообще без гарнизона? Или он настолько мал, что способен прикрыть лишь дворец и территориально близкие к нему «правительственные» здания?
Вообще Сарай-Берке очень напоминаем мне Азак — с той лишь разницей, что дворцовый комплекс с примыкающей к ней мечетью выглядит куда как крупнее… И заброшеннее. Следы пожара, кое-где обвалившиеся стены из глиняного кирпича (обожженного ли?), обширные дыры в крыше, оставленные огнем — те бросаются в глаза даже на расстоянии… Вообще, Сарай на языке ордынцев означает «дворец», иными словами новая столица гордо именуется «Дворцом хана Берке». Но вот внешний вид хором почившего хана навевает мысли о неухоженном, покосившимся деревенском сарайчике, наполненным всяким хламом…
Но если разграбленный ушкуйниками дворцовый комплекс, пострадавший несколько лет назад (жгли и грабили его, судя по всему, не только речные пираты — столица ведь не раз переходила из рук в руки во время Замятни), то сам город если не процветает, то и в запустение не пришел. И то верно — небольшие турлучные лачуги, построенные из глины и плетня, восстановить куда как проще, чем царские хоромы. Тем более, в период гражданской войны, когда вообще не до строек… И уж тем более не требуется никаких запредельных усилий от природных степняков, чтобы поставить привычные им шатры и кибитки!
Так вот город можно условно разделить на три неравные части — полузаброшенный дворцовый комплекс (мечеть-то функционирует), «кварталы» ремесленников с их турлучными хижинами и мастерскими, и кочевую стоянку, что татары сейчас пытаются спешно свернуть и покинуть… Но рядовые степняки нам ни к чему, нам нужны кузнецы, бронники и прочие ордынские мастеровые!
— Вои, приготовьтесь! Вас поведут Фёдор Косой и Дмитрий Шуй! Помните — ремесленники нам нужны живые и не увечные, ровно как и их семьи. Бесчинств не творить! Баб и дев не насильничать, детей и отроков не забижать! Среди них есть и полонянники-русичи, угнанные в орду… Стрельцы-новики остаются со мной на ушкуях!
… — Стрельцы-новики остаются со мной на ушкуях!
Федор невольно улыбнулся, заслышав стон вчерашних невольников, покатившийся по стругам. И наоборот — в голос, довольно засмеялись его ротники, следующие за новоиспеченным хлыновским атаманом. Им теперь больше достанется! Худые чернявые степнячки, по молодости гибкие и тугие, очень страстны в любви — даже если любовь эта навязана им против воли, силой. Ничего, перетерпят, с баб не убудет…
Княжеский приказ «не творить бесчинств», ровно как и «баб и дев не насильничать» вятских ушкуйников вроде как и не касается — собранные в Хлынове ротники подчиняются только Косому. Хоть и выступили они под общим началом елецкого князя… Впрочем, «елецкие» повольники Димитрия Шуя в стороне также не останутся! Когда это ушкуйник отказался бы от доброго грабежа поверженного врага⁈
Сам князь это прекрасно понимает, потому и остаётся на кораблях. Фёдор пытается быть правильным и поступать правильно — но сдержать дорвавшихся до добычи ушкуйников он никак не сможет. А если уж совсем перегнет, предав смерти кого из самых буйных повольников, так ведь «елецкие» ротники в один миг станут «вятскими»! Чего Фёдору Иоанновичу совсем не надо…
Косой подобрался, повёл могучими плечами, покрытыми кольчугой. Вот и пристань! Нос ушкуя мягко ткнулся в доски причала — и атаман лёгко, пружинисто перепрыгнул на причал, зычно воскликнув:
— Вспомним, братья, павших под Жукотином прошедшей зимой! Вспомним! Пришёл ныне час расплаты ордынцев!
Пламя мстительной ярости мгновенно полыхнуло в сердце; одного воспоминания о татарской засаде оказалось достаточно, чтобы атаман едва не забылся, охваченный жаждой мести, диким желанием рубить, колоть и резать…
Но нет, ремесленников, хоть и ордынских, стоит пощадить — их на льду Вятки не было. Пусть ханские нукеры и рубили повольников саблями, что могли выковать оружейники Сарая… Да и широкие наконечники степняцких срезней наверняка ковались в местных кузнях.
— Сарынь на кичку!!!
Ведомые атаманом, повольники с яростным кличем покатились в сторону поселения мастеровых — грозясь захлестнуть его, стереть с лица земли ровно морская волна, что смывает песочную крепость во время прилива! И разве есть какая сила, способная обуздать, остановить столь дикую, буйную стихию⁈
Жаль только, дворец ханский давно пограблен и ныне заброшен. Вот семь лет назад в нем взяли огромную добычу! Ну ничего, конечная точка набега — богатейший город Хаджи-Тархан, что в устье Волги. Возьмут его ушкуйники — и заплатит тогда подлый Салгей за свое изуверство, сполна заплатит! А заодно и добычу повольники возьмут сказочную — быть может, даже большую, чем когда-то в Сарай-Берке…
Никто даже не попытался остановить ротников на пути к хижинам ремесленников –не иначе Тохтамыш действительно оставил столицу без защиты нукеров⁈ Впрочем, какая это столица — так, блеклая тень былого величия и богатства… Но двери в хижины оказались надёжно заперты и очевидно, изнутри укреплены подпорками. Конечно, ротников это не остановит, скорее лишь раззадорит — и действительно, вятские удальцы принялись со смехом рубить двери, а то и стены хижин.
— Чего попрятались, выкормиши ордынские⁈
— Злато и серебро готовьте, глядишь и пощадим!
— Или бабы пусть сразу подол задирают, коль злата нет, гагагага-а-а!
Немолодой уже Фёдор лишь замер на месте, устало опустив топор. Его запала хватило лишь на пробежку в несколько сотен саженей — но, не вступив в сечу, Косой быстро потух. Нет, ну в самом деле — не на степнячек же молодых кидаться, потеряв голову? Атаман должен сохранить трезвость мыслей и не упустить своих ротников — а то, чего доброго, порубят сгоряча мастеров…
Между тем, дверь ближней хижины уже практически рухнула под размашистыми ударами секир. Во все стороны летит щепа, стоит страшный треск — углубившись в лабиринт турлучных жилищ ремесленников, повольники рубят их уже повсеместно… Неожиданно вскрикнул ротник, приникший было к прорубленной им в двери бреши:
— Ой, матушка…
Это были последние слова повольника, из левой глазницы которого торчит теперь оперенный наконечник стрелы. Косой ещё успел с горечью подумать, что теперь семье мастерового, посмевшего оказать сопротивление, не сдобровать… Но тут дверь хижины резко распахнулась — и изнутри её вылетел веер стрел, хлестнувший по ушкуйникам, подавшимся было к хижине!
Не все они нашли цели — большинство срезней угодило в вовремя подставленные щиты. Неплохо прикрыли повольников и кольчуги, натянутые поверх стеганных поддоспешников… Но тотчас раздался яростный, исступленный рев:
— Алла!!!
И из хижины на ротников бросилось не меньше десятка вооружённых татар…
В первое мгновение Косому ещё казалось, что ближняя к нему хижина послужила пристанищем нукерам, пытавшимся укрыться в ней от ушкуйников — а когда их нашли, ордынцы решили продать свои жизни подороже. Но клич татар вдруг подхватили по всему поселению ремесленников — а следом на повольников, стиснутых в лабиринте узких, кривых улочек, бросились десятки, сотни ордынских нукеров!
Засада, опять засада!!!
Фёдор принял на щит удар сабли ринувшегося на него татарина — и тотчас ответил стремительным ударом секиры, со свистом рассекшей воздух… И лицо ордынца. Тот рухнул наземь без вскрика, да и прочих ворогов уже теснят ротники, загоняя их обратно в хижину… Но заслышав позади предупреждающий окрик и оглянувшись в сторону спасительных причалов, Косой почуял смертный холодок, явственно повеявший со спины. Ведь со стороны степной стоянки к пристаням во весь опор скачут многочисленные всадники, отрезая его воинов от кораблей… Очевидно, надеются или захватить, или поджечь ушкуи!
Глухая, жгучая ярость вновь закипела в душе атамана. Вновь засада… Но в этот раз оружие и броня повольников не оставлены в обозе, в этот раз ушкуйники готовы к бою! В этот раз татарва кровью умоется, пытаясь взять их в бою…
— Все ко мне! Ротники, ко мне, в круг! Сомкнуть щиты! Стена щитов!!!
Обращая внимание на себя, атаман также затрубил в рог — а потом ещё раз, и ещё. И в то же мгновение с пристаней ему ответили…
Я затрубил в рог, привлекая к себе внимание арбалетчиков и пушкарей, после чего закричал во всю мощь лёгких:
— Прижмитесь к бортам — и ждите! Без мой команды не стрелять!
Летящие к ушкуям татары пока ещё не заметили бомбард, закрепленных на «вертлюжных» станках на носу ушкуев. А может, они и незнакомы с тюфенгами… Так или иначе, залп картечи наиболее эффективен при стрельбе в упор — потому и ворога требуется подпустить поближе. Благо, что пушки были заряжены загодя, на подходе к речной гавани Сарая…
А все-таки Тохтамыш сумел нас переиграть, подготовил засаду именно на ушкуйников. Хотя, почему только на нас? Уверен, что в грядущей сече хан постарается удивить и Боброка… И хотя опытен воевода, но все же в известном мне варианте истории он сгинул в сече на Ворксле! Как и Андрей, и Дмитрий Ольгердовичи… И уже никак не упредить воеводу, никак ему не помочь — возможно, битва уже состоялась.
Или вот-вот начнётся…
Ладно, теперь это уже не моя печаль — мне бы сейчас флот увести да ушкуйников выручить! Последние, впрочем, не спасовали при появлении татар, а грамотно сбиваются в «черепахи», уверенно сдерживая натиск татарских пешцев. Последних, возможно, даже больше числом, чем ротников — но непревзойденные всадники, спешенные ордынцы явно уступают повольникам в упрямой сече грудь в грудь!
Нет, ещё далеко не все потеряно…
— Ждём! Ждём!!!
Первые срезни уже взмыли в воздух — чтобы набрав высоту, с угрожающим шмелиным гулом устремиться в сторону кораблей, рухнув нам на головы! Впрочем, попасть в прижавшихся к бортам арбалетчиков, стреляя навесом, практически невозможно — да и ротники мои прикрылись легкими-щитами калканами…
— Цельсь!
— Алла!!!
Татары упрямо скачут к кораблям, сближаясь с нами с каждой секундой. Впрочем, действительно опасных для нас, горящих стрел с привязанной к ним паклей, загодя «смоченной» в расплавленной сере, у всадников быть не может. Однако опытные, искушённые лучники, ордынцы вскоре смогут бить по моим ротникам прицельно, «прямым» выстрелом!
Так что пора…
— Бей! Пушкари — огонь!!!
Гулко захлопали тетивы многочисленных самострелов — но хлопки арбалетов заглушил нестройный залп бомбард. И тотчас завизжали раненые, покалеченные лошади и люди; испуганно заржали и прочие татарские скакуны, незнакомые с грохотом пушек… Они подались назад с полного согласия то ли растерявшихся, то ли откровенно испугавшихся всадников. Тем самым подарив нам драгоценное время…
— Перезаряжай, скорее!!!
Главный минус арбалетов, ровно, как и бомбард — это скорость перезарядки. Наше оружие заметно уступает составным степняцким лукам в темпе стрельбы. И знай о том татары… Я уверен, что нукеры упрямо полетели бы вперёд, на затянутые пороховым дымом ушкуи, покуда мы даже толком целиться не можем! Ещё один минус уже непосредственно порохового оружия… А уж там ордынцы просто смяли бы охрану судов, заметно уступающую числом ханским воинам — три с половиной сотни стрельцов против двух тысяч всадников! Это навскидку, но вряд ли татар меньше…
— Готовы, княже!
Поделиться книгой: