Тени у костра

– Еще вчера он жив был! Клянусь матушкой! Кто же сотворить такое мог?!

– Тише, девочка, – пробормотал дед, неловко приобнимая ее. – Кто жив был?

– Некрас!

– Кого из них так звали? – обратился дед к мужикам.

– Никого, – ответил один из них. – Мужик Василий, деда Щукой прозвали, а мальца Душан.

– Нет! – завопила Вела. – Его зовут Некрас, я вчера…

– Будет, будет, дочка, – попытался успокоить ее дед. – Не могла ты его вчера видеть, они лежат тут не один день. Погляди, черви уже…

Заметалась Вела, из рук деда вырвалась, кинулась к мужикам, схватила одного из них за рукав и выкрикнула:

– Ну вы хоть мне поверьте! Видела я его вчера, не сойти мне с этого места, видела! И звали его иначе и…

– Не знаю, с кем ты вчера виделась, – неожиданно холодно сказал мужик, – а дед прав, покойники эти давно тут, уже и гнить начали.

Зашатало Велу, схватилась она за голову. Понимала, что правы мужики, что не мог Некрас так быстро в это превратиться, но…

– Знал я Душана. Совсем молодой. Кто ж их так…

– Василий славный мужик был, жаль-то как…

Попятилась Вела, голову сдавило так, точно кто-то кольцо раскаленное надел на нее.

Или венок.

Споткнулась она, упала на спину и увидела прямо над собой толстую ветку. Ту самую, на которой Некрас сидел, когда они впервые встретились.

– Да что же это, – прошептала Вела. – Да как же…

Там, у реки, они прошлую ночь провели, и если настоящий Некрас все это время мертв был, то кто же к ней приходил?!

Бежала Вела домой, не чувствуя под собой ног. Не плакала, страх слезы выжег. Ворвалась она во двор, заперла калитку, вихрем поднялась на крыльцо и закрылась в доме. Все ставни проверила, схватила пучок полыни, что под потолком сушился, и принялась ее по углам раскладывать.

– Чур, чур меня, – бормотала Вела. – Чур!

Не знала она, что еще сделать, стала расхаживать из угла в угол. Руки похолодели, кровь будто ледяной речной водой оборотилась.

– Нечистый, нечистый, – повторяла она. – Нечистый дух…

Решила Вела от подарков Некраса избавиться, кинулась к шкатулке, а открыв ее, обомлела: не было в ней ни серебра, ни янтаря – одни черепки и комочки навоза.

Село солнце, тишина расползлась по улице. Вела у печи сидела, сжимала в руках серп. Ни о чем думать не могла, смотрела на дверь и ждала, когда нечисть снова на ее пороге появится.

Сперва услышала она стук над головой. Казалось Веле, что кто-то по крыше похаживает. Не таился гость ночной, не боялся ничего – то в одну сторону пройдет, то в другую. Потом спрыгнул он на крыльцо, и почудилось Веле, что по доскам козел ходит: не человеческие это шаги были, а цокот копыт.

– Вела…

Вздрогнула она, крепче серп сжала.

Медленно открылись ставни, сперва на одном окошке, затем на втором. Копыта продолжали стучать по крыльцу.

– Вела…

Замерло все внутри у Велы, принялась она к духам рода взывать. Страшно ей было как никогда в жизни.

– Чего прячешься? – шепнул он ей в самое ухо.

Вскрикнула Вела, вскочила, серп на Некраса наставила. А он стоял, по обыкновению голову к плечу склонил и улыбался от уха до уха.

– Почему ты так напугана, ласочка? – вкрадчиво спросил он. – Не рада видеть меня?

– Уходи! – велела Вела. – Иначе…

– Что? Ты ведь сама меня в дом пригласила, помнишь? – Он шаг к ней сделал. – Неужели любовь твоя прошла уже?

– Кто ты?!

– Я? – притворно удивился он. – Некрас, любимый твой.

– Врешь!

– Разве хорошо так возлюбленного встречать, Вела?

– А разве можно любить покойника?!

Расхохотался Некрас, и увидала Вела, что тень за его спиной уродливая да с рогами!

– Оставь меня! Уходи! – выкрикнула она.

– Как же я уйду, если мы навек теперь связаны? – Некрас венок на голове поправил. – Сказала ты, что люб я тебе. Так пойдем со мной.

– Куда?

Вела попыталась дверь отворить, но не поддалась та, будто заколотили ее.

– По небу летать, ласочка. Ведь не врал я тебе, правду открыл, а ты слушать не хотела.

– Что за тварь ты нечистая?! Не подходи ко мне!

Обожгло лоб, схватилась Вела за голову и почувствовала, что на ней венок невесть откуда взялся. Попыталась она его снять, да не тут-то было.

– Не говорила тебе матушка, что плакать по покойникам нельзя? – Некрас продолжал улыбаться. – Услышал я, как ты рыдаешь, вот и явился. Сама меня позвала, а теперь прогоняешь? Нельзя так, Вела.

– Не тебя я звала! – возразила она.

– Веслав твой тоже приходил, да только пугал тебя больше. Пытался ведь показать тебе, где искать покойника надо, у которого я личину забрал, а ты не видела ничего. Виноват ли я, что ты такая наивная?

– Приходил? – удивленно повторила Вела.

– Защитить тебя хотел твой ненаглядный, все по дому бродил, следы оставлял, огненной искрой в лесу светился, а ты… – Некрас руками развел. – Полюбила другого и ничего не заметила.

– Не люблю я тебя! – зло бросила Вела. – Нечисть ты проклятая, нет тебе места на этой земле!

– Хватит, Вела.

Появился он за ее спиной, обхватили Велу руки горячие. Закричала она, принялась извиваться, от тлеющей одежды дым подниматься начал.

– Отдала ты мне сердце, Вела, – шептал Некрас ей на ухо, – и теперь никуда от меня не денешься. Как только заговорила со мной, так и пропала, бедненькая.

Развернул он ее к себе, и разглядела Вела, что голову его рога венчают. Глаза стали козлиными, желтыми, по полу застучали копыта.

– Черт… – выдохнула она.

– Люб я тебе, Вела?

Завопила она, но поздно было: закружил ее вихрь огненный, и пропали они.

Поговаривали потом старики, что в ночь, когда пропала Вела, видели они в небе звезду яркую, летела она по небу, оставляя за собой пламенный след.

Мальвина Гайворонская. Кормилица

Давным-давно, когда грань между богом и зверем была тоньше, граница миров – проходима, а нравы – проще, одна молодая охотница готовилась стать во главе стаи…

Мчится охота, и я мчусь вместе с ней. Звонкий лай загонщиков все ближе, запах страха добычи – четче. Большая часть стаи отстала и выдохлась, но не я. Мои лапы сильны, мое тело – пружина, мое дыхание – ритм. Справа мелькают черные спины – свита Матери-Охотницы бежит подле своей госпожи. Прыгнет ли она сегодня первой? Зверь в разы больше и сильнее привычного, и глава стаи медлит: она уже в тех летах, когда начинаешь бояться промаха. По Закону, чтобы твое место заняла более молодая и сильная, одной ошибки мало, но после нее это станет лишь вопросом времени. Власть великой пошатнется.

Мать медлит, рассчитывает момент, и я не выдерживаю. Прыгаю первой, впиваясь зубами в горло огромного зверя, перегрызая артерии, расцарапывая лапами брюхо. Зверь хрипит, пытается поддеть меня и рогами, и шипованным хвостом, но я проворнее. Бьется. Наконец с хрипом валится на землю. Я стою на нем, моя морда в крови. Низко кланяюсь Матери-Охотнице. Твоя лучшая дочь сегодня была первой. Честь твоей крови, Мать.

Она раскатисто лает, смеясь. Свита склоняется в почтении, давая Матери пройти и разделить добычу. Отставшие охотницы догоняют нас. Мы раздираем мясо прямо на месте, ведь дотащить такую тушу до стаи не сможем. Мне достается самый большой кусок и одобрительное урчание матери. Ее кровь самая сильная. Она – глава.

Стая пирует – добыча хороша. Говорят, зверь долго ходил в богах у презренных с той стороны Леса, и это делает плоть вкуснее вдвойне. Магия его крови успела пропитаться надеждами и отчаянием дикарей, и терпкий привкус их желаний пьянит. Зачем этот дурак вообще вернулся обратно, во владения Настоящих? Неужто поверил в свою мощь так же, как молящиеся ему люди? Счел себя всесильным, непобедимым? Только не на наших землях. Здесь ты либо в стае, либо добыча.

Первыми по Закону пируют Мать, ее свита и лучшие охотницы. Я всегда в их числе. Прочие самки гордо лежат, мерно помахивая хвостами и ни о чем не волнуясь, – хватит на всех. А вот детеныши и самцы, их растящие, допускаются последними. Смотрят с тайной надеждой: перепадет ли что-то достойное со стола Матери, или только объедки да потроха достанутся им и от столь мощного зверя? По привычке выискиваю взглядом Светлого. Жмется среди прочих самцов, чуть прихрамывает на одну лапу. Видать, опять побили свои же. Казалось бы, самцам и так в иерархии ниже падать некуда, но нет. Шерсть у Светлого чудо как хороша – дивная, густая, нежная, палевого оттенка, слишком редкого в наших краях. Все охотницы хотели волчат с такой шерстью, и ему часто перепадали хорошие куски. Вот только он слишком слаб и так ни разу ни одной и не смог сгодиться. Незавидная участь.

Вгрызаюсь в лучший кусок, отданный Матерью. Уже наелась, но как приятно жевать через силу, пока слабаки смотрят голодным взором. Так вкуснее. Ловлю встречный взгляд Светлого, тоскливый и полный боли. Когда ты ел последний раз? Давненько охотницы не пытались зачать от тебя, а другие самцы к мясу не пускают. Ненавидят выскочек. Может быть, голод заставит постараться получше?

Беру остатки – хватило бы еще на троих – и легко, словно мясо и не весит ничего, бросаю к лапам Светлого. Смотрит долго. Ишь ты, еще и раздумываешь? Но склоняется, принимая подарок. Стая видит, кто сегодня решил попытать счастья. Мать вновь заходится смехом – ее кровь, конечно, сильна, но с бесплодностью Светлого уже все смирились. Благосклонно машет хвостом – пытайся, глупышка. Не будет такой шерсти в нашей стае, но ты попытайся. Ошибки молодым полезны.

Поднимаю кусок и уношу в сторону своего логова. Светлый плетется следом, еле слышно ступая по сухой траве. Был бы самкой – цены бы не было в разведчиках, но не повезло. Уродился поджарым, красивым и бесполезным самцом.

Бросаю мясо вглубь пещеры, пускаю его первым и захожу сама. Пусть поест для начала. Силы ему понадобятся. Ложусь на пол и внимательно наблюдаю за ним. Не спешит, не хватает жадно куски, как другие самцы. Хочет подражать благородным охотницам? Забавный.

Уж не знаю, что послужило тому причиной – угощение ли в виде небывало пропитанной магией Леса добычи, удача ли, что улыбалась мне в тот день, но у Светлого получилось. Щенки. Пятеро лопоухих волчат, все как на подбор с его роскошной шерстью и моими мощными лапами. Четыре девчонки – ох, и красива же будет моя свита, когда я стану Матерью-Охотницей! – и один самец. Бесполезный, конечно, но в нем моя кровь. Авось будет поудачливей горе-папаши и многим в стае подарит свою чудесную шерсть. Светлый почти не покидает пещеру, постоянно вылизывая, воспитывая и научая малышей, да и сама я отлучаюсь только на охоту: они еще слишком малы, чтобы бежать со всеми. Как же сладко было дать знать о детях Матери-Охотнице. Твоя кровь вновь сильнее. Я принесла самых красивых щенков.

Бесполезный оказался наиболее глупым из помета – самец, что с него взять. Ни мозгов, ни чувства самосохранения. Умудрился ночью сбежать из пещеры, пока я, наевшись, давала Светлому ловить на мне блох. Напал на мелкую змею и попытался ее сожрать. А та, не будь дурой, цапнула его перед смертью, да цапнула хорошо: место укуса мгновенно распухло и посинело. Нашли щенка мы не сразу – по сиплому, еле слышному дыханию. Светлый заскулил – прикипел к помету. Сердце отца не обманешь, природа такая у них – любить всех своих детей. Матерям с этим проще: все, что могла, я им уже дала, остальное – отцовская забота. А Светлый не уследил. Воет.

Смотрю на маленький комок шерсти в его лапах. Вылизывает. Сестры подошли своей смешной детской походкой, в недоумении тыкаются мордочками в брата. Не понимают, почему он, вопреки обыкновению, не бежит за ними. Во мне закипает какая-то странная, необъяснимая ярость. Да, конечно, это самец, бесполезный, ненужный, но он моей крови, а моя кровь сильна. Моя кровь не умрет по глупости, из-за змеи.

Быстро ухожу и так же быстро возвращаюсь с добычей. Этот зверь магическим никогда не был и из Леса не выходил, никакой силой детей и мужа не напитает, но хотя бы прокормит, пока меня нет. Светлый смотрит непонимающе. Не верит. Низко рычу, впервые в жизни говоря с ним. Есть цветы, которые лечат любой яд. Я принесу такой Бесполезному, тот оклемается, и все будет хорошо. Хватит выть. Береги детей.

Он кивает, ошарашенно. Шутка ли – охотница, лучшая из дочерей Матери, снизошла до общения с самцом, пусть и зачавшим с ней. Вновь смотрит долго и вдруг подает голос:

– Легкого пути тебе, Кормилица. Иди с моей удачей.

Самки не знают примет, а вот жизнь самцов ими буквально кишит. И вправду, если ты никогда не уверен в завтрашнем дне, полностью зависим от расположения другого и не творишь свою судьбу собственными лапами, а лишь плетешься в чужом хвосте – легко в таком случае слепо уповать на чудо. Презренные дикари с другой стороны Леса, молящиеся на нас, Настоящих, как на богов, все как один чтят приметы, и наши самцы не лучше их. Но я молча киваю. Светлый дает мне единственное, что может, – свою удачу. Он в нее верит. Красивый у него голос, кстати. Надо будет послушать еще, когда вернусь.

Лизнула каждого из детенышей, нежно дала лапой по носу Светлому и в три прыжка скрылась в ночи. Время не ждет. Пора наполнить ночь кровью.

Цветы растут с другой стороны земель стаи. Об их свойствах знают все, а посему суются сюда лишь глупые да отчаянные: нет лучшего места для западни, чем водопой или всеисцеляющий цветок. Говорят, сейчас тут поселился какой-то котяра. Стая не любит котов: те не почитают своих самок. И я тоже сейчас их не люблю: мне нужен цветок, а этот толстый, зажравшийся горе-охотничек, отвыкший от погонь, преграждает дорогу. Он раза в три крупнее меня: сказываются годы хорошей кормежки, но я не привыкла отступать. Я – кровь Матери-Охотницы, лучшей из стаи. Не проиграю.

Он поет, и я с тихой ненавистью зажимаю уши: коты могут замурчать тебя, свести с ума, лишить воли, и ты сам, покорный, пойдешь им в пасть. Слушать его нельзя. Я вою. Вою громко и неистово, стараясь заглушить его голос, и быстро прыгаю. Дыхание не сбивается, но мощные лапы рассекают лишь воздух и траву: кот успел увернуться. Прыгаю снова, продолжая выть. Вновь мимо. Такой огромный, но быстрый. Непривычно. Кровь бурлит, вспоминаю мягкий комок боли со светлой шерстью и глаза его отца. В моей стае будут его волчата. Я прыгаю снова.

Мы с котом словно играем в догонялки, и кажется, что я для него скорее мышь, чем угроза. Мое отчаянье его забавляет. Стальные когти все чаще проходят в опасной близости от моего горла. Мокрый мох на камнях скользит, лапы разъезжаются, и я падаю навзничь. Кот нависает надо мной. Мурчать перестал уже давно: видать, смирился, что добровольно в пасть не сунусь. Ухмыляется, как это умеют только коты. Говорит, растягивая слова, но я не разбираю его речь. Потом понимаю: он пытается лепетать со мной – со мной! лучшей дочерью Матери-Охотницы! – по-людски. Рычу в ответ, лихорадочно ища выход. Мягко обхватывает лапой мою шею, выпуская стальные когти и прижимая их к горлу. Говорит уже на нашем языке:

– Я, красавица, спрашиваю: за каким делом ты к моим цветам полезла?

Речь – удел слабого, но коты ее любят. Тяну время:

– Щенку.

– О-о-о-о, – он мерзко хихикает. – Какая ответственная мамаша. А давай знаешь как? Я тебя пощажу, и будешь носить моих котят. Забавная будет женушка-волчица! Таких еще ни у кого не было…

Шерсть встает дыбом от одной мысли. Вспоминаю щенков, как они во время игр изворачиваются из хватки отца, и внезапно, словно удача Светлого и правда помогает моей, повторяю маневр и отбрасываю кота от себя. Не даю опомниться, прыгаю ему на грудь и впиваюсь в горло. Противник замирает и тихо хрипит: