Экспедиция "Апоп"

Ещё чуть-чуть! Да! Щелчок. Гермодверь наконец-то закрылась! Дверь закрылась, а существо осталось на другой стороне!

Страх отступил, я снова мог дышать, снова почувствовал своё тело и мог двигаться. Я медленно подошёл к иллюминатору, расположенному ровно по середине гермодвери. Мне стало очень интересно разглядеть получше это человекообразное существо.

Это была ошибка… Зря я это сделал…

Его лицо находилось прямо на уровне иллюминатора. И кажется… Кажется, я никогда не забуду эту улыбку. Эту злорадную улыбку… Хотя улыбкой это назвать было очень сложно. Я даже не уверен, что человеческий рот может так растянуться. Звериный оскал? Да, это определение подходит куда лучше. Оскал на перекосившем от злости и ярости лице. Человеческом лице. Или, по крайней мере, он раньше был человеком. И я никогда не забуду этот взгляд. Взгляд, не имеющий ничего общего с понятием человечности. Шрам под его правым глазом будто подчёркивал его бесчеловечность. Эти неестественные для человека оскал и взгляд создавали непередаваемую ужасающую гримасу.

Как же я рад, что гермодверь успела закрыться вовремя! Но тут моё сознание кольнула очень неприятная мысль. А успела ли? Сейчас, смотря на это ужасающее лицо по ту сторону иллюминатора, я вижу не просто взгляд. Это был взгляд охотника на свою жертву. Жертву, которую раз за разом загоняют в угол, в безвыходное положение. После чего отпускают и снова нагоняют, ведь без этого охота не будет настолько увлекательной и интересной.

– Р-ат хеперу, каут нефер сау! – очень глухо донеслось до меня сквозь гермодверь слова этого существа, бывшего ранее человеком.

Что он сейчас сказал? Я не понял ни слова. Или это какой-то неизвестный мне язык, или мой мозг от страха вообще перестал понимать происходящее.

Снова накатил неимоверный страх. Страха ещё добавлял его прямой взгляд, который прямо говорил, что я для него был не более чем животное или существо низшего порядка. Меня одновременно охватили ярость, отчаяние и бессилие. Ярость на этого… охотника? Отчаяние из-за ситуации, в которую я угодил. И бессилие по отношению к самому себе. Это очень страшно осознавать, что я для него всего лишь дичь, бесчувственная, бесполезная и которая никуда не денется и в итоге всё равно будет поймана.

Осознание этого меня ошеломило настолько, что мои ноги подкосились. Тело словно отказывалось служить такому презренному существу, как я. Я невольно отвёл глаза в сторону, лишь бы не видеть этот взгляд.

Я сидел на полу, обхватив руками свои ноги. Я так глубоко ушёл в свои мысли, что не слышал ни шипения кислорода, которым наполнялся шлюз, ни гул открывающейся второй гермодвери за моей спиной. Я даже не заметил того, что в помещении появилось освещение. Дрожь пробежала по моему телу, когда я вдруг почувствовал прикосновение к своему плечу. Мгновенно вскочив на ноги, я обернулся и закричал, размахивая своим резаком во все стороны.

– Васил! Васил! Успокойся, это мы!

Я продолжал стоять с резаком в руке и гневным взглядом смотрел на человека, стоящего передо мной и примирительно вытянув перед собой руки. Васил? Это меня так зовут? Если это действительно так, то не очень-то мне нравится моё имя.

Мужчина с коротко остриженными седыми волосами и не менее седой щетиной на круглом лице не излучал жажды охоты, как предыдущее встреченное мной живое существо. А было ли оно живое? Его серые глаза, очень сильно сочетающиеся с его седыми волосами, внимательно смотрели то на меня, то на мой резак.

За его спиной стояла привлекательная элегантная молодая женщина, аккуратно выглядывая из-за спины этого мужчины своими зелёными глазами и с опаской посматривая на меня.

– Васили́, – она почему-то сделал ударение на последний слог, – всё хорошо? – буква “р” тоже звучала как-то непривычно.

Но тембр её голоса прозвучал для меня как переливающийся ручеёк. Ее короткие волосы блондинистого оттенка обрамляли стройное лицо, на котором, как мне кажется, должна всегда заигрывать прекрасная улыбка.

Перестав видеть в своих собеседниках угрозу, я убрал лезвие, а затем и сам резак в поясную сумку. После чего снял кислородную маску и перекрыл вентиль подачи кислорода. Молодая женщина тут же вышла из-за спины пожилого мужчины. Её осанка и уверенные движения могут много сказать о её профессионализме и самообладании, даже в самых экстремальных ситуациях.

– Васили́, может расскажете, что там, – она кивнула в сторону закрытой за моей спиной гермодвери, – произошло?

– Расскажу, обязательно расскажу, – я тяжело вздохнул, вынимая из кармана элемент питания и модуль связи. – Кажется, я ходил за этим?

– Кажется? – переспросил пожилой человек меня, но не дождавшись ответа, протянул руку и забрал то, ради чего я ходил в эту отвратительную темноту.

– Именно так. Я практически ничего не помню.

– О мон Дье́, – воскликнула молодая женщина. – Как же так? Даже не помните кто мы?

Я покачал головой. Тогда она улыбнулась, и я оказался прав. На её лице действительно заиграла прекрасная улыбка.

– Меня зову Элиз Дюбуа. Можете называть меня просто Элиз. Франция. Я учёный-исследователь. Когда я волнуюсь, то перехожу на свой родной язык, поэтому не обращайте внимания. Боюсь темноты. Вы говорили, что это назвается никтофобия.

Я приподнял одну бровь, так как не понял для чего она рассказала мне о своём главном страхе.

– Фридрих Шнайдер, – протянул руку пожилой мужчина. – Все зовут меня по фамилии – Шнайдер. Видимо, так легче, не знаю. Я специалист по связи. Моя родина – Германия, но я долго жил в США, поэтому очень хорошо говорю по-английски. У меня Аемофобия – боязнь вида крови, – после чего подмигнул мне и добавил по-русски с сильным акцентом. – А ещё я немного знать русский.

Я кивнул, действительно, Шнайдер говорил по-английски без малейшего намёка на акцент. Мой русский акцент, мне кажется, был сразу заметен. После чего, я спросил:

– Почему вы называете мне свои главные страхи?

Шнайдер и Элиз переглянулись.

– Вы предупреджали́, – опять Элиз сделала ударение на последний слог, – что такое может с вами случиться.

– У тебя… как она там называлась? – запнулся Шнайдер.

– Атазагорафобия, – сказал я, уже догадываясь, что он скажет дальше.

– Да, точно, она! Боязнь быть забытым.

– А ещё это боязнь начать забывать самому, – подтвердил я. – И что с того?

– Перед выходом, ты предупреждал нас, что там, – он кивнул на гермодверь точно так же, как до этого сделала Элиз, – фобии усугубляются. Особенно, если ты остаёшься один на один с собой.

– Хорошо. С этим разобрались. Но всё же, я теперь даже не помню, как меня зовут.

– Василий Лазарев, – на этот раз Шнайдер произнёс моё имя полностью, и оно мне понравилось гораздо больше. – Я так понимаю, что ты не помнишь и Муна Сильвера?

Я покачал головой и спросил:

– Он здесь?

– Вообще-то, он там, – снова кивок в сторону гермодвери. – Наш инженер систем жизнеобеспечения. Это была его идея прекратить подачу кислорода там. Вы отправились с ним вдвоём за элементом питания и модулем связи. У него была какая-то, как ты выразился, “очень интересная арахнофобия”. Он боялся не только пауков, но ещё и всего того, что на них очень похоже.

– Извини, я действительно мало что помню.

– А Новак? Вы видели Новака? – внезапно спросила у меня Элиз. Я постарался очень выразительно на неё посмотреть. – Ой, точно! Вы же не помните, кто это. Это наш пилот-навигатор, – её красивое лицо омрачила какая-то вселенская тоска.

– Был. Был пилотом-навигатором, – Шнайдер тоже погрустнел. – Он явно сошёл с ума, и это из-за него мы заперлись тут.

– У него был шрам под правым глазом? – спросил я их, они одновременно кивнули. – Видел. И это уже не человек.

Элиз прикрыла рот руками, а Шнайдер лишь стал ещё серьёзнее.

– Пойдемте, там нас ещё ждут оставшиеся в живых члены экипажа, – сказал Шнайдер и пошёл в сторону открытой гермодвери.

Я взял тележку с кислородным баллоном, а Шнайдер спросил меня с каким-то упрёком:

– А зачем тебе этот кислород?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Тогда мне показалось это хорошей идеей. Я ведь думал, что кислорода нет нигде на корабле.

– Ладно, придумаем куда его использовать, – удовлетворённо кивнул Шнайдер и пошёл. Я не стал оставлять здесь баллон с кислородом и тоже пошёл на выход. Как только мы с Элизой вышли из шлюза, Шнайдер активировал закрытие гермодвери.

– А вы не боитесь, что Новак сюда проберётся?

– Если бы хотел, он давно бы это сделал, – грустно сказал Шнайдер. – Твоя гипотеза заключалась в том, что Новак не просто сошёл с ума, у него есть чёткий план действий.

– Что за план?

– Такими подробностями ты с нами не поделился. Хотя, я думаю, ты и сам не знал. Так вот, Новак просто заставляет нас держаться подальше от той части корабля.

– Но зачем ему это понадобилось?

– В той части корабля находится рубка управления.

– Он хочет исправить траекторию корабля? – испугался я того, что мы не попадём на Землю.

– Судя по всему, наоборот, – Шнайдер остановился у одной из внутренней двери корабля. – Пойдём внутрь.

Мы вошли в просторное помещение, очень напоминающую кают-компанию. Здесь были и столы, и удобные мягкие диваны. Даже барная стойка была у дальней стены помещения. За этой барной стойкой сидела спиной к нам девушка с чёрными волосами, заплетёнными в хвост, длиною до плеч и что-то печатала на своём ноутбуке.

– Оставь баллон здесь, и пойдём заново знакомиться.

Я аккуратно остановил телегу с баллоном и поставил её у самой стены рядом с выходом. Затем вместе со Шнайдером я подошёл к девушке.

– Это Мику Хошино, наш программист.

Девушка развернула своё удивлённое лицо в нашем направлении.

– Мы же знакомы с Лазарев-саном, Шнайдер-сан. Зачем нам снова знакомиться? – сообщила девушка высоким искристым голосом с небольшим японским акцентом.

У девушки были почти чёрные глаза, обрамлённые очками с прямоугольными стёклами и тонкой оправой, на немного угловатом лице. На вид ей было лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. Немного сгорбленная осанка, наверняка сказывалось постоянное использование ноутбука. В ней было что-то такое, что сразу к себе располагало.

– Он нас не помнит, – пояснил Шнайдер.

– Сказалась ваша Атазагорафобия, вакатта. Ну ладно, меня зовут Мику Хошино, хаджиме маште, Лазарев-сан, – но увидев мой вопрошающий взгляд, она поправилась. – Приятно познакомиться, Лазарев-сан. Можете назвать меня Хошино-сан. Я программист. У меня Айхмофобия, но до обратного полёта она мне совершенно не мешала жить.

Айхмофобия? Это же боязнь острых предметов. Какая-то мысль незаметно промелькнула и скрылась в глубинах моего сознания.

– Покажи ему ещё раз, – попросил девушку Шнайдер.

Та лишь как-то уж слишком энергично кивнула головой и начала что-то набирать на своём ноутбуке. Через пару секунд на дисплее появились два больших кружочка и пунктирная линия, соединяющая их. Рядом с одним кружком был ещё один маленький, я так понимаю, это была Земля и Луна. Рядом с другим кружком, который был поменьше, было ещё две точки, очевидно, это были Марс, Деймос и Фобос. Ближе к Земле, примерно на одной десятой от всей длины пунктирной линии, находился квадратик, в который Мику ткнула пальцем и сказала:

– Это мы, уже почти прилетели. Новак-сан всегда своевременно производит корректировки, чтобы попасть на Землю.

То есть этому охотнику, я решил пока называть его именно так, зачем-то необходимо попасть на Землю. А что, если изменить траекторию? Я не успел задать этот вопрос Хошино, она сама ответила на него ответила.

– Я знаю, что Вы сейчас спросите, Лазарев-сан. Вы уже задавали этот вопрос ранее, – ответила Хошино. – Отсюда я не могу вносить коррективы в траекторию без прямого подключения к терминалу в рубке управления. Это было сделано для безопасности.

– Понятно. Тогда зачем нам…

– Устройство связи и батарея из скафандра? – продолжил за меня Шнайдер. – Чтобы собрать передатчик и послать сигнал на Землю. Связь самого корабля вышла из строя.

– Но для чего? – я никак не мог понять, какой смысл связываться с Землёй, если мы и так туда летим?

Никто мне не ответил. Судя по выражению их лиц, они знали ответ, просто не торопились мне его озвучить. А я вдруг вспомнил, что это была моя идея.

– Чтобы они нас взорвали на подлёте? И эта “зараза”, – я нарисовал пальцами в воздухе жест кавычек, – не перебралась на Землю.

Элиз кивнула.

– Вы, Васили́, высказали гипотезу, что это безумие, которое овладело Новаком, может передаваться от человека к человеку.

– И сделал я такое предположение исходя из…?

– Исходя из того, что Новак всегда боялся остаться в одиночестве, – ответил мне Шнайдер. Но этот ответ абсолютно ничего не объяснил.

– И при чём тут аутофобия? – не совсем понял я.

– Как ты тогда сказал, эта фобия характеризуется чувством духовной пустоты. Где-то на середине обратного пути, мы все друг с другом переругались. Впервые за время нашей миссии. Мы столько времени провели вместе без ссор, благодаря тебе и твоему мастреству. Ты очень помогал нам в разрешении наших около конфликтных ситуациях. Но то ли ты тогда не поспел, то ли ещё что-то произошло. Мы сами плохо помним ту ссору, она в памяти у всех нас будто в тумане. После ссоры мы разошлись все по своим каютам и не хотели разговаривать друг с другом.

– Даже при случайной встрече отворачивались друг от друга, – добавила Элиз.

– Но причина же должна была быть? – не унимался я. Очень уж хотел вспомнить, что же тогда произошло.

– Должна была быть, да. Но никто из нас её не помнит, – со вздохом сказал Шнайдер.

– Может, Новак-сан помнит, поэтому и стал таким, – внезапно вставила Мику.

– Значит, – я, кажется, понял к чему они вели, – Новак остался один на долгое время, его охватила аутофобия, и он превратился в нечто ужасающее?

– Что значи́т нечто ужасающее? – опять сделала ударение на последний слог Элиз.

– А вы не посмотрели на него через иллюминатор, когда нашли меня в шлюзе? – удивился я.

– Когда мы пришли, там уже никого не было, – серьёзным тоном сказал Шнайдер. – Ты уверен, что тебе это не привиделось?

– Лучше бы привиделось, – обречённо сказал я. – Давайте я подробнее расскажу, что помню об этом походе.

План

– И всё же, я не могу представить то, что нам только что описал Лазарев-сан, – сказала Мику. – Это больше похоже на какой-то бред сумасшедшего.

Несмотря ни на что, она всегда добавляла уважительный суффикс “сан” ко всем, к кому обращалась.

– Если честно, то я и не хочу это представлять, – возразила ей Элиз. – И не только представлять, я и видеть теперь не хочу этого Новака.

– Всегда существует вероятность того, что один из нас повторит его несчастную судьбу, – снова в своей пессимистической манере закончил обсуждение Шнайдер.