Вадбольский

Он расхохотался.

— Господь всех любит!.. А ты, жирный птенчик слезай, вынимай кошель… Одежду и обувку тоже сними, хоть она и чудная.

Я медленно слез с седла, забросил повод на седло и так же медленно пошел к ним, поднимая руки с растопыренными пальцами.

— Я без оружия… Давайте поговорим…

Он перестал хохотать, нахмурился, зато громко расхохотался его напарник.

— Ты посмотри, Гмыря, побелел как!..

Вожак взглянул на меня в упор, улыбка испарилась с его лица.

— Стой там, — велел он. — Выворачивай карманы.

Мне оставалось до него два шага, подельник снял с плеча дубину и, посмотрев на меня оценивающе, сделал шаг и встал рядом с вожаком.

Я, стараясь двигаться как можно быстрее, сделал эти два шага, ухватил их за головы и с силой ударил одна о другую. Раздался влажный хруст, словно два горшка лопнули.

Я выпустил из рук и быстро обогнул коней со стороны Ивана, что замер, ещё не понял, что стряслось, даже глазами не успел лупнуть.

Трое из засадного полка с дубинами в руках растерянно хлопали глазами, один испуганно вскрикнул:

— Ты что?.. Самасшедший?.. Да тебе нынча не жить, паря!

— Это вам не жить, — произнес я зловещим голосом, хотя сердце колотится, как у пойманного зайца, — если не придете с повинной… У-у-у, всех убью, один останусь!

Они попятились, я сделал лютое лицо и, растопырил руки со скрюченными, как когти, пальцами, пошел на них, хищно оскалив зубы.

Все трое припустились обратно по дороге, один даже дубинку выронил, чтобы легче бежать, да и бегуны из них хреновые, косолапят и раскачиваются, словно неандертальцы, а то и вовсе питекантропы.

Когда я вернулся, Иван привстал в стременах и, вытянув шею, рассматривает неподвижных вожака грабителей и его подельника. У вожака из-под затылка очень медленно вытекает густая тёмная кровь, оба раскинули руки и не двигаются.

Усмиряя разбушевавшееся сердце, я кое-как поднялся в седло, Иван тяжело перевел дыхание, покачал головой.

Я сказал мрачно:

— Поехали.

Он тронул коня, так ехали минут десять, наконец он спросил, не глядя в мою сторону:

— Хорошо получилось?

Я покачал головой.

— Нехорошо. Люди не должны друг друга обижать и грабить.

Он криво улыбнулся.

— Но получилось как-то очень уж ловко.

Я буркнул нехотя:

— Надеюсь, скоро очнутся. И поймут, что грабить нехорошо.

— Нескоро, — ответил он легко, — если очнутся. У вас тяжелая рука, барин.

— Нечаянно, — сказал я с раскаянием. — Не рассчитал.

Он посмотрел с интересом.

— Первый раз?

— Первый, — подтвердил я. — Я вообще никогда не дрался.

Он уточнил:

— Даже в самом-самом детстве? Вам сейчас сколько, барин?

Я хотел был ответить, но подумал, что любую информацию о себе стоит придерживать, ответил хрестоматийной фразой классика моего времени:

— Я молод, но старые книги читал!

Он задумался, только время от времени бросал в мою сторону пытливые взгляды.

Мне не должно быть больше шестнадцати, напомнил я себе. Иначе буду каким-то переростком. От обязательных училищ, как я понял, не увильнуть, разве что сразу в простолюдины. Лучше уж на учебу, это всегда проще. Тем более, чему тут учат такому, чего я не знаю?

Я вспомнил их дубинки, и стало горько при мысли, что десятки тысяч лет прошло с каменного века, а это оружие всё ещё в ходу. Простое, изготовить можно в любое время, а то и просто подобрать по дороге толстую суковатую палку, но всё это срабатывает при дорожной схватке.

— Дикари, — сказала Алиса с удовольствием. — Ничего, мы всё наладим. А людишек в бараний рог! Или даже в олений.

Невольно почесал себя в затылке, кожу всё-таки уплотню, чтобы избегать мелких порезов и царапин, но от удара вот такой штукой не спасет, череп хрупкий, треснет, как глиняный горшок.

Даже, если не треснет, сотрясение мозга тоже не весьма великая радость…

Поглядывая искоса на Ивана, что устал куда сильнее меня, но держится в седле достаточно ровно, велел нанитам укрепить кости черепа, уплотнить, сделать даже толще, но чтоб не слишком заметно. А лучше поработать над структурой при той же толщине.

Через пару минут езды ощутил некоторое повышение температуры, а потом вообще жар по всей поверхности головы, словно сильно заболели волосы. Надеюсь, наниты прислушиваются к контролю здоровья, что мониторит все процессы, а некоторые слишком опасные может вообще отменить или поставить на паузу.

Иногда казалось, череп потрескивает, словно сталкивающиеся льдины в половодье, а боль стала пульсирующей, иногда простреливает короткими острыми иглами.

— Не перегрейся, — прошептал я. — Но не останавливайся…

Службы мониторинга не действуют, остались в том мире, теперь меня ничто не ограничивает, могу и самоубиться от чрезмерного рвения. Не хотелось бы, только-только человечество начало входить в период хоть ещё не бессмертия, но неограниченного продления жизни, когда раз в три-четыре года нужно менять наниты на более совершенные, а потом даже этого не понадобится.

Где-то очень далеко, словно из другой вселенной, я услышал как Иван говорит гулким голосом, растягивая звуки:

— Ло…шад…ки замори…лись… ваша милость… Привал бы…

Я собрал волю в кулак, возвращаясь в здесь и сейчас, ответил хриплым голосом:

— Хорошо, командуй!

Он бросил на меня короткий взгляд, в котором я рассмотрел усталую усмешку.

— Вы барин, ваша милость. Командуйте.

— Привал, — сказал я, согласно подсказке. — Что ещё скомандовать?

Он усмехнулся чуть шире.

— Дальше я сам. Но можете скомандовать, чтобы я собрал сучья на костер, расседлал коней, стреножил, дал им овса, разогрел ужин…

— Понял, — ответил я. — Это чтоб я не забыл? Издали видно, что я первый раз в лесу?

Он кивнул, сказал уже серьёзно:

— Сразу. Но видно и то, что быстро учитесь. Вы же не знали, как к лошади подойти, я видел!.. А сейчас уже в седле, словно татарин какой малахаистый!

Я слез с коня и тупо смотрел, как он управляется с конями, потом собирает сушняк на костер, вытаскивает из мешка котелок, хлеб, крупу… Нахлынул отходняк, потрясенный разум снова и снова возвращался к той безобразной драке. Да, уже знаю, мир жесток, люди убивают друг друга с невообразимой легкостью и не сказать, что сильно мучаются совестью. Но то они, а это я, который никогда не дрался, и вообще ботаник по жизни и по натуре.

Когда Иван набрал в ручье поблизости воды в котелок и поставил варить кулеш, я спросил упавшим голосом:

— Хочешь сказать, те двое… могли пострадать очень уж сильно?

Он хмыкнул, посмотрел на меня через пламя костра с непонятным интересом.

— Жалко?

— Да, — признался я. — Они же голодные, сам видел, а я их так грубо…

Он покачал головой.

— Одного, может, и откачают, хотя вряд ли, а главарю точно кырдык.

— Ох, — вырвалось у меня. — Я не хотел.

— Всё к лучшему, — заверил он. — Повезло, что у вас такая силушка. Богатых не любят. Вас не только бы побили и обобрали, а то и вовсе. Душегубы, что им терять?

Я тяжело вздохнул, это мы спасаем даже волков, попавших в прорубь, вытаскиваем грузных лосей из болота, подбираем и несем в дом раненых или ослабевших лесных зверят, а в этом мире только убей, убей, убей! Хоть бедного зверя, хоть человека, ибо человек тоже зверь, особенно если чужой.

Когда я вытаскивал из дорожного мешка заботливо завернутые в чистую холстину хлеб и мясо, выпал и крохотный носовой платок с пятнышком крови.

Иван сразу насторожился, бросил на меня острый взгляд. Я ответил извиняющей улыбкой, дескать, не обращай внимание. Не объяснять же, что это кровь Василия Игнатьевича, он так тяжело кашлял, а мне его кровь нужна, чтобы лекарство готовить, нацеленное на особенности его организма.

— Давайте, — предложил он, — отстираю?

— Нет-нет, — сказал я. — Всё сам, всё сам.

Он взглянул из-под насупленных век, голос заметно потяжелел.

— А это не для колдовства, запрещенного церковью?

— Успокойся, — ответил я. — Какой из меня колдун?

Он хмыкнул, но продолжал буравить меня недобрым взглядом. Этот мир, шепнула мне Алиса с сочувствием, ещё не начал отвыкать от жестокости. Нет, даже так: этот мир в жестокости не видит жестокость. Здесь убивают много и часто, сейчас всё ещё продолжает выковываться та становая кость общества, что позволяет выживать среди таких же озверевших народов.

Я вздохнул, нужно не просто выжить, но и занять достойное место, а для этого нужны люди сильные, жестокие и уверенно прущие к цели.

Потому, если буду мямлить, затопчут, каким бы умником не был, и какие бы знания не скопились в моей голове, такой же уязвимой не только для удара меча или сабли, но и простой дубины.

Часть первая

Глава 5

Утром я проснулся и ощутил, что за время сна мои кости уплотнились, а сухожилия стали толще. На это ушло, правда, семь часов, процесс долгий, но какое это успокаивающее чувство, несмотря на жуткий голод, из-за которого и вынырнул из сна.

Иван лежит у костра, явно просыпался не раз, спит к догорающим углям другим боком.

Я подбросил на покрытые сизым пеплом угли пару сухих веток, вчера запасли их достаточно, Иван тут же открыл глаза, взглянул на меня очень внимательно.

— Смотрю, барин, — проговорил он хрипловатым со сна голосом, — вы всё моложе и похожее на старого барона, да будет Господь к нему милостив.

— В дороге человек меняется, — согласился я.

Мы с бароном одного типа, а мелочи я как раз старательно подгоняю. Хотя череп в целом тот же, подбородок сделал чуть-чуть ширше, ещё и ямочку там посадил совсем крохотную, а так в целом всё, как и было. Это там я как все, но здесь, похоже, красавчик, да и статью удался, как сказали барон и баронесса. Хотя эту стать я подгонял себе сам, меняя несколько раз и вес, и рост, вот же дурак был, на моду ориентировался.

Ах да, сказал себе, нужно не только череп, вообще кости укрепить. Испугается конь зайца под копытами, я же вылечу из седла, как футбольный мяч после удара Боба Страйдера. Не только руки-ноги, но и шею сверну, я же талантливый.

Мышцы у меня уже и были покрепче, чем у здешнего народца, модифицированые, иначе бы так легко от ребят ножа и топора не отделался.

В теле не чувствую ни добавочного жара, ни покалывания, Мускулатура наращивается медленно и печально, усиливать нужно не за счёт объема, важнее сама крепость волокон. Раньше мне такое было пофигу, но в этом мире точно к месту.

После завтрака деревья потянулись достаточно редкие, кони легко пошли стремя в стремя. Иван помалкивает, предпочитая отвечать на вопросы, а я перед мысленным взором развернул геральдические карты, смотрел и Вадбольских и прочие знатные фамилии империи, в какой-то момент тихонько охнул, повернулся в седле.

— Иван, Вадбольских много, все тусуются поближе к Москве, Петербургу, а как наших занесло в Сибирь?

Он подобрал повод, а то конь уже начинает сворачивать ближе к кустам с молодыми ветками, при слове «тусуются» взглянул так, словно я заговорил по-немецки.

— Может, как ссыльные? Кого-то из таких потом помиловали, даже вернули вотчины… А иных отправили в имения подальше от столицы.

— Может быть, — согласился я. — Потому и доживают здесь век тихо-мирно, нигде не отсвечивая.

Я видел, что дорога дается Ивану тяжко, за двое суток совсем ослабел, и хотя привалы делаем частые даже днём, а ночью спим как два медведя, но исхудал ещё больше, глаза ввалились, а на коня едва всползает.

Умрет ещё раньше, мелькнуло у меня, чем его хозяева. Сделать могу очень мало, но всё же… всё же обязан попробовать…

Он мрачно смотрел, как я ещё вчера начал по пути слезать с коня и рвать траву, дважды выкапывал корни, а сегодня ещё и собираю с кустарника засохшие с прошлого года ягоды.