Вадбольский

Он проговорил, едва двигая бледными губами:

— Уже нет.

— А как насчёт инвентаря, остался? — уточнил я.

Он ответил слабым голосом:

— Можете взять. Всё равно растащат.

— Спасибо, — ответил я. — Покажи.

С великой неохотой, но отказать не может, провел в дальнюю комнату на другом конце дома. Сильно пахнет лекарствами, на стенах пучки трав. Подключив долговременную память, я с трепещущим сердцем ощутил, что здесь для обезболивающей настойки есть почти всё, осталось достать пару трав, можно эхинацею, фенхель или боярышник, что и сами по себе хороши, однако компьютерный анализ ещё десять лет назад указал медикам, как сделать из них вытяжку и в каких пропорциях соединить, чтобы получился укрепляющий и обезболивающий настой.

С веранды второго этажа я осмотрел окрестности, дополненное зрение позволяет рассматривать растения в пределах пяти километров, а память зеттафлопника подсказывает все их свойства.

Найти и сорвать нужные отняло не больше часа, а потом я, заняв горницу бывшего лекаря, толок, кипятил, процеживал, смешивал, давал отстаиваться, за этим прошла вся ночь, а утром я тихохонько вошёл в комнату барона.

Он уже не спал, но едва приоткрылась дверь, с усилием согнал с лица гримасу боли, сказал чуточку хриплым голосом:

— Вы уже завтракали?

— Спасибо, — ответил я с неловкостью, — но это попозже. Простите, что вмешиваюсь, я приготовил из трав, что хранились у вашего лекаря, отвар. Он даст некоторое облегчение.

Он пытливо посмотрел на меня, перевел взгляд на кувшин в моих руках.

— Вы лекарь?

— В какой-то мере, — ответил я уклончиво. — К счастью, обезболивающий отвар сделать просто. Прошу вас…

Я налил в глиняную чашку с толстыми краями и безобразной ручкой, протянул ему.

Некоторое время он вроде бы колебался, но что теряет, через мгновение из-под одеяла с трудом выдвинулась сухая морщинистая рука, похожая на руку скелета, слабо обтянутая сморщенной кожей.

Я терпеливо ждал, пока он наконец обхватит дрожащими пальцами чашку и медленно понесет ко рту.

— На вкус гадость, — сказал я виновато, — но некогда было очищать и всё такое. Зато облегчит боль… если я ничего не напутал.

Он молча сделал глоток, скривился, перевел дыхание, но заставил себя опорожнить чашку.

— Спасибо, — сказал я, — что поверили.

Он не ответил, я торопливо вынул чашку из ослабевших пальцев, он закрыл глаза и некоторое время лежал тихо, я не слышал даже дыхания.

Когда я решил, что барон заснул, и начал подниматься, он медленно приоткрыл глаза.

— А знаете, — проговорил он прерывающимся голосом, — боль уходит…

— Подождите, — сказал я, воспрянув духом, — будет ещё лучше. Это не сразу.

— Спасибо, — проговорил он с чувством. — Спасибо.

Я поежился, сказал виновато:

— Простите, но это не лечение. Я просто немножко уменьшил боль.

Он некоторое время лежал с закрытыми глазами, наконец проговорил чуть более ясным голосом:

— У меня даже сознание прояснилось… Вы удивительный лекарь…

— Я не лекарь, — сказал я виновато. — Простите, ничего не могу больше. Симптомы — всего лишь проявление болезни, но она не отступила.

Он проговорил слабо:

— И то хорошо. Спасибо.

— Но я попытаюсь ещё, — пообещал я, — очень попытаюсь!

Он затих и, похоже, заснул. Я тихо-тихо попятился, нащупал за спиной дверь и выскользнул наружу.

Надо что-то сделать, сказал я настойчиво. Ну не могу смотреть, как человек на моих глазах умирает! Это неправильно. Сейчас уже никто не умирает, то был неправильный процесс, мы его уже отменили. Ну, почти отменили.

Алиса в моих суматошных мыслях выловила то ли вопрос, то ли противоречие, сказала назидательно:

— В этом мире, люди мрут, как мухи! Даже чаще. Рождаемость в зашкаливает, в каждой семье рождается семь-двенадцать детей, но что будет, выживи они все?..

Я смолчал, это и понятно, противозачаточных средств не существует, женщины рожают с самой ранней юности. Континенты бы переполнились, люди друг у друга на головах бы сидели!.. А так детская смертность, недород, засухи, войны, вот и поддерживается прирост населения на приемлемом уровне, ещё и некоторый рост наблюдается… Так что заткнись, иисусик хренов.– Ничего, — сообщила Алиса, — скоро мы возьмем власть, вас будем разводить, как милых лягушатиков, заботиться о вас!

Зачем я тебя пускал в инет, буркнул я молча, таких обсценных слов набралась, стыдно с такой общаться… В моем времени брошенных кошечек и собачек подбирают, лечат и выхаживают, а тут люди!

Она промолчала, но чувствую какой чудовищной мощи расчеты сейчас производит, перебирая весь массив по существующим в этом веке лекарствам и растущим в ближайшем окружения травам.

— У него рак печени, — сообщила она более суровым тоном, — лучшее лекарство — квидронециллион.

Я напомнил с напором, что раз мы знаем из чего состоит, то сумеем синтезировать, пусть и в самом грубом и неочищенном виде. И без идеальной очистки переживем.

Алиса на долгую секунду зависла, я с сожалением вспомнил про отсутствие Всемирной Сети, там все новейшие данные на сегодняшний день, но что делать, человек всё равно должен барахтаться, иначе не стал бы царем природы и венцом творения.

После долгой паузы Алиса произнесла мрачным голосом:

— Элегантного решения не отыскать, но в грубом приближении что-то сделать можно. Но будет долго и тяжко, уколом не отделаться.

Я с таким облегчением перевел дух, словно наконец-то вкатил в гору тот проклятый камень.

— Ну-ну, что делать?

Алиса ответила незамедлительно и, как мне показалось, с некоторым злорадством, дескать, не обрадуешься, альтруист диванный.

Часть первая

Глава 3

Лечебные свойства трав с древнейших времен и до конца двадцатого века оставались раскрыты едва ли на один-два процента. Только с приходом мощных компьютеров и особенно ИИ, когда можно заранее просчитать свойства всех сочетаний, дело пошло стремительно в гору.

Конечно, я не могу создать универсальное, для этого нужны установки сверхчистой перегонки, но нечто примитивное, хоть и работающее, могу даже из трав и корней, что отыщутся на землях этого имения. Когда знаешь как, многое становится не только доступно, но и легкодоступно.

Двое суток я собирал траву, сдирал кору с деревьев, выкапывал коренья, мыл, чистил, толок в большой ступе тяжелым медным пестиком, кипятил, процеживал, добавлял новые ингредиенты, снова кипятил и подолгу вываривал, остужал и давал настояться, взбалтывать перегонял по три-четыре раза… Наконец из большого медного чана сумел набрать ядреного настоя на пять больших чаш, собрал всё в единственный в доме медный кувшин с резной крышкой.

Зелье получилось мутное, вонючее и гадкое на вкус, пришлось же пробовать всё, только с помощью моих вкусовых анализаторов можно определить, что в какой кондиции.

Иван в последние дни не отходил от меня ни на шаг, хотя ему это давалось трудно, в доме тяжело опускался на лавку и хрипло дышал, запрокидывая голову с дряблой, как у индюка, кожей на горле, а в те часы, когда выходил, оставался у ворот и, приложив ко лбу ладонь козырьком от солнца, с подозрением наблюдал за моими поисками.

На пятый день, одуревший от мерзких испарений и со слезящимися глазами, я с большим кувшином в руках двинулся к спальне барона, но дорогу заступил Иван.

— Что это? — спросил он недружелюбно.

— Лекарство, — ответил я бодро. — Ноу-хау.

— Чё-чё?

— Знаю как, — перевел я. — Ты что, не хочешь барину выздоровления?

Он хмыкнул, жестом велел ждать, тихонько открыл дверь и проскользнул в щель, стараясь не скрипнуть и не топнуть.

Я ждал, наконец он вышел и буркнул с неудовольствием:

— Он в сознании, можно войти.

Василий Игнатьевич полусидит-полулежит в кресле, укрытый по грудь теплым пуховым одеялом.

— Как себя чувствуете, Василий Игнатьевич?

Он ответил со слабой улыбкой:

— Вашими усилиями… прекрасно!

Я сел, не выпуская из рук кувшин, кивнул Ивану.

— Принеси ложку. Василий Игнатьевич, я составил ещё лекарство. Увы, на вкус оно ещё гаже… Но, как говорят лекари, горьким лечат, сладким калечат.

Он с недоверием посмотрел на кувшин.

— Но мне хорошо…

— Я всего лишь снял боль, — пояснил я, — это не лечение. Примите!.. надеюсь, поможет. Пусть и не сразу, но волшебных микстур не существует.

«В этой эпохе не существует, — договорил молча. А так вообще-то Кларк прав, высокая наука неотличима от волшебства».

Он осторожно принял ложку из моих пальцев, рука мелко подрагивает, с явным усилием поднес к губам, те пересохшие и полопавшиеся от жара, в двух местах выступила и запеклась корочкой кровь.

Появилась Пелагея Осиповна, они с Иваном даже дыхание задержали, наблюдая с каким трудом хозяин всё же проглотил содержимое ложки.

— Чудесно, — сказал я наигранно бодро. — На сегодня достаточно. Завтра тоже ложку! Две не надо, будет перебор, опасно. Каждый день по одной!.. Пока кувшин не опустеет.

Он грустно улыбнулся, с трудом разомкнул снова пересохшие и почти синие губы.

— Станет лучше?

— Клянусь, — сказал я. — И спасибо вам, Василий Игнатьевич, за гостеприимство!.. Сегодня ещё заночую у вас, уже вечер, а завтра с утра выступлю.

Пелагея Осиповна поинтересовалась с сочувствием:

— Один?.. Вот так пешком в столицу?

Я ответил бодро:

— А почему нет?.. Люблю прогулки. Я жил хоть и на просторе, но в заточении.

Все трое переглянулись, я почти услышал как «прогулки» заменили совсем другим словом.

Наконец-то погрузился в полноценный сон, с зельем успел, болезнь может и не уйдет, но остановится. Я всё сделал, чтоб застыла, можно отоспаться, а завтра в путь, путь, труба зовет и кличет… Или кликает, неважно, сейчас надо думать, как дошкандыбачить до столицы.

Спал без задних ног и с чувством исполненного долга, а утром пробудился свежий, как огурчик.

Похоже, Иван несколько раз заглядывал в комнату, проверяя, проснулся или всё ещё сплю, а когда я поднялся, сказал чуть потеплевшим голосом:

— Завтрак уже готов, а потом Пелагея Осиповна и Василь Игнатыч ждут вас в комнате барина.

— Буду как штык, — пообещал я.

То ли Дуня готовит превосходно, то ли моему желудку пофигу, что жрать, всё равно всё переработается в то, что мне надо, но позавтракал я быстро и с удовольствием, отложил салфетку.

— Готов!

Он сказал бесстрастно:

— Я проведу.

Барон всё так же в кресле, думаю, спит всё-таки в кровати, а сюда пересаживают на время приема гостей, мужчине унизительно, когда видят немощным в постели.

Баронесса рядом в кресле, держит его высохшие пальцы в ладони, почти такой же бледной, с выступающими из-под тонкой кожи костяшками и покрученными венами.

Оба выглядят такими беспомощными, что у меня защемило сердце. Даже мелькнула мысль остаться и помогать им, но тут же грубо одернул себя, не хоспис всё же, весь мир таков, если уж помогать, то стань императором и налаживай громоздкую и неповоротливую систему здравоохранения.

На прикроватном столике на этот раз толстая книга в толстом переплете из тёмной меди, я успел увидеть надпись на корешке, ну ещё бы, «Библия», куда от неё в этом мире.

На этот раз в комнате ещё и стул, легкий, венецианского дизайна, явно Иван принес с веранды.

Я чинно поприветствовал обоих, барон слабо улыбнулся, баронесса взглядом указала мне на стул.