Помоги проекту - поделись книгой:
Похоже, блудника взбесила тень презрения, что промелькнула по лицу сорвавшегося клиента.
– Ничего, вечером сам подставишь свою задницу!.. — продолжал грозить блудник, но Бхулак его уже не слушал.
За свою невозможно долгую жизнь он повидал много — слишком много для того, чтобы сохранить способность удивляться. Но Содом почти воскресил её в нём. И дело не в величии и великолепии города — он мало чем выделялся из прочих зажиточных городов Ханаана. Толстые стены, обитые бронзой врата в западной стене, глядящие на огромное озеро, которое тут называли морем, пыльные узкие улочки, лепящиеся друг к другу глинобитные дома.
Для этих мест город был густонаселён — несколько тысяч жителей, может, даже больше десятка. Но Бхулака, бывавшего в городах гораздо более многолюдных и славных, поразил не он сам, а его люди, вернее, то, как они себя вели. Хотя, на первый взгляд, и тут всё было обычно — прохожие шли по своим делам, торговцы всякой всячиной зазывали покупателей, старики сидели у своих домов. Но вскоре у пришлого человека складывалось чёткое впечатление, что местные жители делают всё это как-то расслабленно, без целеустремлённости, словно не живут, а лишь играют в жизнь.
При этом спокойными и умиротворёнными они тоже не были.
— Достойная дева, не укажешь ли путь к дому Лота, вождя пастухов, во имя Ваала? — попытался обратиться он к встречной девушке в изящном плаще, с прихотливой причёской и накрашенным лицом. Хоть блудницей дева явно не была, но голову, как и многие местные женщины, не покрывала.
На вопрос она лишь враждебно зыркнула и ускорила шаги.
Пожав плечами, Бхулак попытался узнать путь ещё у нескольких прохожих, но, не получив ответа, направился к главной площади, справедливо рассчитывая, что важный человек, которого он искал, должен жить где-то поблизости от неё. Конечно, вчерашний предводитель кочевников вряд ли сразу вошёл бы в высшее общество богатого торгового города, но тут случай особый. Более тридцати лет назад Содом и другие города долины Сиддим, воспользовавшись смутой в Аккадском царстве, решили жить самостоятельно. Однако десять лет спустя новый царь Нарам-Суэн, дабы привести бунтовщиков к покорности, наслал на них войска во главе с наместником Элама Кудур-Лагамаром. Содом, Гоморра и другие окрестные города были взяты и разграблены, жителей повели в плен. Всё, как обычно.
Но Кудур-Лагамар совершил смертельную ошибку, заодно разграбив и пленив народ Лота, раскинувшего свои шатры и пасшего скот в плодородной долине Сиддим. Только вот у этого богатого кочевого вождя оказался заботливый дядюшка — еще более богатый и золотом, и скотом, и людьми. Звали того Аврам. Услышав о приключившейся с любимым племянником беде, он собрал лучших своих воинов и ночью напал на лагерь празднующих победу царей.
У Аврама было всего несколько сот человек, да примерно столько же у его союзников — других кочевых вождей. Но то были суровые мужи, закалённые странствиями в пустынях, не боявшиеся ни диких зверей, ни разбойников (каковыми они и сами были), и прекрасно владеющие оружием. Да и эффект неожиданности был на их стороне. А ещё к ним присоединились бежавшие содомляне, скрывающиеся от врагов среди окрестных скал. В общем, союзники гнали войско захватчиков до самых врат Дана, отобрали всю их добычу и освободили пленных, в том числе и Лота, который с тех пор поселился в городе, в доме, проданном ему благодарными отцами города.
Бхулак знал эту историю в подробностях: ведь это именно он в своё время был отправлен Поводырём в Аккад, чтобы подготовить нападение на Пятиградье…
Он вышел на обширною площадь с большим святилищем, посвящённым Ваал-Фегору. Вокруг храма, как и в прочих городах, гомонил рынок. Гость города с любопытством огляделся. Он вновь ощущал неправильность, какую-то инородность этих людей — и ещё острее, чем прежде на улицах. На первый взгляд здесь царило безудержное веселье, приличное, скорее, на каком-то большом вечернем празднике, а не в середине обычного трудового дня. Отовсюду раздавались громкие крики, женский смех, звуки кимвалов и тимпанов, кинноров и свирелей, а жарящееся на угольях мясо в уксусе с пряными травами источало аппетитные ароматы.
Большая часть людей разодета была в яркие праздничные наряды, порой слишком вычурные, а то и вовсе странные — Бхулак видел такие в далёких краях, Та-Кемет или Киэнги, но не тут. А иные горожане, особенно, женщины, напротив, были одеты слишком скудно — порой лишь в сандалии, ожерелье да набедренною повязку. Бхулак подумал, было, что это рабы, но вели они себя так совсем не как невольники — торговались, громко беседовали, просто праздно шатались, разглядывая всё вокруг, словно делать им было совершенно нечего.
Здешние нравы всё больше изумляли странника. Вот двое накрашенных юношей с завитыми волосами идут рядышком, обнявшись тесно и недвусмысленно. Старик в богато расшитом плаще говорит с другим юношей, да почти ещё мальчиком, глядя на того масляным взглядом и поглаживая по обнажённому плечу. Взявшись за руки, влюблённо смотрят друг на друга две юные девы.
Даже в городах побережья, где нравы более чем свободны, Бхулак не видел, чтобы противоестественные страсти демонстрировалось настолько явно. Впрочем, и двуполых парочек, ведущих себя столь же откровенно, тут тоже хватало.
А ещё бросалось в глаза почти полное отсутствие на улицах детей без сопровождения взрослых — в других городах их обычно полным-полно, как воробьёв, резвящихся в уличной пыли. Но не здесь.
Это так поразило Бхулака, что он ухватил за край пестротканной накидки проходящего мимо важного торговца и спросил:
— Достойный человек, разве в этом городе совсем нет детей?
— Дети здесь в цене, путник, кто же их выпустит без присмотра, — рыжебородый с проседью толстяк подмигнул. — Но это свободный город, где каждый может получить наслаждение — если у вас достаёт серебра, конечно. Ты любишь девочек или мальчиков? И какого возраста? А цвет их голов тебе важен? Есть и худые, и пухлые. И вообще какие желаешь. Может, хочешь слепца или безногую калеку?..
Под тяжёлым взглядом Бхулака скабрезная ухмылка торговца померкла, он опустил голову и быстро зашагал прочь.
Странник огляделся и увидел, что он уже у самого портала храма, за которым виднелся внутренний двор с алтарём в глубине. Перед порталом имелся свободный участок земли для прохода паломников, охраняемый воинами городской стражи с копьями и изогнутыми метательными дубинками. Они откровенно скучали, поглядывая на народ и лениво обмениваясь шуточками.
Бхулак уже собирался спросить одного из них, где дом Лота, но тут мир при храме был нарушен. Расталкивая стражей, на свободный пятачок выскочило существо трудноопределимой половой принадлежности. Бхулак сначала принял его за одного из бродячих жителей пустыни, поскольку его одежду составлял лишь длинный, закреплённый на одном плече, кусок ткани. Но, в отличие от накидок пустынников, эта, хоть и тоже не блистала свежестью, но не имела никаких затейливых орнаментов. Вообще-то, одежда эта была женской, и владелец её безбород, однако волосы на его непокрытой голове были коротко и не слишком аккуратно подстрижены.
Впрочем, когда оно заговорило — вернее, громко запричитало неприятным визгливым голосом, стало понятно, что это-таки женщина.
— Содомлянки, смотрите на меня и слушайте мои слова! — голосила странная дама.
Речь её изобиловала междометиями и ругательствами, положения часто повторялись, ораторша непрестанно перескакивала с одного на другое, но, в общем, куда она клонит, было ясно.
— Неужто вам не тяжко и не стыдно нести на своих хребтах ваших мужей, сыновей, отцов и братьев?! Разве не нашей плотью питаются они, не нашей кровью утоляют жажду, не наши ли кости они сокрушают громоздкими своими телами? Разве мы для них не псы на цепи, да и хуже любой собаки? Проклятие патриархам, что используют нашу плоть для своего наслаждения и рождения потомства для них, а наши силы — для работы на своё благополучие! И разве при этом они не принуждают нас украшать себя, дабы вид наш был приятен для взора их, а аромат — для их обоняния? Зачем нам все цветные ткани для одежд наших, и сандалии тонкой лагашской кожи, и драгоценные украшения из страны Хатти для рук наших и шей, и египетские пудры и притирания для тел наших? Они потребны только мужам — патриархам. Сёстры, бросьте всю эту суету, пусть видом мы будем мерзки для глаз их, пусть страдают они от естественных запахов нашей плоти! Так, сёстры, мы станем свободны от страшного рабства, в которое ввергли нас патриархи!
Бхулак заметил, что часть мужчин, слушавших даму, пребывала в явно оторопи, другая только посмеивалась, стражники же слушали совершенно равнодушно. По всей видимости, женщина не впервые устраивала здесь такие представления, а безумных пророков при храмах везде хватало — их не трогали, потому что человек не может точно знать, простой это городской дурачок, или устами его вещают боги.
Что касается женщин, то многие сначала слушали с явной заинтересованностью, а кое-кто и согласно кивал, но, когда ораторка заговорила об отказе от украшений и нарядов, со стороны женской части собрания раздалось протестующее фырканье.
Но ярая проповедница не унималась:
— Когда вы красиво одеваетесь, расчёсываете и завиваете волосы, умащаете тело своё и главу свою, красите лица свои, знайте, что вы помогаете врагу всего женского рода! Когда вы ложитесь с мужем своим и отдаётесь ему — вставши перед ним на четвереньки или задрав ноги к потолку — знайте, что вы ублажаете самого страшного из врагов ваших!.. Когда рождаете ему дочь, вы выпускаете в мир новую рабу мужей, а когда сына — нового угнетателя-кровопийцу. Лучше бы вы, разродившись, сразу разбивали головы сыновей ваших о камень или хотя бы отсекали их детородные органы ради свободы и облегчения всех сестёр ваших!
Слушали её всё более враждебно, раздавались ругательства, кто-то даже запустил в выступающую комом грязи, впрочем, промахнувшись. Но Бхулак заметил, что в толпе доставало и женщин, особенно молодых девиц, слышавших безумицу с явным одобрением и даже восторгом.
— Да и зачем вам сыновья? — продолжала между тем та, не обращая внимания на реакцию публики. — Когда они вырастут, патриархи всё равно заберут их от вас на войну. Мы все помним войну царей и знаем, сколько мужей пало на ней. Все бы они жили, если бы только патриархи не пошли на поводу своей глупой гордыне, а, подчинившись силе, открыли врата перед пришельцами. И жил бы город наш по-прежнему спокойно и приятно — как и прежде, под Аккадом, или под Эламом или под царём севера, какая разница. Но нет, они предпочли убивать своих и чужих, да ещё объединились с дикарями из пустыни! И теперь патриарх этих жестоких варваров поселился в нашем городе!
При этих словах Бхулак насторожился.
— Вчера вы все увидели, каков он, — продолжала женщина. — Когда мужи Содома пришли к его дому, чтобы потребовать от его гостей предоставить их тела им для наслаждения, как того требует наш обычай, вы помните, что он сказал?..
Она сделала драматическую паузу.
— Многие из вас там были и сами слышали: чтобы защитить гостей Лот предложил отдать для забавы своих дочерей! Вот оно, лицо патриарха, который готов пожертвовать родными ради незнакомцев — только потому, что они мужи. Ибо не жаль дочерей ему!
Среди людей усилился гомон — похоже, говорившая напомнила горожанам нечто животрепещущее. А Бхулак при имени Лота превратился в слух. Но тут женщину прервал старшина стражников.
— Хватит, Емима, — сурово сказал он, положив руку на её плечо. — Не порочь Лота, ты же знаешь — он друг нашего царя. Не следовало пьяным бездельникам требовать дань плоти с его гостей, и хорошо, что вчера всё разрешилось благополучно.
Женщина бросила на стражника ненавидящий взгляд, но, видимо, знала, что с тем шутки плохи, и замолкла. Поняв, что представление окончено, слушатели начали расходиться. Исчезла, нырнув в толпу, и Емима.
Бхулак оглядывался по сторонам, высматривая, кого бы ещё спросить о Лоте.
Раздавшийся за спиной Бхулака голос, читавший стихи на языке страны Киэнги, был негромок, но звучен.
Невысокий круглолицый муж смотрел на повернувшегося к нему Бхулака доброжелательно. Голова и лицо чтеца были обриты, но, похоже, уже давненько, ибо поросли густой чёрной щетиной. Из-под дорожной накидки виднелась закрепленная кожаным поясом шерстяная многоярусная юбка-каунакес с длинной бахромой. Ткань одежд его была довольно дорогой, однако запорошённой пылью.
По виду он был типичным шумером. Пришельцы из Киэнги в этих местах не редки, собственно, оттуда некогда пришёл и человек, которого искал Бхулак. Так что он лишь спросил на том же языке:
— Зачем ты произносишь эти стихи?
— Потому что они подходят к этому городу, — отвечал шумер, мигая круглыми карими глазами. — Стихи написал мой земляк из славного города Ура — очень давно…
— Я знаю, — кивнул Бхулак. — Кто ты, странник?
— Зовут меня ДамУ, — вежливо ответил тот. — Я врачеватель. Если у тебя, достойный господин, к примеру, болит спина после дальней дороги, могу дёшево продать тебе целебную мазь из панциря черепахи. Или какое-нибудь иное снадобье — от простуды, мозолей или даже гноеистечения из детородного органа...
— Мне не нужно, — отвечал Бхулак. — Далеко же зашёл ты от своей родины.
— Там сейчас неспокойно, — пожал плачами врач. — Дикий народ с гор юго-востока, именуемый гутии, стал часто приходить и грабить благословенные земли Двуречья. Мой родной Ур и древний Урук, и славный Лагаш пока отбивают их атаки, но вся страна постепенно приходит в запустение...
Он меланхолически продекламировал:
Бхулак сделал изумлённо-скорбное лицо, приличествующее словам собеседника, хотя историю с гутиями он знал, по всей видимости, гораздо лучше, чем тот.
— Я человек мирный, — грустно вздохнув, продолжал Даму. — Слыхал я, что здесь, а Пятиградье, жизнь весела и легка, ну и пришёл сюда…
— Что же, обрёл ты здесь искомое? — спросил Бхулак.
— Нет, — ещё более помрачнев, коротко ответил шумер. — Могу ли я спросить и твоё уважаемое имя? — поинтересовался он в свою очередь.
— Меня зовут Шипад, — перевёл Бхулак своё имя на шумерский. — Я ищу здесь человека по имени Лот.
Даму поглядел на него с интересом.
— Намедни я продал досточтимому Лоту снадобье для излечения хвори его достойной супруги, — сказал он.
— Тогда расскажи мне, как найти его — у меня к нему важные вести.
— Я и сам отведу тебя, почтенный Шипад, — ответил врач, оживившись. — Идём же скорее!
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
*Указано авторство переводчика: Джулиан Генри Лоуэнфельд
5
Средиземное море у юго-восточного побережья Анатолии, залив Мирта. 2005 год до н. э.
Финикийский корабль вполне достойно противостоял разбушевавшемуся морю, по которому друг за другом катились валы вышиной с гору, каждые три-четыре минуты опрокидываясь на судно, словно неуклонно наступающее на укрепление войско. Однако капитан старался держать судно носом к несущимися на него грандиозным водяным горам, цветом напоминающим кипрский малахит, которым был гружен корабль. Нос с широко распахнутым Божественным Оком разрезал валы, которые рассыпались облаками белоснежной пены, а корабль, хоть и отчаянно раскачивался, продолжал держаться на плаву.
Ишваал нещадно гонял команду, издавая зычный рёв и бешено вращая глазами. Стон гребцов, пытавшихся могучими усилиями удержать вёсла, порой перекрывал грохот бури. Парус успели спустить загодя, иначе его давно бы унёс ветер, но мачта страшно скрипела и качалась, каждую минут грозя сломаться.
— Господин, спуститесь вниз, тут опасно! — прокричал капитан Бхулаку, который стоял на палубе, крепко вцепившись в прутья ограждающей решётки.
Тот собирался ответить Ишваалу, что сейчас покинет палубу, но очередной налетевший вал оторвал его от решётки и смыл за борт.
В полёте он ударился головой обо что-то твёрдое и потерял сознание, так и не поняв, что с ним случилось.
Участь Содома
Долина Сиддим, Содом. 2154 год до н. э.
— Ты очень услужлив к незнакомцу, — заметил Бхулак, когда они пробирались по узким улочкам под равнодушными, настороженными, а порой и враждебными взглядами горожан.
— Признаюсь, мне любопытно будет узнать новости из этого дома после вчерашнего происшествия, — отвечал Даму.
— То, про которое говорила безумная женщина у храма? — уточнил Бхулак.
Шумер на ходу кивнул, и, помолчав, потом заговорил с мрачной интонацией:
— Надо бы тебе знать, почтенный Шипад, что жители этого города — как, впрочем, и других в этой местности, исключая, может быть, Сигора — почему-то решили, что их Пятиградье — это богами возлюбленное сердце мира. Что они живут лучше и правильнее остальных людей, а все должны следовать их обычаям и укладу.
Бхулак слушал словоохотливого спутника с возрастающим интересом: Поводырь прислал его сюда с конкретным делом, вложив в сознание всю нужную информацию, однако этих подробностей она не содержала. Видимо, небесный наставник счёл такие сведения бесполезными для миссии.
— Как мне рассказывали местные старики, особенно привержено этому заблуждению поколение, родившееся после Войны царей, но к ним примкнули и многие более старшие горожане, — продолжал между тем шумер. — После победы, которая принесла Пятиградью обильную добычу и многих рабов, все торговцы и прочие почтенные люди из разных стран стремятся прийти в долину Сиддим. Но здешний народ делается всё более ленивым и злонравным. Молодежь не помнит скудных довоенных времен и думает, что сегодняшнее изобилие было всегда и всегда будет. Они гнушаются работой своих предков — огородничеством, разведением коз и гусей, ремёслами, даже торговлей: зачем, говорят они, если торговцы сами приносят в города все нужные продукты и вещи, а чёрную работу делают рабы. Вместо этого здешние юнцы выдумывают для себя какие-то нелепые занятия, вроде содержания домов, где молодые люди веселятся целыми днями. Или пересказывают друг другу за плату городские сплетни, при этом лгут без всякой совести. А иные вообще берут деньги за то, что на виду у всех оголяются, дерутся или совокупляются друг с другом, или со скотиной, или делают иные вещи, о каких я даже не желаю рассказывать. Их уже не влечёт просто сытая и спокойная жизнь, они желают странного…
— Вроде противоестественной любви? — уточнил Бхулак.
— Не только, хотя и это тоже, — ответил Даму. — То, что ты видел в городе днём — ещё малая толика того, что тут происходит ночами, за стенами домов… Колдовство, кровосмешение, членовредительство и убийства ради развлечения…
— А как же власти города, царь?..
— При старом, который был союзником Аврама в Войне царей, всё это было не очень заметно. Но он умер лет пять назад и городом теперь правит его младший сын, убивший своих братьев ради власти. Он родился на следующий год после войны. Красивый юноша… В городе его любят. Но он позволяет всё, что не угрожает его власти. И сам позволяет себе всё это…
— А что за обычай и случай с Лотом?
— При старом царе Лота в городе любили и уважали. А вот при новом… Он тоже на людях говорит, что они друзья, но ходят слухи, что Лот его очень сильно раздражает — своими обличениями нравов горожан и вообще слишком свободным поведением в царском дворце. Последнее время его туда уже и не зовут. Горожане же тоже перестали выказывать ему уважение, напротив, пошли разговоры, что чужак из маленького варварского племени слишком большую власть имеет в этом городе. Всё это, насколько я понял, копилось долго, но вчера прорвалось.
Поделиться книгой: