Лжец на троне 6. Война

— А ну, Ванька, читай! — повелел я сыну.

— Персидския ковры, лучшия, — прочитал рекламную вывеску сын. — Батюшка, я по-гречески читаю, да на латыни, на немецким и ангельским языках уже говариваю, а ты прочитать просишь, будто только грамоту выучил.

— Не кичись своими знаниями, а гордись своими делами, — сказал я на латыни, а после уже на русском спросил. — Ты вот прочитал и что скажешь?

Иван Дмитриевич чуть завис, размышляя.

— То, что у некоего купца Трофима Брошки есть на торг ковры персидские, — недоуменно отвечал сын. — Как написано, так и понял.

— Э, не, сын! Видеть нужно более того, что написано, — сказал я поучительно. — Вот я вижу то, что, раз пишет купец в своей хвале [такое название рекламы прижилось в России], что у него лучшие, значит есть и иные, кто продаёт. Получается, что соперничают торговцы, и цена на ковры может упасть. Ушлый торговец сыграет на сим и придержит свой товар. Читай дале, сын!

— Хлеба маковые и пряные на улице Неглинной, — прочитал очередную настенную хвалу сын.

— Ну, что скажешь? — спросил я.

— То, что простые хлеба уже не покупают, и нужно их пряностями сдобрить, — отвечал Ваня.

— Вот, молодец! Можно и так поразмыслить. А это значит, что в Москве хлеба вдоволь, народ сытый. Тут и не нужно спрашивать приказных бояр, как обстоят дела. Вот такая хвала многое скажет, — научал я наследника.

На самом деле, он очень умный мальчик, но я боялся иного, что учителя слишком затюкают науками моего наследника. А мыслить правитель должен намного шире, чем могут написать в книгах. Здесь кругозор в большом масштабе нужен, нестандартные решения, хитрость и умение видеть то, что иным не под силу. Только так, по моему мнению, и можно полностью оправдать самодержавие, как систему наследственной и абсолютной власти, когда наследник более, чем кто-то иной, подготовлен к правлению.

Везде, где мы проезжали, слышались крики радости, что сильно подкупало. И я знал, что это не нанятые актёры, что народ действительно приветствует своего государя с положительными эмоциями. Жить стало сытнее, жить стало веселее!

А мы и не даём забыть о том, что ещё не так давно был голод, и ныне много людей, которые помнят те времена. Сегодня, когда хлеба вдоволь, когда малоросские, слабожанские, волжские земли дают стабильные урожаи, и даже казаки, пусть и не сами, а сажая крестьян на аренду, разрабатывают свои земли, мы живём сыто. Мяса хватает, картошки всегда немало, да и репу сажаем. Урожайность повысили, семенной фонд исследуем.

— Плуги тульския и голандския, недорого, — прочитал очередную надпись сын. — Батюшка, неужто на Руси уже столь много плугов, что нужно хвалы писать?

— Нет, сын, но плугами нынче пашут в сто крат больше земли, чем десять лет тому назад. Дорогие они, а к доброму плугу и добрый конь нужен. Вот и продаются плохо. Так что, сие исправлять ещё нужно, может так статься, что и двадцать лет и… тебе, — сказал я и словил испуганный взгляд жены.

— Не смей помирать! — жёстко сказала супруга.

— На всё воля Бога, — словно заправский фаталист, ответил я. — Или ты тосковать станешь, что не на кого ругаться?

Ксения посмотрела на меня, на Ваню, что-то там себе надумала и выдала результат размышлений:

— Я по святым монастырям отправлюсь, за ваши жизни и здоровье молиться стану, — сказала жена.

Хотел пошутить, чтобы Ксения очень тщательно молилась за моё здоровье, а то с относительно молодой Лукерьей оно ой как нужно, но хорошо, что сдержался. Говорила-то жена серьёзно. Для неё молитва и церковь стали ещё более важными, благо, что не страдает тем, что осуждает меня, как безбожника. Ибо некоторые устои приходится ломать, пусть и не так жёстко и бескомпромиссно, как это делал Пётр.

А вера Ксении укрепилась ещё и потому, что никто из наших детей не умер. Четыре ребёнка и все живы — это Божья благодать даже по нынешним меркам, когда с медициной хоть немного наладили, и школа повитух каждый год выпускает по пятьдесят акушерок.

Две дочки у меня, старшей, Марии, так уже пятнадцать лет. Ей активно присматриваем жениха из стран заморских. После родили Ваню, наследника, есть ещё Василий и самая маленькая Аглая, ей только полтора годика. И все живы, без физических недостатков, видимых психических изъянов, здоровые. И, да — это счастье для родителей.

Впрочем, демографическая ситуация в целом по стране относительно того, какой была, особенно в иной реальности в 1618 году, великолепная. За пятого и последующих детей государство выплачивает в год семьям по два рубля. Для крестьянина — это отличное подспорье. Корову не купишь, но вот жирную свинью, да с парой куриц в придачу, вполне. И рожают… Жалко мне женщин, если честно, работают на износ организмов, но будущее страны важнее.

Нужны люди. Каждый год организовываем так называемые «выходы в Сибирь». Этот стало наподобие рекрутского набора, только ещё и с девушками. Собираем до двух тысяч людей. Сибирский Приказ уже отработал логистику, вот и отправляем будущих сибиряков в Тюмень, после в основанные и быстро развивающиеся Иркутск, Охотск, иные города. Сейчас готовится масштабная операция по продвижению на Амур. Острог Албазин уже стоит, строятся корабли, готовятся строительные и казачьи команды, которым предстоит первым обосновываться в регионе. Лучший момент, чтобы продолжить экспансию: маньчжуры ещё окончательно не объединились, в Китае разброд и шатание, и вполне нормально будет купить ряд китайских чиновников. А нам нужен порт и лучше, чтобы не на Камчатке или не только там.

— Приехали, — констатировал я факт, когда остановилась карета, телохранители взяли периметр под плотный контроль, ну, и в окне было отчётливо видно грандиозное здание нашего музея.

Грязновато было, могли бы и прибраться. Но имелось оправдание такому положению: рядом располагалась ещё одна грандиозная стройка. Это будет также здание в стиле классицизма, трёхэтажное. Общественная библиотека и государственный исторический архив получат свой дом уже через полтора года. Вот здесь никакой окупаемости не будет, но, надеюсь, что всё равно не зря строим. Авось, не советский человек станет в далеком будущем самым читающим в мире, а уже при моей жизни русские люди массово станут читать. Мечты, мечты!

— Государь, благослови! — кричали люди из толпы.

Я не отвечал, а поприветствовал собравшихся жестами рук, направляясь в музей. Это дело патриарха благословлять и иных церковных служащих. А обожествлять меня не нужно или приписывать функции, исполнять которые не хочу. Были намерения войти в память народа, как скромный правитель, лишь радеющий за своих подданных.

Козьма Минин и служащие музея ожидали меня и стояли рядом с лестницей, ведущей ко входу в большое здание, более остального напоминавшее мне, кроме Афинского Парфенона, Казанский собор в будущем Петербурге.

— Твоё величество! — поклонился Приказной Боярин Минин.

— Козьма, не сказал я тебе, кабы не встречал, — я по-отечески, ну, или по-царски обнял великого человека. — Береги здоровье, мы ещё не всё с тобой сделали.

Минин прослезился. А я в чём не прав? И есть великий человек, что создал такую машину пропаганды и просвещения. Московские Ведомости работают, при этом есть газеты в Нижнем Новгороде, Твери, Новгороде Великом. Это тоже «ведомости», почему-то не называют иначе периодические издания. Работает огромный аппарат писарей, которые находят интересные сюжеты, могут написать про коррупционера или же об удачном опыте хозяйствования. Народ читает всё это с упоением. Мне уже докладывали о том, что некоторые горожане, да и крестьяне, учат грамоту лишь для того, чтобы иметь возможность читать газеты и наш пока единственный журнал «Русский Вестник». Такой рост грамотности только потому, что люди хотят что-то читать, кроме житий святых или иных церковных книг — отличный результат работы. Всё пишется живо, образно, интересно. Есть у нас и те, кто пытается стихи писать. Я не лезу со своими «Пушкиными» и «Лермонтовыми». Не делаю это уже потому, что знаю немного стихов, да и хотелось бы, чтобы без меня появлялась литература.

— Будто старик, слёзы пускаешь, иди, показывай нам музей! — сказал я, уже войдя в здание.

Здесь была парадная палата, где можно снять верхнюю одежду, купить в лавках сувениры и поделки. Всё в белоснежной штукатурке. А вот внутри была роспись. Там руку приложил и Караваджев, и Криворук, даже небольшую залу расписал Рубенс.

— Государь, позволь тебе всё обскажет сей вьюнош. Он зело добро научился это делать, — Минин прямо силой подтолкнул ко мне парня лет двадцати.

— Зовут как? — спросил я, обращаясь к экскурсоводу.

— Степан, Ивана сын, прозывают Прошкиным, — представился парень.

— Учишься где? И как служить станешь? — поинтересовался я.

— Твоё величество, школу Государеву закончил, был выучеником в школе парсуны Караваджева, но не одолел сию науку, не имею таланту. Вот в Академию поступать думаю нынче. А тут я токмо сам научал иных, как рассказывать, и в чём отличие итальянской живописи от, к примеру, Рубенса али иных голландцев.

Степан вначале говорил сжато, но когда речь зашла о живописи, прям оживился. Видимо, он сильно хотел стать художником, но Караваджев готовит только шесть своих коллег, набирая каждый год более десяти юношей, но постепенно отсеивая их, оставляя в лучшем случае одного. И я винить Михаила в этом не могу.

Хотя нет… Могу. Сколько раз уже просил Караваджева взять ещё десяток учеников. Пусть они не будут писать картины, а рисовать иное. Парни вполне себе заработают, к примеру, на оформлении настенных хвал или на воротах какого боярина зверя нарисуют. Но не хочет строптивый художник этого делать. А сейчас Михаил со мной, как и Ксения, не разговаривает, обиделся, видите ли. С императором делиться нужно! Даже… женой. Вот так!

— Показывайте, как тут всё устроили! — сказал я, и мне стали рассказывать о том, что такое вообще этот музей и какие функции он несёт, а потом о правилах нахождения здесь.

*…………*…………*

Пригород Константинополя (Истамбула) район Бейкоз

26 января 1617 года (Интерлюдия)

Все знали, как великий визирь Марашлы Халил-паша любит охоту. Все знали, кроме самого Маршалы Халила, так как он её ненавидел. Если уже выдался день, который можно посвятить отдыху, то это будет спокойное времяпровождение, обязательно с женой или с книгой. А охота — это слишком активный вид деятельности.

Однако, Марашлы Халил-паша был вынужден посещать свой охотничий домик в районе Бейкоз, что в одном дне пути от столицы Османской империи. Именно тут развлекались почти что все визири и многие падишахи-султаны. Но, несмотря на то, что охотились в этих местах часто и большими компаниями, зверь водился. За этим смотрели специальные люди. Так что ни у кого не возникнет подозрений, чем именно занимается Марашлы Халил-паша, когда уезжает в Бейкоз. И маловероятно, что даже заметят визиря. Густые леса и холмистая местность не давали обзора.

— Я жду тебя уже два дня. Это риск быть обнаруженным, — сказал человек в бело-серой накидке, когда зашёл вместе с визирем в небольшой домик.

— Тут много деревьев и ущелий, есть где спрятаться, — отвечал визирь.

— А холод? Даже снег выпал и не сходит, — продолжал возмущаться человек на ломанном турецком языке. — Я продрог.

— А то, что ты меня выдёргиваешь из дворца султана зимой, когда никто не охотится, это нормально? — Марашлы Халил-паша также стал нервничать.

— Марашлы, мы знаем друг друга уже… семь лет? Разве хоть когда-нибудь я тебя вызывал по пустякам? — спросил…

— Тамраз, я благодарен тебе за всё, что ты сделал, но я визирь, а эта должность в султанате, как звезда на небе: ярко вспыхнет, но быстро погаснет. Малейшая оплошность и всё… — отвечал Марашлы Халил-паша.

— Главное, чтобы ты вспоминал моё имя, — усмехнулся Тамраз Лерян.

— Помню, Тамраз, но не в имени твоём дело [Имя Тамраз от армянского «Это наш род»]. Я мусульманин и уже давно отринул свои корни, — сказал османский визирь.

— Ты остался живым под Эрзерумом только потому, что стал обращаться к воинам на армянском языке, а они божественным провидением оказались армянами, — Тамраз улыбнулся.

21 июля 1610 года, когда битва при Эрзеруме закончилась полным разгромом османских войск, Марашлы Халилу, бывшему тогда чорбаджи [полковник], сделали предложение, от которого он не отказался, да и уже не сможет отказаться. Ему предложили служить, шпионить для Российской империи. При этом в процессе вербовки был сделан упор как раз на то, что Марашлы Халил был армянином. Ещё даже не предполагавший, что когда-нибудь он сможет стать визирем, мужчина согласился. Да и иной альтернативной была мучительная смерть.

После вербовки начался и продолжался целый день спектакль, когда из чорбаджи Марашлы Халила делали героя. Диван Османской империи должен был искать хоть какого-нибудь героя в той битве, чтобы хоть немного постелить себе соломку, когда станут падать от гнева султана. И Марашлы Халил подошёл на эту роль вполне удачно. Русские ему выдали даже знамя его полка, между прочим, полностью разгромленного, дали и два флага русских полков, которые якобы мужественный командир полка Марашлы Халил захватил в бою. После два дня вели чорбаджи, которому подгоняли, оставляя в живых, разрозненные и разгромленные отряды турок, и он их как будто бы организовывал и выводил из засад.

Вот так и родился миф о геройском полковнике, который вывел из полного окружения до двух полков османских воинов, при этом сохранил символы своего подразделения и захватил чужие. Так что очень быстро султан Ахмад приблизил к себе такого командира.

После Марашлы Халил стал капудан-пашой, командующим турецкой эскадрой. И тут проявил себя уже вполне неплохо, смог сильно поумерить пыл средиземноморских пиратов и всяких госпитальеров, испанцев, венецианцев. Потом из-за того, что султан вообще запутался в своих назначениях, и потому, что он обвинял в неудачах визирей, Марашлы Халил-паша стал тем, на кого понадеялся Ахмад, назначая вторым человеком в империи [в РИ многое из рассказанного совпадает, как и армянское происхождение Марашлы Халила, так и послужной список, кроме, конечно, битвы при Эрзеруме, что уже АИ].

Ну, а после то и дело с Марашлы Халилом выходили на связь те, кому он был обязан жизнью. При этом в ведомстве Захария Ляпунова посчитали, что лучшим связным может быть только армянин. Всё-таки в момент наивысшего страха новый османский визирь говорил на армянском языке, да и позже также проявлял лояльность к этому народу.

— Пришло то время, о котором ты мне так часто говорил? — задумчиво спрашивал визирь. — Можешь не отвечать, я уже и сам догадался, что начинается большая замятня. Габсбурги уже объявили о священном походе всех католиков на сатанистов Богемии. Наши территории подвергаются набегам и всё чаще якобы это поляки. Кстати, один из ваших отрядов, двигавшихся со стороны Польши, был разгромлен в засаде, и мы взяли пленных. Мне уже доложили, что это русские. А ещё вы закончили перевооружение армии и направили оружие персам.

— Я не знал про то, что вы кого-то поймали на своей границе, но уверен, что это, как и раньше, действуют наглые поляки. Не пора ли их наказать? — резко изменившимся серьёзным тоном говорил Тамраз.

— Да, брось ты! — усмехнулся Марашлы Халил. — Я уже понял, что вы подставляете поляков. Поверь, что не только я могу об этом догадаться. У нас кризис власти, но не кризис ума, — сказал визирь, пристально всматриваясь в реакцию русского разведчика армянского происхождения.

— Кстати, насчёт власти. Не нужно свергать султана Мустафу. Россию устраивает такой султан, — не стал подтверждать домыслы визиря Тамраз, а свернул разговор на другую тему.

— На самом деле ума не приложу, какая в том разница для твоего царя: будет ли султаном сумасшедший Мустафа или малолетний ребёнок Осман, — притворно удивился Марашлы Халил.

— Нет никакой разницы, ты прав. Но когда умрёт Осман, вернуть обратно сумасшедшего Мустафу будет сложно. И что тогда, о великий визирь? — Тамраз позволил себе издёвку.

— Махпейкер Кесем-султан? Ты намекаешь на то, что придёт к власти эта коварная женщина? — задумчиво спрашивал визирь. — А ведь ты прав, этот шайтан в женском платье убьёт Османа очень быстро и не посмотрит, что он сын умершего султана, её мужа. Если жив Мустафа, и он султан, то Кесем нужно убить вначале султана, а после Османа, а два убийства для осторожной ведьмы — это слишком большой риск. Я попробую эту мысль донести до нужных людей.

— Но самое главное — ты должен стоять на том, что войну нужно вести с Польшей, — строго, как никогда раньше, говорил Тамраз.

— Христианин, ты хоть понимаешь, что нынче нам сложно воевать? Султан Мустафа сумасшедший. В Диване идёт сущая грызня за должности и власть. Какая война? — визирь развёл руками, мол, ничего сделать не могу.

Тамраз Лерян с самого начала своей службы работал только на османском направлении. Семь лет вполне интересной и, как это ни странно, почти безопасной, а ещё и очень сытной жизни ушли в прошлое. Пришло время сделать то, ради чего он работал и прикармливал порой очень большими деньгами и даже должностями османских чиновников. Вот и нынешний визирь способствовал тому, чтобы несколько особо важных для русской разведки людей продвинулись в карьере. В основном, это военные, поскольку наступает время войны. И не столь критически важен Марашлы Халил-паша. Если визирь станет отказываться выполнять обязательства, прямо сейчас Тамраз готов его убить.

— Ты знаешь, Марашлы Халил, что я не просто разрушу твою карьеру, тебя с превеликим удовольствием казнят. И у меня есть на тебя ещё немало грехов, где не только то, то ты помогаешь России. Давай не будем совершать глупостей, тем более, что я многого от тебя и не прошу. Всего-то нападите на слабую Польшу, чтобы пройти до Кракова и севернее, захватить десятки тысяч рабов, серебра, золота, при этом не сильно напрягая силы. И не рассказывай мне о том, что вы не готовы к войне! Более ста семидесяти тысяч османских войск стоит в Болгарии, Валахии и Молдавии, — сказал Тамраз, и по мере его слов тон Леряна менялся, смягчался.

Полковник тайной службы Российской империи уже прекрасно изучил характер Марашлы Халил. Визирь сделает всё, как нужно. И тут даже ответа не требуется, глаза второго, ну, или в десятке важнейших, человека в Османской империи не особо умеют врать. Марашлы Халил всё ещё скорее полковник, чем вельможа.

— А повод для войны с Польшей я вам дам. Причём в ближайшее время. Так что готовься реагировать и раскручивать мнение о зловещих и коварных поляках, — сказал Тамраз и улыбнулся. — Может, выпьем?

— Мне нельзя, Аллах не позволяет, — улыбаясь, ответил визирь.

— Вот потому я и не приму никогда веру Магомета. Уж больно искусные хмельные напои нынче делают на Руси, не могу отказаться, — усмехнулся Тамраз, доставая из своего рюкзака, названного «спинной сумой», зелёного цвета напиток, который государь нарёк «абсентом».

Глава 3

Село Благодатное под Ржевом

4 марта 1618 года

Село Благодатное волне могло соответствовать своему названию. Это поселение мало напоминало ту деревню, которая была рядом ещё до начала Смуты. Те полуземлянки, в которых люди скорее не жили, а умирали, ушли в прошлое. Как, впрочем, и название. Теперь тут не деревня Ржавеловка, а село Благодатное.

Это одно из тех поселений, которые строились по утверждённым в самом царском дворце проектам. Добротная кирпичная церковь, недалеко от неё большой дом старосты села, рядом чуть поменьше — жилище священника и его семьи. Других кирпичных зданий в селе не было, однако дома жителей строились добротные, на фундаменте и даже с остеклением и большой печью, которую ещё не успели прозвать «русской». Более того, крыши мостились черепицей, а не досками и сеном.

Подобные населённые пункты строились, прежде всего, в местах, которые некогда подверглись разорению или полному уничтожению во время «великого голода» и последующей за ним Смуты. Император и его правительство приняли политику, которая могла бы иметь такой лозунг: ни пяди земли без обработки. Поэтому ряд брянских, смоленских и иных земель попали под программу таких вот уютных сёл, которые заселялись как бежавшими православными людьми из Речи Посполитой, так и различными переселенцами, в том числе даже из числа южнославянских народов и армян. Получался такой вот интернационал, основу которого составляли именно православные люди.

Вопрос веры в Российской империи, становящейся всё более поликонфессиональной, стоял достаточно остро, но государю удалось убедить ещё тогда бывшего патриархом Гермогена, чтобы Русская Православная церковь пошла на уступки и не чинила непреодолимых препятствий для привлечения людей иных конфессий.

Так, если появлялись в подобных сёлах люди иной веры, то на пятьсот человек протестантов дозволялась кирха, а на тысячу мусульман — мечеть, однако строительство этих культовых сооружений должно проходит без финансирования государства, исключительно за средства общины.

Был и другой закон, по которому существовал запрет на переход из православия будь в какую конфессию. Существовала в законодательстве и хитрость. Так, нельзя, чтобы в подобных сёлах население было более чем наполовину неправославным, если большинство в воеводстве исповедуют истинную христианскую веру. Следовательно, строить кирхи, ну, или мечети с костёлами не получится, по крайней мере, в Смоленском воеводстве. Получалось, что Россия разрешает строить культовые сооружения иных верований, но и не даёт на то возможности. Вместе с тем, Российская империя всё равно самая толерантная страна, если в теории-то можно кирху ставить. Ну, а для рекрутёров в Европе дополнительный довод для убеждения переселятся на Русь.

И вот в одном из таких селений собралась группа людей, более всех остальных ненавидящая власть. Эти люди были вполне осмотрительны и потому не стали встречаться в Москве даже для того, чтобы попить чаю. При государе, а некоторые из них считались сподвижниками Димитрия Ивановича, бояре-заговорщики даже ругались между собой, лишь бы только у цепного императорского пса Захария Ляпунова не возникло подозрения о возможном заговоре.

Главным вдохновителем нынешнего собрания был Михаил Борисович Шейн, воевода Смоленского воеводства и командующий северо-западной войсковой округой. Чуть ли не заместитель хозяина Западной Руси. Большая должность. Мало того, так дающая возможности, пусть и тайно, но вести собственную политику. И то, что такой человек, как Шейн, по своей сути честолюбивый и даже самовлюблённый, находился на западных рубежах Российской империи, было ошибкой.

Однако, оправдать подобное кадровое решение и то, что Михаила Борисовича до сих пор не сменили на кого-нибудь лично преданного государю, можно. У Шеина были возможности выгодно предать государя, но он доказал свою верность, отринув все предложения. Кроме того, именно благодаря воеводе Шейну в Командную Избу к Алябьеву поступали важнейшие разведывательные данные, что помогало более качественно планировать сценарии вероятных войн, как с Польшей, так и со Швецией. Мало того, Шейн умудрялся помогать русской внешней разведке, так как некоторые его люди работали и в империи Габсбургов [в РИ Шейн также был склонен к разведывательной работе и очень быстро смог наладить большую агентурную сеть в Речи Посполитой, так что приписывать ему подобные возможности в АИ считаю уместным].

Шейн чувствовал свою силу, он считал себя намного умнее и способнее, чем тот же Захарий Петрович Ляпунов. Михаил Борисович считал себя одним из самых родовитых людей на Руси. Учитывая то, что Шуйские, Трубецкие, Шереметьевы, Романовы и многие иные разгромлены, то да, Шейн — один из знатнейших людей, но даже не в первом десятке.

Однако, были в Благодатном и те, вернее тот, кто в первую десятку знатнейших людей России входил. Звали этого боярина Семёном Васильевичем Головиным. Если мотивацию Шейна ещё понять можно, то причины, почему Головин оказывался недоволен властью, познать сложнее. На самом деле у Семёна Васильевича так до конца и не выветрилась жгучая ненависть к человеку, которого когда-то называли Лжедмитрием. Пусть сейчас он и не испытывает столь ярких эмоций по отношению к Дмитрию Ивановичу, какие Головину приходилось в себе глушить десять лет назад, но он всё равно недоволен тем, как развивается ситуация внутри государства.

Пока был жив отец, Василий Петрович Головин, уважаемому старику удавалось сдерживать своего сына Семёна от любых необдуманных действий, разговоров или даже помыслов. Авторитет главы рода Головиных был незыблем. Но отец преставился, а у Семёна была жена Ульяна Фёдоровна, в девичестве Шереметева. Вот она во многом и повлияла на мужа, стремясь хоть чьими-нибудь руками отомстить за разгром рода Шереметевых. Да и сам Семён Васильевич переживал за то, что вся работа, самоотверженная служба его предков, как и умершего отца — всё бесполезно, ненужно, не пригодится уже его сыновьям, чтобы занять достойное место при власти.

Упразднение местничества было крайне спорным моментом. Это понимали все. И государь уже много раз откладывал принятие столь важного решения, как отмена старой местнической системы. Но Дмитрий Иванович не раз упоминал о такой возможности, сам, да и с помощью Захария Ляпунова, изучая реакцию общества. И, главное, боярства.

На самом деле местничество в определённый период существования русского государства сыграло важную роль, охраняя общество от смут и междоусобных войн. Ранее Московское княжество представляло собой лоскутное одеяло из ещё недавно бывших независимыми княжеств и территорий. Добиться выхода в элиту было крайне сложно, даже будучи дворянином или из боярских детей. А вот каждый боярин знал, что он нынче работает на свой род, и что его сын будет занимать важные посты, как и предки, ибо все заслуги и чины записаны в местнические книги, по которым раздавались должности. А ещё местнические споры заменяли в России дуэли, потому и убыли знатнейших и часто умнейших людей не происходило. Это давало хорошие возможности в кадровой политике. Но всё меняется, и местничество становится всё более негативным явлением.

Время шло, и русское государство становилось более централизованным. Возможно, в том числе опричнина Ивана Грозного также была ответом на устаревающую социальную систему. При той политике, которую проводил Дмитрий Иванович, местничество не могло являться ничем иным, как пережитком, тем более, что многие знатные рода либо пришли в полный упадок, либо исчезли вовсе.

— Ну, что, бояре? Сказывал я вам, что не станет почитать Димитрий Иванович славные рода, на которых веками держалась Русь, и без которых её и не было вы вовсе, — вещал собравшимся Шейн. — Пошто служим, живота своего не жалея, коли дети наши не продолжат труды на благо Отечества и своих родов? Коли ничего не делать, так и останется одно — ждать, когда сыны наши кланяться начнут худородным. Нынче государь ещё слушает нас с вами, а завтра что? Мой сын станет кланяться казачонку Болотникову, аль Луке Мартыновичу, роду племени которого неизвестно?

Все собравшиеся слушали Шейна невнимательно, Семён Васильевич Головин так и вовсе с некоторой брезгливостью. Головину и вовсе не пристало быть под Шейном. А остальные устали слушать одно и то же. Всё было понятно, они потому здесь и находились, что осознавали для себя катастрофу.