Великий князь Русский

— Не потопнем?

— Почто? — удивился Елисей. — Добрая погода, а молиться надо, коли буря-падера, тогда все в руце Божьей.

— А как знать, буря али нет?

— Примет множество, — пустился в объяснения Елисей и к нему поближе подсели еще сухопуты. — Вечор на закате небо красным горело, а с утра мгла тонкая упала, оттого и вышли спокойно. А вот коли воздух чист, прозрачен, до самого окоема все видать, да ветер все шибче, тогда что есть сил к берегу надо торопиться, укрытие искать. Мы так завсегда ходим, и вы не сумуйте, живы будем — не помрем!

Слабые утешения Елисея вчистую проигрывали волнам, что мотали и порой даже клали набок кораблики, но исправно несли вперед, на заход солнца. В три дни не уложились, но к концу четвертого, вытянув лодьи на берег, путешественники попадали на колени перед деревянной церквушкой.

Встречать ватагу Головни вышел сам здешний игумен Зосима, а с ним иноки Герман, Феодосий и Макарий. Настоятель неодобрительно смотрел на разгрузку лодий, будто там работали не две сотни человек, а тьмочисленные рати — нарушили покой обители! Но Илюху с Затокой и Акимом благословил, в маленькую трапезную пригласил, хоть и глядел ревниво, правильно ли татарин крестится, кладет поклоны и вообще как ведет себя в монастыре.

Первым делом Головня передал игумену ручительную грамоту Василия Васильевича, Зосима принял ее, прочел и без лишних слов перешел к застольной молитве. После четырех различных рыбных яств игумен благословил на отдых, оставив все разговоры на следующий день.

После заутрени Головня первым делом, чтобы не терять времени, попросил указать, где рубить острог, чем вызвал поток жалоб от монахов — скудна обитель, насельников мало, задача неподъемная, слуги боярские вечно пакостят, на монастырских тонях рыбу тишком ловят.

— А варницы? — спросил Илюха и был прямо за рукав утащен смотреть, яко соль добывают.

Варница, здоровенный четырехугольный сруб, отличался только двумя башенками-продухами над крышей. Внутри, на цепях над печной ямой висел громадный противень-црен. Зимой, когда соли в морской воде больше, в яме разводили огонь, а в црен подливали выпариваться рассол из вырытого колодца.

В душном едком пару, с красными от соли глазами работали монаси: варничный повар, подварки, водоливы, солевары да истопники. Рассол кипел, густел час от часу и осаждался хлопьями, их вычерпывали, сушили, мололи и ссыпали в кожаные мешки.

— Тем и живем, не святою молитвую, а трудом ежедневным спасаемся! Летом рыбу ловим, зимой соль варим.

Соль-морянка Илюхе не глянулась: грязновато-серая, да на вкус горька. Хмыкнув, он вытребовал у игумена место для острога, распорядился послать туда привезенных мастеров городового дела, а сам пригласил настоятеля и старшую братию в разбитый неподалеку шатер.

— Слуги боярские боле вам пакостить не будут, вот государевы грамоты на острова сии, монастырю в вечное владение. О том же послано известие наместнику в Новгород, також в Корелу, Сороцкое да Усть-Онегу, — Илюха развернул бумагу и прочитал: — «…кто через мою грамоту что у них возьмет, и я, князь велики, казню, занеже мне обитель та надобна».

Монахи удивленно переглянулись.

— Насельников вам привез сотню человек в светские братья, десяток иноков, двоих из Спас-Андроника и отче Пафнутия, гимнографа знатного. Как острог срубят, сразу же ставьте для них избы, кельи, да амбары, припасу мы на год вперед навезли.

Зосима потемнел лицом:

— Мы от мира спасаемся, а государь мир к нам присылает!

— Не только государь, — Илюха в который раз подивился предусмотрительности князя и подал настоятелю очередную грамотку, на этот раз от митрополита.

Иноки благочестиво перекрестились, Феодосий прочел послание — его же словами, «не от мира спасаться, а трудами мир спасать» призывал митрополит Николай.

— Никто покой ваш не нарушит, — добавил Головня, — ближнее жительство от монастыря в ста верстах морем, здесь же только братия останется, миряне же со мной уйдут. А коли кому многолюдно, дак все острова теперь ваши, есть где скит поставить.

Брат Герман мечтательно возвел очи горе.

— А что скудна обитель, так вот еще, — Головня усмехнулся и вытащил последнюю бумагу. — Владение Борецких за великого князя взято, там государевы волостели управляют, им наказано передать монастырю леса да ловища на Корельском берегу, амбары в Усть-Онеге, тони по Выгу-реке…

— Так туда поди, доберись! — не выдержал Макарий. — Вот если бы по Кеми…

— Кемскую волость, коли первый урок монастырь справит добро, в управление получит всю, — отрезал Головня.

Монахи почали переглядываться — тучный кусок, да что за него потребуют?

— Мы же с послужильцы и миряны вверх по Кеми пойдем, к лопи, чуди и кореле, искать указанное князем.

— Тамо каянские немцы немирны, — упредил Зосима.

— Потому в силе идем, — заключил Илюха и встал под благословение, показывая, что разговор окончен.

До Кемского погоста дошли быстро, в два дня, последний все петляли между островками, искали стрежень в Кемскую губу, наконец, ткнулись в берег прямо возле укрепленного двора волостеля.

— Да-а, слабоват погостец, — протянул Затока, оценив невеликие размеры поселения.

Пять избушек, три сарая, да бревенчатый дом с глухими стенами наружу.

— Так и хорошо, что мал, бачка, — осмотрел округу Аким. — Где хошь строить можно.

Четыре седмицы возили сквозь окрестные болота лесины, шкурили, тесали, рубили острог, как велено великим князем. Ставили малую церквушку, как только ее подняли до шатра, Головня взобрался на самый верх. Все вокруг, будто снегом, засыпала щепа да стружка, над погостом поднимался густой древесных дух, без малого как в бане. А за ближними полянами раскинулись зеленые проплешины болот, невысокие леса, прорезанные речками да ручьями. И по неохватному небу плыли белые-белые, как щепа внизу, облака.

Работали споро и весело, с шутками и прибаутками, но чуть было не попались по оплошке — сторожи выставили мало, понадеялись на болота. Да только разве это преграда для местной чуди? Они-то все тропки да гати сызмальства знают…

Вот и выскочила немалая толпа в шкурах, с короткими охотничьими луками да сулицами. Пока спохватились да вздели брони, застигнутые врасплох отбивались топорами и ослопами, прячась за недостроенными срубами. Аким сообразил взлететь на последний венец церкви и оттуда бил стрелами.

Чудь уже ввалилась в погост, опрокинула котел с обеденным варевом, но подоспели оборуженные, рубились саблями и копьями, резались вплотную. Ловкий находник вышиб сулицей саблю Затоки, да Ноздрев не растерялся, бросился вперед и задушил голыми руками.

Илюха тем временем выстроил воев и ударил сбоку — а как только Аким чуть не последней стрелой свалил предводителя с мечом в руках, чудь побежала.

Преследовать не стали — и взять с них нечего, и в болотах незнаемых сгинуть можно, но с тех пор береглись в полную силу, пока не достроили почти все. Дальше ждать уже никак нельзя было, наказано вернуться к Свято-Андреевскому монастырю к началу сентября.

Оставили сотню с тремя лодьями погостец доделывать и на зимовку, дожидаться весной каравана из Усть-Онеги, что обещал великий князь. Помянули убитых, погрузили раненых и уплыли обратно на Соловки. Там уже вовсю устраивали новую варницу спас-андрониковские, с процеживанием рассола через войлоки, отчего он становился чистый да прозрачный. Коли и соль такова будет, цена ей выйдет на третью долю выше.

Ставили новоприбывшие и коптильню, и кузню, куда сдали весь вывезенный из Кеми железный камень. Даже малое поле озимых посеяли — баял андрониковский монашек, что-то зерно холода легче переносит. Игумен Зосима только головой качал — сколь разительно переменилась жизнь тихой обители и насельников ее!

На Соловках караван снова принял Глузд. Пообвыкший малость на море Головня наконец различил, чем пахнет от приятеля: ну, рыбой вестимо, Елисей чешуей даром что не с головы до ног облеплен. А еще смолой от лодей, ворванью от пропитки шапки, кафтана и сапог, да морским простором.

Когда на красноватом небе взошло по-северному негреющее солнце, Елисей только крякнул, но все равно велел грузиться да отчаливать:

— Ветер будет, Бог даст, до берега добежим, а там укроемся.

В снастях пронзительно завывали холодные вихри, лодьи и кочи у вымолов скрипели, терлись бортами, но отваливали один за другим. Из бухты выгребли на веслах, а за мысом, в Кислой губе, развернули паруса.

Илюха стоял за спиной у Елисея и грыз огромный ржаной сухарь — с утра ни росинки маковой во рту не было.

Может, потому его и не вывернуло, когда началась болтанка.

Било и бросало их всю дорогу до Онежского берега, Елисей только посмеивался да поглубже натягивал шапку из тюленьей кожи, чтоб не сдуло ненароком. Но то были еще цветочки, ягодки начались за мысом Ухтанаволок. Двинская губа встретила такими волнами, что Илюха оробел — как стены городовые!

Но Елисей твердо правил на восход, куда гнал караван суровый попутный ветер. Головня только держался покрепче — все скрипит, трещит, будто лодья сей же час развалится. Каждый бросок в яму меж валами, когда дух уходил в пятки, а страх сжимал горло, Илюха молил пресвятого Николу, покровителя моряков, о спасении. Елисей же, крепко расставив ноги в высоченных, до середины бедра, рыбацких сапогах, в застегнутом под горло кафтанце из шкур морского зверя, всей силой наваливался на рулевое весло и ругательски ругал морскую непогоду.

— Не сиди, воду отливай! — рявкнул Груздь сомлевшему было Илье.

Монотонная работа деревянным черпаком да кожаным ведерком отвлекла от ужасов бури и даже качка перестала донимать. Уже под вечер сквозь марево в голове Головня услышал:

— Прячь парус! К берегу!

А еще через малый час он стоял на берегу на четвереньках, даром что не целуя твердую землю.

— Лодьи на берег! Щели конопатить! — покрикивал Елисей на своих, покамест послужильцы рубили близко подошедший к берегу лес и складывали шалаши да костры под рев ветра.

Пол-седмицы они пережидали бурю, но к Свято-Андреевскому монастырю успели в срок. День приходили в себя, а потом отъедались пирогами с палтусиной да семгой, ухой, битой треской в рассоле, горячими кашами, житными шаньгами в сметане, калитками с рубленым яйцом и запивали кежем, киселем на ягодах.

Набив пузо, Илюха засел писать отчет, как заведено по делам великого князя. Лучше сделать это сейчас, потому как на дороге в Москву времени не будет, а в Москве Василий Васильевич может сразу, без роздыху, послать с новым поручением и крутись, как хочешь, а отчет сдай.

…В Соловецкой обители пища толстейшая, нежели в самой Фераре, имут бо многия рыбы зело тучные и жирныя, яко палтусы, семга, сиги да сельди.

Твое, Государь, повеление, на Корельском берегу сполнили, не попустил Господь Всемилостивый разбойной чуди, но людишек твоих два на десят человек оная чудь убила до смерти. В Кеми острог крепкий поставили, тамо государева каравана ждут о весне 6957 года от сотворения мира.

Илюха зажмурил глаза, представил — по берегам Дышучего моря поднимались городки и острожки, меж ними сновали лодьи да карбасы…

— Илья Гаврилович! Илья Гаврилович! — заголосил внизу отрок, приставленный на побегушки. — Корабли с моря!

В крепостице тоже затрубили тревогу и, схватив вместо пера саблю, Илюха выскочил из избы.

На раскате стоял, раскрыв рот, Затока и зачарованно наблюдал за невиданными кораблями — две мачты с прямыми и одна с косыми парусами, наверху здоровенные корзины, из которых торчали по одной-две головы, а в носу и корме целые дома с оконцами… Над парусами вились белые яловцы с красным прямым крестом.

Корабли встали в виду монастыря, спустили по лодке, каждая человек на десять и Головня облегченно выдохнул — с наворопа на крепость не пойдут. Кликнул монаха из андрониковских, разумевшего немецкую речь, два десятка оружных, вздел брони и отправился встречать.

— Кто будете?

Гости поклонились и протянули грамоту, на которой Илюха узнал великокняжескую печать:

— Джон Бейкер и Томас Кирби, по согласию с его величеством Базилием привезли запрошенное олово и свинец и готовы принять русский товар без ограничения, сколько поместится в корабли наши, именуемые «Гуд Хоуп» и «Гуд Траст».

Глава 5

Кольца и венцы

Обручение Юркино чуть не полетело под откос — в Твери открылся очередной мор. Так-то он начался на Николу Зимнего и шел до весны, как извещали, «кому явится железа, то наскоры умираша», а потом вдруг затих — то ли поветрие слабое, то ли внедряемые карантинные меры возымели действие. Но я прямо извелся весь: на обручение должна приехать туча народу, целый праздник, пир непременный, а ну как занесут заразу? Не держать же их сорок дней до въезда в город!

Потом плюнул и разрубил узел одним махом — отписал Борису Александровичу, что бережения здоровья ради делаем все малым чином, и не в Москве, даже не на любимом загородном дворе, а в великокняжеском селе Воробьеве. Там малолюдно, высокий речной берег, ветер, хоть какая-то защита от миазмов.

Тверской князь ответил, что резоны мои понимает и соглашается, но я так думаю, что не последнюю роль сыграли и финансовые причины: тащить в Москву большую свиту денег стоит, и немалых! А так — обойдется по минимуму, сплошная экономия. Разве что мамок-нянек придется брать целую кучу, нареченной невесте шесть лет всего, совсем дите. Юрке уже одиннадцать, серьезный такой молодой человек, но ему все это обручение в силу возраста как пятое колесо телеге. Куда завлекательней с ребятней в красном бору веселиться или шемякины книжки с картинками смотреть.

Золотой возраст. Забот почти никаких — только учись, но это же так интересно! Да еще родитель столько знает, он умней всех на свете! Ну, еще года два-три точно будет в рот смотреть, а уж там как повернется. Впрочем, тут с переходным возрастом борются просто и решительно — с пятнадцати лет считается взрослым. Назначу в соправители и перевалю часть груза… А, нет, нельзя — соправитель Шемяка, третьего не дано. Прямо хоть вводи порядки времен поздней Римской империи — два цезаря, при них два августа, итого четыре императора.

Сзади неслышно прохаживался Волк, пока я стоял на воробьевской круче, озирая крутой поворот Москвы-реки, будущие Лужники и далекое Семцинское село на Остожье. На заливные луга, едва зазеленевшие под весенним солнцем, уже выгнали стада на первые выпасы после проведенной в стойлах зимы… На другом берегу Москвы — Колычева слободка, Хвостовское село, вырубка голутвенная, Кадаши… Широко разбросанные избы с посеревшей после зимы соломой крыш, редкие шатры деревянных церквей. Амбары возле обоих кремлевских мостов, пока наплавных, но уже роют ямы под быки первого на Москве каменного. По дорогам в город и обратно катятся обозы, скачут конные и кажется, что ухо различает стук копыт, молодецкий посвист, щелканье кнутов да скрип тележных осей.

Дальше — Кремль, уже опоясанный красными кирпичными стенами, легкие дымки над бесчисленными слободами и деревнями, черные полосы свежей пашни, пригородные монастыри, белеющий на горушке Спас-Андрониковский собор и бесконечная русская равнина, уходящая невысокими холмами в синие леса на самом горизонте.

Но смотреть нужно из-под ладони, только так можно увидеть, оценить и впитать самое главное: простор и волю, что не вмещаются в узкий глазок подзорной трубы.

Не той, первой, слепленной на коленке, а серийного изделия. Хайтек по нынешним временам невдолбенный, два года отлаживали процесс и подбирали форму линз, сейчас делают по штуке в месяц. Могли бы и больше, но так эффективнее по затратам, да и людям попривыкнуть надо: ну явно же без нечистой силы не обошлось, хлоп — и далекое близко! Сорок труб за все время наработали, покамест выдали только в полки самых больших городов, да нескольким воеводам. Ну и мне, в силу служебного положения. Но что характерно — все трубы до единой считаются моим личным имуществом и пользователям выдаются «во временное держание». Мало того, каждую получают под роспись — вещь ценная, и совсем не нужно, чтобы она оказалась в соседних государствах раньше времени. Собственные подзорные трубы есть только у меня, у Димы и, в знак особого благоволения, у Феди Пестрого-Палецкого, чему ужасно завидует Басенок.

Еще оптическая мастерская по моей подсказке занялась очками. То есть о таком полезном девайсе и без меня знали, в Италии их уже лет полтораста делают, но я приказал подобрать линзы для гранильщиков и подкинул идею дужек за уши. С ней, правда, сел в лужу — делать складные нам пока не по силам, слишком мелкие винты, а постоянные из толстой проволоки неудобны. Так что пока у нас нечто вроде летчицких очков — линза, оправа, узкая кожаная маска и ремешок.

Парню из андроновских, кто ныне в оптической мастерской главный, подсказал заняться геометрической оптикой — измерять фокусные расстояния и вообще нарабатывать научную базу. Глядишь, спектр опишет, камеру-обскуру или призматический бинокль изобретет. Про бинокль, кончено, мечты, но с методом проб и ошибок пора понемногу завязывать.

— Вроде едут, — прищурился Волк.

Я повернулся в указанную сторону — точно, у Сетуньского перевоза движуха. Снова поднял подзорную трубу, разглядел вереницу возков и всадников, тянущуюся от Можайской дороги, которую все чаще называли Смоленской. Прапорцы на пиках не оставляли сомнений — тверские! Значит, надо возвращаться в Воробьево для встречи и завтрашнего обручения.

Чин его мы утверждали с Никулой, то есть митрополитом Николаем, и чуть было не перессорились. Он стоял за предписанный солунским архиепископом Симеоном, или же за тот, что выдал киевский митрополит Киприан. Я же требовал делать по народному обычаю — литургических или догматических аргументов у меня не имелось, просто Симеон был греком, а Киприан, несмотря на должность, болгарином и представителем «византийского потока».

И вот тут мы схлестнулись — число ромеев, почуявших, что от крепко взявших за горло османов можно свалить на Русь, понемногу росло. С одной стороны, мы получали образованных людей, которых нам до сих пор жутко не хватало, несмотря на ежегодные выпуски монастырских школ, а вот с другой…

Греки (да и сербы с болгарами) тащили с собой архаичную византийскую традицию, умирающую средневековую письменность с непривычной для русских грамматикой, вычурность и многословие, понемногу отдаляя язык «высокий» от языка разговорного. И ладно бы дело касалось только речи и письма, но они неизбежно волокли обычаи обанкротившегося государства, с его сложнейшим и совершенно не нужным в наших условиях церемониалом, рассчитанные на давно прошедшие времена и совершенно другие условия! Думал я об этом давно, тем более что в историческое время иноземная традиция дважды затоптала отечественную. Своему княжеству я такого не хотел, тем более византийщина несла отчетливый запашок тления и могла надолго отравить едва-едва проклюнувшиеся ростки. Потому я и сворачивал разговор на тему, так сказать, развития самобытной культуры.

— Обручение церковное и посему делать надо, как от святых отцов заповедано! — уперся Никула и для верности пристукнул пастырским посохом.

— Мы не императоры цареградские, а князья русские, мы должны заедино со всей землей быть! Святые отцы Симеон — грек, и Киприан — болгарин, они взращены и привыкли к другой жизни, коей у нас не было и нет!

— Константинопольская патриархия есть наша материнская церковь и никак негоже от нее отрываться!

Никула спустил руку с навершия посоха, и я в который раз залюбовался работой: среди сплетений древ и трав стояли святые и угодники, неизвестный косторез не упустили ни единой мельчайшей детали одеяний, расшитых крестами.

— Никто не говорит об отрыве, но мы русские, а не греки. И нам надобно свое, сродное. Ты же знаешь, сколь быстро постигают грамоту отроки, которые учатся московской скорописи! И сколь тяжело даже знающим людям читать Библию!

— То святые словеса! — стоял на своем Никула.

— Скажи, авва, сколь много из голтяевой печатни, что я передал митрополии, книг продается? — зашел я с меркантильной стороны. — Не раздается на службы в епархии да монастыри, а продается?

Архипастырь на секунду задумался и ответил:

— Семьсот пятьдесят и восемь за последний год.

По моим данным, чуть больше, но важнее другое:

— Много ли из них набрано московской скорописью?

И вот тут Никула завис — я-то точно знал, что основной спрос идет не на мудреные церковнославянские тексты, а на писаные просто и понятно «сказки» о заморских землях, «хождения», лечебники и тому подобное.

Митрополит промолчал, а я продолжил давить:

— Чехи наши из латинства вышли не потому ли, что им проповедь на непонятном языке читали?

Спорили мы долго. И что церковнославянский больше похож на болгарский, а не на русский, и что северные наши говоры от него еще дальше… Историю я помнил так себе, но что Реформация разгорелась не в последнюю очередь из-за требований вести службы не на латыни, а на немецком, французском или английском; и что вся эта протестантская движуха была в сильной степени буржуазной, знал. Ну, пусть не совсем буржуазной, но предбуржуазной. И вообще, нехорошо, когда народ перестает понимать элиту. Вон, Петр I из Европы столько натащил, что дворянство новыми обычаями от крестьян попросту отгородилось. Это ведь буквально чудо, что до пяти лет не говоривший на русском Пушкин сумел овладеть языком до такой степени, что стал великим национальным поэтом! И разделение это — не последняя причина террора и революций, хоть и глубинная, не сразу видимая.

Но сила привычки, все его воспитание и образование держали Никулу в прежнем русле, так что под конец я бахнул термоядерное предложение — взять и перевести Библию на русский!

— Не вижу в том нужды, — сумрачно ответил митрополит. — Пусть язык священных текстов темен для непосвященных, но он нам не чужой.

— Помяни мое слово, авва, что латинян два языка до большой беды доведут. И нас доведут, коли мы сближением не озаботимся.