Помоги проекту - поделись книгой:
Варяги и Русь
(1816–1878)
От издателей
Уже более двух десятков лет мы можем наблюдать эксцессы молодых украинской и азербайджанской исторических наук, занявшихся переписыванием и удревнением истории собственных народов. Похожий «детский период» пережила и шведская историческая наука в XVII в., когда после более чем вековой Кальмарской унии в 1523 г. шведским королем стал Густав Ваза и Швеция наконец обрела самостоятельность, а затем вступила в «период великодержавия» (1611–1718). В попытках самоутверждения фантазия шведских ученых не знала границ. Так, например, по мнению Олафа Рудбека, отождествившего (1698) Швецию с Атлантидой Платона и считавшего гипербореев предками шведов, Швеция являлась колыбелью человечества.
Первым шведом, услышавшем о Рюрике и призвании варягов, стал шведский дипломат и историк Петр Петрей, дважды побывавший в Москве (1608 и 1611) и в 1615 г. издавший «Историю о великом княжестве московском». Московское государство переживало Смуту, а начиная с 1611 г. Швеция настойчиво пыталась навязать на пустующий русский престол герцога Карла-Филиппа — брата шведского короля Густава II Адольфа, стремясь тем самым удержать за собой огромные оккупированные русские территории. Норманством призванных легендарных князей делалась попытка обоснования прав на русский престол. К сожалению, этот ложный шведский взгляд на русскую историю без критического анализа был принят западноевропейской, а затем, с начала XIX в. под влиянием работ немецкого историка А. Л. Шлецера, русской историографией. Более того, он был доведен до состояния, который одинаково оценили представители разных взглядов на этнос варягов: антинорманисты Ю. И. Венелин и С. А. Гедеонов назвали его «скандинавоманией» и «ультраскандинавским взглядом на русский исторический быт», а норманист В. А. Мошин в 1931 г. — «ультранорманизмом шлецеровского типа». Этот же «ультранорманизм» господствует ныне в российской науке, в ложном свете представляя начальную историю Руси и начало строительства русской государственности.
В очередном сборнике в серии «Изгнание норманнов из русской истории» мы публикуем новые монографии крупнейших современных антинорманистов В. В. Фомина и Л. П. Грот, а также работы немецких историков Й. Геррмана и А. Пауля, а сборник в целом посвящаем памяти выдающегося историка-антинорманиста и замечательного деятеля русской культуры С. А. Гедеонова, двухсотлетие со дня рождения которого мы готовимся отметить в 2016 году.
Фомин В. В
Варяги и Русь
Монография публикуется впервые.
Ультранорманистский дух настолько пропитал нашу науку, что она сейчас пребывает в полном и твердом согласии со шведом Ю. Тунманом и немцем А. Л. Шлецером, утверждавшими более двух столетий назад (в 1774 и в 1802 гг.), что «скандинавы… основали Рускую державу» (и по их же примеру гипнотизируя читателя словами, за которыми ничего нет: «в етом никто не сомневается») и что
А в ходе этого празднования с восторгом говорилось, например, археологом С. П. Щавелевым, что «горсточка» викингов во главе с Рюриком «основала целое государство, даже в начале своего развития равное по площади среднему европейскому королевству», или, как массово тиражировал такую же стародавнюю мысль в качестве последнего слова в науке журнал «Родина», что «мы должны признать значение» летописной даты призвания варягов во главе с конунгом Рюриком «как вехи становления державы», ибо она «отражает важнейшее для судеб Запада и Востока явление: основание государства у восточных славян, начало нового исторического бытия для племён Восточной Европы…» (невольно вспоминаются, хотя бы в чем-то им все-таки извинительные, гимн, пропетый шведом О. Далиным в 1746 г. своим предкам, якобы в 862 г. явившимся к восточным славянам под именем варягов, благодаря которым «как бы новый мир восприял в России свое начало, и в истории сего царства является новый свет», или слова другого германца — немца А. Л. Шлецера, согласно которым «полудикие» «получеловеки»-славяне, бродившие ордами «подобно овцам, не имевшим пастуха», были возбуждены к государственной жизни германцами-скандинавами, распространившими в их землях «человечество», слова, мощно заглушившие науку, в которой воцарил с начала XIX в., по характеристике норманиста В. А. Мошина, «„ультранорманизм“ шлецеровского типа»)[2].
Шведский взгляд на наше прошлое, выраженный в 1614–1615 гг. шведом П. Петреем, утверждавшим ложной посылкой: «от того кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции», право последней на русские земли, захваченные в годы Смуты (за что его в 1808 г. немецкий историк Г. Эверс выразительно назвал «пустомелей»)[3], перечеркнул принципиально-важные наработки отечественных историков XVIII в., отстаивающих мысль о неразрывной связи русской истории до 862 г., т. е. до призвания варягов, и после призвания, тем самым беря во внимание органичное взаимодействие внутреннего и внешнего факторов, приведших к образованию Руси, крупнейшего государства Европы раннего Средневековья. Еще в 1716 г. А. И. Манкиев первую книгу «Ядра российской истории», вышедшую в 1770 г., начал с разбора вопроса о происхождении русского народа и закончил ее призванием «трех князей из вараг на владение». Затем В. Н. Татищев в первом томе «Истории Российской», опубликованном в 1768 г., подробно рассмотрел историю народов, населявших Восточную Европу в древности, и лишь только 31 и 32 главы посвятил вопросу выяснения этнической природы варягов (но его рассуждения о прошлом Восточной Европы до IX в. А. Л. Шлецер бесцеремонно перечеркнул, увидев в них лишь «бестолковую смесь сарматов, скифов, амазонок, вандалов и т. д.» или «татищевские бредни»)[4].
М. В. Ломоносов первую часть своей «Древней Российской истории» (издана в 1766 г.), состоящей из десяти глав, полностью посвятил эпохе «О России прежде Рурика», ведя в ней разговор «о старобытных в России жителях» — славянах и чуди (т. е. угро-финских народах), «положивших по разной мере участие свое в составлении россиян», о «величестве и поколениях славенского народа», о «дальной древности славенского народа», о «нравах, поведениях и о верах славенских», о «преселениях и делах славенских», о «чуди», о «варягах вообще», о «варягах-россах», о «происхождении и о древности россов, о преселениях и делах их» и о «сообществе варягов-россов с новгородцами, также с южными славенскими народами, и о призыве Рурика с братьями на княжение новгородское». В предельно сжатом виде свое видение славянской и русской истории в дорюриково время Ломоносов изложил в первой части «Краткого Российского летописца»: «Показание российской древности, сокращенное из сочиняющейся пространной истории», т. е. из «Древней Российской истории»[5].
Причем Рюрика он считал не основателем Русского государства, а основателем «самодержавства российского», отмечая при этом, что «славяне жили обыкновенно семьями рассеянно, общих государей и городы редко имели, и для того древняя наша история до Рурика порядочным преемничеством владетелей и делами их не украшена…»[6]. Подобное заключение, в целом яркая картина русской истории до Рюрика, впервые представленная науке Ломоносовым, показывают, что начало русской государственности историк относил ко времени намного ранее 862 года. С этим выводом будут затем соглашаться некоторые исследователи, причем независимо от того, были ли они противниками или сторонниками норманской теории. Так, в 1808 и 1814 гг. антинорманист Г. Эверс высказал блестящую мысль, ставшую огромным достижением науки, что «русское государство при Ильмене озере образовалось и словом и делом до Рюрикова единовластия, коим однако Шлецер начинает русскую историю. Призванные князья пришли уже в государство, какую бы форму оно не имело». В 1811 г. Н. Брусилов, разделяя взгляд Шлецера на этническую природу варягов-руссов, вместе с тем категорично не принял его тезиса, что только с 862 г. начинается Русское государство, и утверждал, что «оно существовало задолго» до пришествия руссов. В 1886 г. норманист М. Ф. Владимирский-Буданов специально подчеркнул, что
Стремление же современных норманистов, с энтузиазмом откатившихся на позиции «ультранорманизма» Шлецера позапрошлого столетия («похороненного», по заключению прекрасного знатока историографии варяжского вопроса норманиста В. А. Мошина, в 1860–1870-х гг. С. А. Гедеоновым[8]), свести начало русской государственности и первые шаги Руси на исторической арене ко времени призвания Рюрика, произвольно «записанного» ими в скандинавы, есть глубоко принципиальная ошибка, дающая абсолютно ложное понимание как вызреванию этой государственности, так и последующего ее развития. Точно такой же ошибкой является их нежелание видеть проблему, суть которой заключается в том, что, как заметил в 1922 г. историк В. А. Пархоменко, «нужно пытаться искать разгадок древней Руси не только в судьбах городов — Киева и Новгорода — и не только в истории т. наз. Рюрикова дома. До-киевская и вне-киевская Русь ІХ-ХІ вв. — вот, думается, главная тема для новых изысканий по древнерусской истории»[9]. И как минимум две такие Руси, предшествовавшие Древнерусскому государству и, несомненно, тесно связанные с ним, локализуют многочисленные и разные по своей природе источники в южных пределах Восточной Европы — в Прикаспии и в Причерноморье.
Так, применительно к событиям IV в. готский историк VI в. Иордан ведет речь о причерноморском племени «росомонов» («народ рос»), которое подчинил король готов Германарих и два представителя которого — Сар и Аммий — ранили его мечом, что послужило одной из причин смерти короля. Росомонов чаще сближают, указывал в 1970–2003 гг. А. Г. Кузьмин, с роксоланами, тем самым признавая их ираноязычными (росомонов и роксолан отождествляли, надо сказать, М. В. Ломоносов и Г. Ф. Миллер). А звучащее в литературе мнение о германоязычии росомонов, добавлял историк, принять нельзя, т. к. их имена — Сунильда, Сар, Аммий — не являются германскими, и им находят венето-кельтские, иранские, фракийские параллели. В 2003 г. В. В. Эрлихман отметил, что имя «росомонов» «убедительно истолковано из норм осетинского языка как „русские (или „благородные“) мужи“. Иранские корни имеют и имена вождей росомонов — Сар и Аммий»[10] (археолог Д. А. Мачинский, не желая слышать подобных вольнодумств, демонстрирующих научную несостоятельность норманизма, в 2007 г. объявил росомонов «жителями балтийского побережья Скандинавии», потому как «полагаю, что rosomoni/rosomani IV в. являются формой передачи этносоциального термина, отражённого в шведских источниках с XIII-ХІV вв. в словах roþsmæn/rođsmæn «гребцы, мореплаватели»… Вероятно, росоманы были прибрежной группировкой свионов (свеев), наиболее тесно связанной с поездками на гребных судах, так ярко описанных ещё Тацитом»[11]).
Сирийский автор VI в. Захарий Ритор (Псевдо-Захарий) под 555 г. называет народ «рус» (hros), помещая его к северу от Кавказа[12]. В 1939 г. А. П. Дьяконов, говоря о полнейшей реальности существования народа hros, жившего, по его мнению, на северо-западе от Дона, подчеркнул, что это показание «необходимо учесть в изучении того сложного вопроса о происхождении „Руси“, который еще до сих пор запутывается различными теориями, связанными с установками норманизма в исследовании происхождения государства древней Руси». Вместе с тем ученый констатировал, что «имя „росиев“ или „русиев“ (russaye), которым позднейшие сирийцы ХІІ-ХІІI вв. называли „русских“, действительно, было известно сирийцам не только в VI в., но еще в IV в.», и в качестве примера указал на автора IV в. Ефрема Сирина, в толковании на книгу «Бытия» упомянувшего «росиев». В 1952 г. Н. В. Пигулевская пришла к выводу, что имя «рус» (hros) попало в «Церковную историю» Псевдо-Захария из армянской традиции. В 1953 г. Б. Д. Греков отмечал, что корень «рус», «рос» связан с роксоланами, с росомонами, с народом «рос» сирийского источника VI века. В 1957 г. польский историк Х. Ловмяньский увидел в известии Ритора первое подлинное упоминание о руси, не вызывающее, по его убеждению, «оговорок», и посчитал, что термин «русь» мог попасть к грекам от одного из иранских народов до IV века. По мнению археолога М. И. Артамонова, высказанному в 1962 г., «росы» Ритора — это или росомоны, или роксоланы, проживавшие «в лесостепной полосе среднего течения Днепра» и разгромленные в VII в. хазарами (славяне, заселившие их земли, унаследовали имя «Русь»)[13].
В 1982 г. Б. А. Рыбаков, соотнося известие Захария Ритора о народе «рос» с археологическим материалом, заключил, что его «географически область… должна соответствовать юго-восточной окраине антских племен, где древние венеты со времен Тацита смешивались с сарматами», и что к этому народу имеет отношение, вероятно, культура пальчатых фибул. Тремя годами позднее М. Ю. Брайчевский связал с «росами» Ритора (в сообщении которого «историки справедливо видят первое упоминание этнонима „Русь“-„Рос“ в его чистом виде») население Приазовья, принадлежавшее, «скорее всего, к сармато-аланскому этническому массиву» (тогда же ученый к «русским» названиям днепровских порогов привел убедительные параллели из осетинского (аланского) языка, подчеркнув при этом, что из германских языков нельзя объяснить ни одного из них). О. Н. Трубачев отмечал в 1997 г., что информация Ритора о народе «рос» «на Дону, в западной половине Предкавказья» «имеет под собой довольно реальную почву», а в 2003 г. А. Г. Кузьмин предположил, что автор говорит о росомонах северного побережья Черного моря.
К. А. Максимович в 2006 г. подытоживал: арменизированная форма hros «сирийского источника служит важным доводом в пользу того, что данный этноним действительно относился к народу, жившему в Предкавказье или в северном Причерноморье»[14] (и нисколько, конечно, неудивительно, что В. Я. Петрухин с 1985 г. уверяет, по причине его непреодолимости для норманской теории, о легендарности свидетельства Ритора[15]. И эта тенденциозность археолога обрела сторонников в лице историков И. Г. Коноваловой и Е. В. Пчелова, лингвиста Р. А. Агеевой[16]. Но еще А. П. Дьяконов, словно предвидя такие спекуляции вокруг hros Ритора, констатировал очевидное: «Собственные имена народов обычно не создаются фантазией даже в легендах, а скорее являются реальной точкой отправления для создания легенд». Недавно К. А. Максимович справедливо заметил, что к проблеме исторической реальности народа hros совершенно не имеет отношение их внешнее описание, «хотя в ученой литературе эти две проблемы — достоверности этнонима и достоверности этнографического описания — нередко путают», и «что сообщение сирийского источника не стоит особняком в исторической традиции», т. к. о русах применительно к VІ-VII вв. ведут речь восточные авторы ас-Са’алиби, Захир ад-дин Мар’аши, ат-Табари[17]).
Мухаммед Бал’ами в 963 г. составил на персидском языке сокращенную обработку многотомной «Истории пророков и царей» ат-Табари (838–923 гг.), доведенной до 912–913 годов. И в ней, в связи с событиями 643 г., от имени правителя Дербента Шахриара сказано при обращении к предводителю арабского войска Абдуррахману, подошедшему к городу: «Я нахожусь между двумя врагами, один — хазаре, а другой — русы, которые суть враги целому миру, в особенности же арабам, а воевать с ними, кроме здешних людей, никто не умеет. Вместо того, чтоб мы платили дань, будем воевать с русами и собственным оружием и будем их удерживать, чтоб они не вышли из своей страны. Считайте это нам данью и податью, чтоб мы ежегодно это давали». Такое предложение было принято арабами (русы затем упомянуты еще один раз в качестве тех, кто проникал, несмотря на все заслоны, в горные районы)[18]. А. П. Новосельцев в 1965 г. высказал мнение, что Бал’ами приведенное свидетельство взял из несохранившейся полной редакции ат-Табари. Отмечая, что применительно к VI в. ведут речь о русах арабский историк начала XI в. ас-Са’алиби и персидский историк второй половины XV в. Захир ад-дин Мар’а-ши (первый в рассказе о постройке Дербентской стены среди враждебных персам северных народов называет наряду с турками и хазарами русов, а второй помещает их где-то в районе Северного Кавказа), ученый пришел к выводу, что «очевидно, в основе сообщения ас-Са’алиби лежат реальные факты».
В конечном итоге Новосельцев резюмировал: «Возможно, что в рассказе о русах речь идет о каком-то народе аланской (иранской) группы, который связан и со славянами, известными в то время в Закавказье и Иране, и который вместе с гуннами, болгарами и хазарами тревожил во второй половине VI в. северо-западные границы Сасанидской державы». Вместе с тем он констатировал, что норманисты, а такой поступок также весьма логичен для них, «безоговорочно объявили сообщение о русах подложным»[19] (в 1999 г. И. Г. Коновалова, акцентируя внимание на время завершения работы Бал’ами: 963 г., когда еще была свежа, по ее словам, в Прикаспии память о разрушительных походах в этот регион русов в первой половине X в., т. е. в 912–913 и 943–944 гг., заключала: в ту эпоху «русы были самым могущественным народом Восточной Европы, поэтому упоминание их в числе опасных врагов арабов в VII в. могло только подчеркивать значение арабских завоеваний на Кавказе». Тот же тезис за ней повторил в 2010 г. Е. В. Пчелов[20]. Но если бы Бал’ами и думал актуализировать события трехсотлетней давности, то он бы наверняка ограничился одними хазарами, с самого начала появления арабов на Кавказе представлявшими для них опасность, а не стал бы выставлять русов, якобы прибывших из Киевской Руси и много лет назад отметившихся в истории Южного Прикаспия, «врагами целому миру»).
В 1870 г. А. Я. Гаркави, не берясь определить этнос руси ат-Табари, локализовал ее к западу от хазар около Черного моря. На нахождение русов рядом хазарами указывают европейский «Баварский географ» начала IX в.: «Кациры… Руссы», и восточное «Собрание историй», составленное в 1126 г. (согласно последнему, «Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое пришлось бы ему по душе, написал письмо Хазару и попросил у него часть его страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе» остров на территории Хазара). Ибн Са‘ид ал-Магриби (вторая половина XIII в.) подчеркивает, что в Азовском море «есть острова, населённые русами, и поэтому его также называют морем русов». Ад-Димашки (1256–1327 гг.) также говорит, что у русов в Азовском море «острова, которые они населяют, и боевые корабли». В пользу связи русов с Закавказьем и Прикаспием свидетельствует иудейский хронограф «Книга Иосиппон» (середина X в.): «русы живут по реке Кира (Кура. —
Действительно, на давнее и громкое звучание имени «Русь» в кавказском регионе, в связи с чем оно очень глубоко вошло в память живущих там народов, указывает тот факт, что в поэме «Искандер-наме», написанной около 1203 г., великий азербайджанский поэт Низами отвел значительную часть ее борьбе Александра Македонского, перенесенного во вторую половину I тыс. н. э., с русами, живущими по соседству с абхазами и выступившими против него в союзе с буртасами, аланами и хазарами (причем знаменитому полководцу лишь с огромным трудом, после тяжелых семикратных боев, удалось победить «воинственных», «смелых» и «стойких» русов, и он даже выражал сомнение в благоприятном для себя исходе: «Мне походы невмочь! Мне постыли они! /И в походе на Рус мои кончатся дни!»). Поэма Низами, говорил в 1835 г. В. В. Григорьев, «несмотря на множество вымыслов, заключает много исторического», и что, исходя из ее показаний, русы пришли из земли алан[22].
Большой объем информации о русах связан с Черным морем. Так, ряд восточных авторов — ал-Масуди, ал-Идриси и ад-Димашки — называет это море «Русским», а под «Русской рекой» подразумевает Дон с Северским Донцом. Как подчеркивает ал-Масуди (ум. 956), море Понт «есть Русское море; никто, кроме них (русов), не плавает по нем, и они живут на одном из его берегов. Они образуют великий народ, не покоряющийся ни царю, ни закону… Русы составляют многие народы, разделяющиеся на разрозненные племена» (востоковед Т. М. Калинина русов ал-Масуди сейчас однозначно преподносит в качестве норманнов, хотя в 1978 г. констатировала, что «восточные источники сами по себе давали слишком мало сведений и слишком односторонние данные, чтобы по их материалам можно было решить вопрос об этнической принадлежности русов»). «Русским морем» именует Черное море ряд французских, немецких и еврейских памятники XII–XIIІ вв. (и точно так его называет, что характерно, и наша древнейшая летопись ПВЛ: «А Днепр втечетъ в Понетьское море жерелом, еже море словеть Руское…»). По справедливым словам А. Г. Кузьмина, «поистине международное признание Черного моря „русским“ — важное свидетельство в пользу существования Причерноморской Руси»[23].
В пользу существования Причерноморской Руси имеются еще более важные свидетельства. В византийском «Житии святого Стефана Сурожского» (ум. 787), составленном в первой половине IX в., речь идет о нападении в конце VIII или самом начале IX в. на Сурож (Судак) в Крыму «рати великой русской» во главе с князем Бравлином (по мнению крупнейшего византиниста XIX в. и норманиста В. Г. Васильевского, «рассказ о нашествии русской рати на Сурож заключает в себе подлинную историческую основу…», но сегодня норманист Е. В. Пчелов в своем «жэзээловском» романе о Рюрике-норманне уверяет, что известие о русах в «Житии Стефана Сурожского» «носит откровенно легендарный характер», и норманист А. В. Назаренко выносит этот памятник «за скобки… ввиду источниковедческой шаткости его известия»). В «Житии святого Георгия Амастридского», написанном современником последнего Игнатием Диаконом, констатируется, применительно к первой половине IX в., широкая известность руси на берегах Черного моря: «Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия» (по А. Г. Кузьмину и К. А. Максимовичу, русы в житии выступают как жители Крыма). Васильевский, датируя амастридский поход, ударивший уже по коренным землям Византии, временем около 842 г., отметил, что «имя Руси уже в это время не только было известным, но и общераспространенным, по крайней мере, на южном побережье Черного моря».
Г. В. Вернадский полагал, что поход на Амастриду мог состояться в 840 году. А. Н. Сахаров поход и последующие затем переговоры между русью и византийцами относит к промежутку между началом 830 гг. и 838–839 гг., когда русские послы прибыли вначале в Византию, а затем в Ингельгейм, где предстали перед франкским императором Людовиком I Благочестивым (Пчелов и в данном случае непреклонен, видя, как рушится норманизм со своей мифической шведской «русью» от 862 г., что «однозначно признать реальность нападения русов на Амастриду в 820–830-х годах не кажется возможным»)[24]. Ученые давно говорят о связи похода русов на Амастриду с сообщением Вертинских аннал о прибытии в 839 г. к Людовику I Благочестивому послов византийского императора Феофила, с которыми были люди, утверждавшие, «что они, то есть народ их, называется Рос (Rhos)» и что они были направлены их «королем», именуемым «хаканом (chacanus)», к Феофилу «ради дружбы»[25]. Но поиску этой дружбы предшествовало нападение русов на Амастриду близко к 839 г., как можно предположить, в 836–838 гг. (причем титул «хакан» опять же указывает, заостряли внимание С. А. Гедеонов и Г. В. Вернадский, «на соседство хазар»[26]).
Однако особое внимание исследователей привлекают две речи-беседы константинопольского патриарха Фотия, в которых повествуется о неожиданном нападении («невыносимой молнии», не давшей «времени молве возвестить о нем, дабы можно было придумать что-нибудь для безопасности…») 18 июня 860 г. русов уже на саму столицу Византии, по одним данным, на 200 судах, по другим — на 360, на которых находилось порядка 8–14 тысяч воинов (по этим цифрам хорошо видно, что такое грандиозное предприятие было под силу лишь мощному государственному образованию). Причем патриарх, очевидец нашествия, также отмечает факт давнего знакомства своих соотечественников с русами: «Те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозною, подняли оружие против самой державы их…», «народ неименитый, народ несчитаемый [ни за что], народ, поставляемый наравне с рабами… незначительный, но получивший значение, уничиженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства…» (норманист Е. В. Пчелов утверждает, все также желая вычеркнуть черноморскую русь из науки, что до этого события византийцы русов «толком не знали…». «Совершенно напротив, — справедливо возражает таким скептикам норманист А. В. Назаренко, — к 860 г. русь была уже известна византийским властям как достаточно обширное политическое образование, в которое входили разные народы; более того, она выступала, похоже, и как источник военной угрозы (в представлении патриарха Фотия, она до тех пор не нападала на Константинополь из страха перед славой „ромеев“), но не „бралась в расчёт“ из-за своей бесславности, „неименитости“»)[27].
Событие июня 860 г. настолько потрясло византийцев («город едва… не был поднят на копье», — говорит Фотий, и свое спасение греки приписывали заступничеству лишь небесным силам — самой Богородицы), что, отмечал в 1980 г. А. Н. Сахаров, «на протяжении почти пяти веков неизменно становилось сюжетом греческих хроник, переписки, религиозных песнопений, благодарственных слов, проповедей, официальных циркуляров, речей». В конечном итоге после недельной осады был заключен договор «мира и любви», заложивший основы последующих русско-византийских отношений. В 2010 г. ученый подчеркнул, что беспрецедентное по своим масштабам нападение Руси 18 июня 860 г. на Константинополь, тщательно подготовленное и блестяще осуществленное, буквально потрясло тогдашний мир, что «само это военное предприятие, сбор большого войска, оснащение флота требовало длительного и масштабного государственного обеспечения. Это могло сделать уже сложившаяся и успешно функционировавшая государственная система, которая впервые попробовала свои внешнеполитические мускулы уже ранее, во время ударов по крымским и малоазиатским владениям Византии» (отраженных в житиях святых Стефана Сурожского и Георгия Амастридского), и что в 860 г. государство Русь, которое исследователь связывает с Поднепровьем, «оповестило о своем государственном рождении остальной мир»[28].
Правомерность вывода Сахарова подтверждают слова одного из составителей ПВЛ, именно нападение русов на Константинополь сделавшего точкой отсчета русской истории (а за ним эти слова на протяжении столетий повторяли другие летописцы): 856 г. «…Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руская земля. О сем бо уведахом, яко при семь цари приходиша русь на Царьгород, якоже пишется в летописаньи гречьстемь. Тем же отселе почнем и числа положим» (рассказ об этом походе читается в ПВЛ под 866 г., куда он попал из византийской Хроники Георгия Амартола, и связан летописцем с именами Дира и Аскольда)[29].
Патриарху Фотию также принадлежит «Окружное послание» 867 г., в котором он, напомнив о «дерзости» русов, осмелившихся напасть в 860 г. на Константинополь, сообщает о последующем их крещении и утверждении у них епархии: «Народ, столь часто многими превозносимый и превосходящий все другие народы своей жестокостью и кровожадностью, т. е. россы, которые, покорив окрестные народы, возгордились и, имея о себе весьма высокое мнение, подняли оружие на Римскую державу, теперь и сами переложили нечестивое языческое суеверие на чистую и непорочную христианскую веру и, приняв епископа и пастыря, ведут себя как преданные сыны и друзья, хотя незадолго перед этим тревожили нас своими разбоями и учинили великое злодеяние». Принятие русами епископа прямо указывает на крещение именно народа, а не дружины воинов. И русская епархия — Росия — присутствует во всех церковных уставах византийских императоров, по крайней мере, с 879 г., занимая 61 место в перечне метрополий, подчиненных константинопольскому патриарху (в списках времени императора Константина Багрянородного (913–959) она составляла 60-ю митрополию).
Вероятно, епархия эта находилась в городе Росия, отождествляемом с Боспором, расположенном в районе нынешней Керчи, и просуществовала она до XII в. (арабский географ XII в. ал-Идриси отмечает, что Дон «течет до города Матраха (Тмутаракани. —
По мере развития исторических знаний в Западной Европе шло весьма интенсивное издание источников. В 1602 г. историк церкви кардинал Ц. Бароний ввел в научный оборот «Окружную грамоту» Фотия[32] (и с тех пор она неоднократно перепечатывалась). В 1711 г. Г. В. Лейбниц, проявлявший большой интерес к русской истории, подчеркнул, что в IX в. «приобрели известность русские, вероятно, древние роксоланы, которые были так могущественны, что даже осаждали Константинополь»[33]. В 1736 г. в Петербурге была опубликована статья Г. 3. Байера о первом нападении «киевских русов» на Константинополь в 860 г., и данный сюжет он вновь затронул в 1741 г., отметив при этом, что «россы приняли свое название не от скандинавов»[34]. Затем В. Н. Татищев констатировал, что «у грек имя русь, или рось, задолго до Рюрика знаемо было…»[35]. М. В. Ломоносов в замечаниях на речь-«диссертацию» Г. Ф. Миллера, написанных осенью 1749 г., объяснял ему, ссылаясь на статью Байера 1741 г., что «в девятом, на том же месте, где прежде полагали роксолан, учинился весьма славен народ русский, который и росс назывался. Фотий, патриарх цареградский, в окружном своем послании пишет о походе киевлян к Царюграду: „Руссы бесчисленных народов себе покорили и, ради того возносясь, против Римской империи восстали“. Толиких дел и с толь великою славою в краткое время учинить было невозможно. Следовательно, российский народ был за многое время до Рурика»[36]. В ходе той же дискуссии по речи Миллера Н. И. Попов указывал, отрицая существование в Скандинавии народа русь, на проживание варягов-россов у Херсонеса Таврического[37].
В 1768 г. и А. Л. Шлецер абсолютно был уверен в факте существования южной руси (тогда он еще не был ни стопроцентным норманистом, ни тем более отцом «ультранорманизма», и потому во многом рассуждал о русской истории самостоятельно и в сообразности с источниками. Но все изменится в корне, как ученый попадет, после работы Ю. Тунмана 1774 г., под полное влияние шведских авторов, создавших норманскую теорию и энергично ее проводивших, начиная с эпохи Смутного времени). И эту русь Шлецер представлял могущественным народом, «который подчинил себе, как говорит Фотий, бесчисленное множество других народов», и который населял «сегодняшнюю Крымскую Татарию». Подчеркивая, что «Нестор четко отличает руссов от шведов» и что понтийские русы «имели свой собственный язык, бесценные следы которого дошли до нас благодаря императору Константину», историк, с одной стороны, отрицал их связь со славянами, готами и роксоланами, с другой, сближал с куманами, хазарами, болгарами, аланами, лезгинами (при этом поясняя, что греки называли русских «скифами, таврами, тавроскифами»)[38].
Однако в «Несторе» 1802 г. Шлецер, хотя и продолжал говорить, ибо все же не мог, в отличии от сегодняшних приверженцев его «ультранорманизма», игнорировать четкие показания ПВЛ, что «Нестор ясно отличает русских от шведов», постарался привести летопись в соответствие с норманской теорией, для чего изобрел «особый род» скандинавов — русов, родом из Швеции. А ставшую помехой его концепции русь, имя которой гремело в черноморском регионе задолго до призвания варягов, категорически вычеркнул из русской истории и отнес к «неизвестной орде варваров», неизвестно откуда пришедшей и затем неизвестно куда канувшей. Потому как
Но, как прямо не согласился с ним Н. М. Карамзин, касаясь свидетельства Фотия, «где истина сама собою представляется глазами историка, там нет нужды прибегать к странным гипотезам… Народы не падают с неба, и не скрываются в землю, как мертвецы по сказкам суеверия» (само же нападение на Константинополь историк связал с «витязями Севера», с норманнами Аскольдом и Диром, отнеся его к 866 году. О россах-норманнах Фотия будут активно вести речь в 1840-х гг. известные норманисты И. Ф. Круг и А. А. Куник[40]. И эта идея благополучно дожила до наших дней. Так, Л. С. Клейн ясно видит в событиях июня 860 г. «обычный грабительский набег норманнов», а Е. В. Пчелов норманство напавших на Константинополь выводит из слов «Венецианской хроники» Иоанна Дьякона рубежа Х-ХІ вв.: «В это время народ норманнов на трехстах шестидесяти кораблях осмелился приблизиться к городу Константинополю»[41]. Однако термин «норманны» итальянца Дьякона, коснувшегося событий 860 г. полтора века спустя после Фотия, у которого — прямого свидетеля нападения русов на «царя городов царственных» и их последующего крещения — данный термин отсутствует, и он называет русов «скифским», «северной (гиперборейской) грозой», народом, вышедшим «от страны северной»[42], и который уже, несомненно, слышал о кровавых «подвигах» в Западной Европе именно скандинавских норманнов, лишен этнического содержания и выполняет роль географического указателя: «люди, живущие севернее», или, как это звучит в устах грека Фотия, «северная гроза», народ «от страны северной».
Сказанное подтверждает информация кремонского епископа и также итальянца Лиудпранда (ум. 971/2), во-первых, отнесшего к «норманнам» сразу несколько восточноевропейских народов: Константинополь «расположен среди самых диких народов. Ведь на севере его соседями являются венгры, печенеги, хазары, русы, которых мы зовем другим именем, т. е. нордманнами…», т. е. зовем всех перечисленных. Во-вторых, полно разъяснившего суть этого «норманства» на примере руси, напавшей в 941 г. на Константинополь: «В северных краях есть некий народ, который греки по его внешнему виду называют Poυσιoϛ, русиями (т. е. „красными“, „рыжими“. —
В 1808 и 1814 гг. профессор Дерптского университета Г. Эверс, по сути, заново открыл южную Русь, существовавшую намного ранее прихода как Рюрика в северо-западные земли Восточной Европы, так и варягов в Киев, убедительно показав, полемизируя со своим учителем Шлецером, что «Нестор был совершенно прав, включив сведения византийских писателей о первом появлении русов в свой труд…» (а именно его доводы заставили Карамзина отвергнуть вывод Шлецера о небытии понтийской руси). В последней Эверс видел хазар, от которых русские приняли свое имя. Причем он весьма здраво заметил, что «естественнее искать руссов при Русском море (Черном. —
Аргументы Эверса, свидетельствующие в пользу «пребывания руси на Черноморьи до 862-го года», действительно были настолько весомыми, что их приняли и некоторые весьма крупные норманисты, но интерпретируя восточные и византийские источники, понятно, в угодном себе смысле. Так, в 1821 г. (русский перевод статьи был опубликован в 1823 г.) немецкий ориенталист И. С. Фатер отстаивал идею существования Черноморской Руси, ибо, по его словам, «столь очевидно бытие росов» на юге, и понимал под ними остатки готов, проживавших по северным берегам Черного моря, среди которых разместились значительные колонии варягов-норманнов, ставших прозываться русью (при этом он напомнил, что Эверсу «принадлежит честь» обращения на нее внимания). В 1837 г. Н. А. Иванов указывал, что руссы, в которых он также видел готов, обитали по берегам Азовского и Черного морей до Кавказских гор с древности и «были коренные жители княжества Тмутараканского».
Словацкий ученый П. И. Шафарик в том же 1837 г. говорил о вероятности весьма давнего проживания варяго-русов «на берегу Черного моря и в Тавриде», но при этом не зная, «кто были эти понтийские русы: товарищи Аскольда, или же появившиеся еще прежде здесь». В 1851 г. С. М. Соловьев, подытоживал, что «название „русь“ гораздо более распространено на юге, чем на севере, и что, по всей вероятности, русь на берегах Черного моря была известна прежде половины IX века, прежде прибытия Рюрика с братьями». Принимая во внимание свидетельство византийского «Жития святого Стефана Сурожского», историк отмечал, что «даже прежде Аскольдова похода, обыкновенно относимого к 866 году, мы встречаем» информацию «о нападении руси на греческие обители и о принятии христианства некоторыми из русских вождей» (не находя тому объяснения с позиций норманской теории и пытаясь ее спасти, ученый высказал мысль об отсутствии этнического содержания в термине «русь», полагая, что он, как и имя «варягов» на западе, являлся общим названием дружин на востоке, «означая, как видно, людей-мореплавателей, приходящих на кораблях, морем, входящих по рекам внутрь стран, живущих по берегам морским»)[47].
С начала 1870-х гг. Д. И. Иловайский, отмечая, что «хвастливые скандинавские саги» представляют русь «великим и туземным народом, а Русское государство настолько древним, что о его начале они ровно ничего не знают», и что русь была восточнославянским племенем, изначально проживавшим в Среднем Поднепровье и известном под именем поляне-русь, роксолане, россалане, вел речь о существовании в первой половине IX в. как Днепровско-Русского княжества, так и Азовско-Черноморской Руси на Таманском полуострове (а ее преемником считал Тмутараканское княжество). И с Азовско-Черноморской Русью он связывал византийские свидетельства о нападении руси на Константинополь в IX в., о крещении руси в 860-х гг., о русской митрополии того же столетия, «русские письмена» и «русина», встреченные святым Кириллом в Корсуне в 860–861 гг., сообщения арабов о походах руси на Каспийское море в 913 и 944 гг.[48]
В 1880 г. Е. Е. Голубинский рассуждал о русах азовско-таврических или азовско-крымских, не имевших «никакого отношения к нашим киевским», и подчеркивал, имея в виду название Черного моря Русским, что нет примеров, «чтобы море получало имя от народа, не жившего на нем, а только по нем ходившего» (под русами он понимал норманнов, в первой половине IX в. поселившихся в Причерноморье — «в Тавриде и над нею при устье Дона» — и слившихся с остатками готов). В. Г. Васильевский, проанализировав жития святых Стефана Сурожского и Георгия Амастридского, сделал вывод о несомненном знакомстве византийцев с русами до 842 года. При этом он отождествил причерноморскую русь с тавроскифами, а тех с готами, готаланами и валанготами, проживавшими в Крыму. Варяги-норманны, позднее придя в этот район, перемешались с готами и приняли их язык как церковный (историк, надо отдать ему должное, не скрывал, что готская теория «при современном положении вопроса… была бы во многих отношениях пригоднее норманно-скандинавской»)[49].
А. А. Шахматов в 1904 г. отмечал, что «византийцы знали русь и в первой половине IX столетия… Многочисленные данные, среди которых выдвигаются между прочим и Амастридская и Сурожская легенды… решительно противоречат рассказу о прибытии руси, в середине IX столетия, с севера, из Новгорода; имеется ряд указаний на давнее местопребывание руси именно на юге, и в числе их не последнее место занимает то обстоятельство, что под Русью долгое время разумелась именно юго-западная Россия и что Черное море издавна именовалось Русским» (исследователь, попав в 1914 г. под влияние теории шведского археолога Т. Ю. Арне о массовой норманской колонизации Руси, больше не будет поднимать вопрос о южной руси, которую перестанет видеть за, по его выражению, «несметными полчищами» скандинавов, со стороны называемых «русью»). В 1911 г. Л. В. Падалко, выводя имя «русь» от рокс-алан, т. е. белых (господствующих) алан, отнес возникновение Черноморско-Азовской Руси ко времени значительно раньше второй четверти IX века. В 1913 г. В. А. Пархоменко предположил, что Русь эта существовала в начале указанного столетия. В 1943 г. Г. В. Вернадский заключил, что название «русь» («рось»), бытовавшее в Южной Руси, по крайней мере, с IV в., изначально принадлежало одному из наиболее значительных «аланских кланов» — светлым асам (рухс-асам), или роксоланам, и связывал с ними народ hros Захария Ритора и росомонов Иордана (по его мнению, «изначально
В советской и современной науке о южной руси вели и ведут речь многие ученые, причем также независимо от того, отвергают они норманскую теорию или нет. Так, в 1970 г. археолог Д. Т. Березовец установил, что восточные авторы под «русами» понимали алан района Северского Донца и его притоков, Нижнего Дона, Приазовья, носителей весьма развитой салтовской культуры, заключив при этом, что «Днепровская Русь получила свое наименование от народа рус, рос, который имел самое непосредственное отношение к салтовской культуре». Согласно изысканиям ираниста В. И. Абаева 1973 г., этноним «русь» соответствует иранской основе
Лингвист О. Н. Трубачев, подчеркивая в 1977–1997 гг., что ведет «наименование Руси из Северного Причерноморья» и что в ономастике Приазовья и Крыма «испокон веков наличествуют названия с корнем
Существование Салтовской и Причерноморской Русий (а также Аланской Руси в Прибалтике, созданной в IX в. русами-аланами после их переселения с Дона из пределов разгромленного хазарами и венграми Росского каганата) детально обосновал в 1969 и 1998–2003 гг. А. Г. Кузьмин. В 1998–1999 и 2002–2003 гг. археолог В. В. Седов, связывая Русский каганат с носителями славянской волынцевской культуры конца VII–VIII вв. на левобережье Днепра (а также «следующих за ней ромейской и борщевской» и «идентичных им древностей Окского бассейна») и считая причиной его гибели либо Хазарский каганат, либо овладение Олегом Киева в 882 г., этноним «русь» возводил или, по Абаеву, к древнеиранской основе
В 2002 г. Е. С. Галкина показала существование военно-торгового Русского каганата, отождествив его с салтово-маяцкой археологической культурой (верховья Северского Донца, Оскола, среднее и частично верхнее течение Дона), погибшего под натиском кочевников во второй четверти IX в. и передавшего свое имя «Русь» Киевской Руси. В 2004–2006 гг. Я. Л. Радомский продемонстрировал реальное бытие во второй половине V — конце X в. в Северо-Восточном Причерноморье и в восточной части Крыма Черноморской Руси и отметил ее смешанную руго-роксоланскую этническую основу (в которую позже влились асы). В 2004 и 2013 гг. украинский ученый П. П. Толочко, поддерживая концепцию Седова, подчеркнул, что «название „Русь“, ставшее впоследствии политонимом и этнонимом для всех восточных славян, имеет южное происхождение. Его бытование засвидетельствовано со времен проживания здесь ираноязычных сарматских племен». О Причерноморской Руси времени VI–VII вв. говорил в 2006 г. лингвист К. А. Максимович. О Руси Прикаспийской и Руси Причерноморской (Приазовской), как о реальных политических образованиях, ведет речь и автор настоящих строк[53] (о «прото-Руси» или Русском каганате на Среднем Днепре начал рассуждать в 2012 г. и А. В. Назаренко. Но в русле прошлых идей, в том числе двух волн миграций скандинавов на Русь, утверждал, никак все это не объясняя, что в нем организующую роль играли какие-то скандинавы, но почему-то говорившие по-славянски и пользовавшиеся «славяноязычным самоназванием» русь, и что данный каганат, существовавший уже в 830-х гг., «исчез с политической карты… на рубеже ІХ-Х вв. вследствие появления на юге Восточной Европы скандинавских находников совсем другого типа…». После чего поставил, а до него так делали многие, да еще много раз будут делать, «крест на некогда популярных рассуждениях о некой азово-причерноморской Руси IX в.»[54]).
Языком общения южной руси — Руси Прикаспийской и Руси Причерноморской (летописной Тмутаракани) — был славянский язык. Это хорошо видно из сообщения Ибн Хордадбеха, начальника почт провинции ал-Джибал (Северо-Западный Иран), которая соединялась с должностью политического агента и начальника полиции, констатировавшего не позже 40-х гг. IX в., что русские купцы представляют собой «вид славян» («одну из разновидностей славян») и привозят товары в Багдад, где их переводчиками «являются славянские слуги-евнухи». Как посчитал в таком случае даже норманист А. Н. Кирпичников, «языком русов был скорее всего славянский…»[55] (А. И. Гаркави отмечал, что Ибн Хордадбех имел доступ к государственным архивам и что он писал о восточных славянах и русах «по личному наблюдению или лично добытым известиям…». Сегодня А. В. Назаренко, «омолаживая» на несколько десятилетий время свидетельства данного автора, дабы отнести его ко времени не ранее 870 г., т. е. после 862 г., года призвания, по его убеждению, шведских «руотсов», подчеркнул, что он «сталкивался с „русскими“ купцами в Багдаде или своем родном Табаристане…» и что обладал «незаурядной» осведомленностью)[56].
Ибн ал-Факих (конец IX — начало X в.) дает параллельный вариант чтения известия Ибн Хордадбеха, но именует купцов «славянскими». Ибн Хордадбех, к сообщению которого, заключал А. П. Новосельцев, надлежит «относиться с доверием», и Ибн ал-Факих «пользовались каким-то общим, нам не известным источником», относящимся, как можно сделать вывод, к началу IX или даже к концу VIII в. (однако Е. В. Пчелов утверждает, не утруждая ни себя, ни читателя доказательствами, что в описаниях арабских авторов «русы имеют совершенно определенные скандинавские черты»)[57]. Ал-Истахри в 930–933 гг., основываясь на труде ал-Балхи, написанном около 920–921 гг., вслед за ним констатировал, опять же отмечая связь русов со славянами: «Русы. Их три группы. Одна группа их ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, называемом Куйаба… И самая отдаленная из них группа, называемая ас-Славийя, и (третья) группа их, называемая ал-Арсанийа…». Его продолжатель Ибн Хаукаль в 969 г. посетил юг Каспия, где записал рассказ о разгроме Хазарин русами, подчеркнув при этом, что «самая высшая (главная)» группа русов — это «ас-Славийа». Сведения о трех группах русов восходят, отмечается в науке, ко второй половине IX в.[58] (в целом же, конечно, очень трудно сказать что-либо конкретное по поводу русов восточных авторов. Как заметил А. Г. Кузьмин, так они «в разных местах и в различные периоды называли не одно и то же население. На каком-то этапе это имя покрывало выразительную салтовскую культуру Подонья и Приазовья»[59]).
В «Житии святого Кирилла», созданном в 869–885 гг. в Подунавье, рассказывается, как Кирилл в Крыму (в Корсуне) в 861 г. приобрел «Евангелие» и «Псалтырь», написанные «русскими письменами» (речь идет о глаголице, одной из славянских азбук), которые помог ему понять местный житель, говорящий «на том же языке» (что указывает на присутствии там русов-христиан уже в середине IX в., т. е. ранее, обращает внимание А. Е. Кузьмин, возникновения Тмутараканской епархии при патриархе Фотию)[60]. А Кирилл и русин смогли понять друг друга потому, что говорили на славянском языке, который первый из них знал по факту, как выразился С. А. Гедеонов, рождения «в полуславянской Селуни»[61] (но норманисты, борясь с южной русью, противоречащей их шведскому взгляду на начало Руси, уверяют, как это делает, например, Е. В. Пчелов, что «слово „руские“ на самом деле представляет собой ошибку, а речь идет о „сурских“, то есть сирийских письменах…. Таким образом, по наиболее распространенной версии, Кирилл в Херсонесе познакомился с сирийским языком и сирийской письменностью, а не некой „русской“»[62]. Убеждают, «поправляя» источники по своему усмотрению, но не ведают того, что «в те времена сирийской общины в Крыму не было, а автор Жития говорит только о народах, проживавших в Крыму»[63]). Остаток южной славяноязычной руси, по всей видимости, зафиксировал побывавший в России в 1517 и 1526 гг. С. Герберштейн, говоря о «черкесах-пятигорцах… у Понта», которые, как это ему объяснили русские, «христиане… согласны с греками в вере и обрядах и совершают богослужение на славянском языке, который у них в употреблении», и которые «крайне дерзкие морские разбойники, ибо по рекам, стекающим с гор, они спускаются на судах в море и грабят всех, кого могут, в особенности плывущих из Каффы в Константинополь»[64].
С масштабными действиями в 860 г. черноморской руси, потрясшими мощную Византийскую империю, связаны события 862 г.: приход из Балтийского Поморья в Северо-Западные земли Восточной Европы варягов и варяжской руси, во главе которых стояли братья Рюрик, Трувор и Синеус. Причем, как подчеркивает в той же ПВЛ, но другой уже летописец, проводя иной взгляд на начало Руси, чем тот, который высказан под 856 г.: «И от тех варяг прозвася Руская земля»[65]. В отношении этнической принадлежности этих пришельцев на Русь, представители которых через двадцать лет, в 882 г., в лице Олега Вещего объединили Северную Русь и Южную Русь, являвшиеся полноценными государствами, в один государственный организм, чаще всего условно именуемый в науке Киевской Русью, высказано большое число мнений — они либо норманны, либо славяне, либо финны, либо литовцы, либо венгры, либо хазары, либо готы, либо грузины, либо иранцы, либо кельты, либо евреи[66]…
Такой разброс мнений объясняется тем, что сводчики ПВЛ, трудившиеся над нею со второй половины X до начала XII в., не касались проблемы этноса и родины варяжской руси, самым деятельным образом участвовавшей с середины IX столетия в жизни восточных славян. Для них этой проблемы просто не существовало, т. к. они, пояснял И. Е. Забелин, хорошо знали, о ком вели речь, поэтому не считали надобным входить в подробности, в свое время всем известные[67], и в первую очередь, конечно, тем, кому был адресован их труд. Вместе с тем летопись, хотя нигде прямо не говорит ни о родине варяжской руси (варягов), ни о ее языке, в то же время дает исчерпывающую информацию по этим вопросам. В ее недатированной части граница расселения варягов на западе (а также на востоке) локализуется довольно четко: они сидят, пояснял летописец конца X в.[68], по Варяжскому (Балтийскому) морю «ко въстоку до предела Симова, по томуже морю седять к западу до земле Агнянски и до Волошьски». М. П. Погодин в свое время установил, что летописец начинал «Симов предел» с Волжской Болгарии, а не с южных берегов Каспийского моря, как это обычно утверждалось в нашей науке под влиянием византийских хроник (т. е. варяги на территории от Балтики до «Симова предела», констатировал А. Г. Кузьмин, — это «города и земли, занятые в свое время мужами Рюрика»)[69]. Далее Кузьмин подчеркивал, что «Волошской землей» со Средневековья западные славяне именовали «Северную Италию, и это название естественно распространялось на возникшую в 962 году Священную Римскую империю», простиравшуюся от Рима до Ютландии[70] и граничившую там с южнобалтийскими славянами.
И другой летописный ориентир — «земля Агнянска» — также указывает на Ютландский полуостров, на что в 1836–1876 гг. акцентировали внимание антинорманисты Ю. И. Венелин, С. А. Бурачек, Н. В. Савельев-Ростиславич, И. Е. Забелин[71] (но и сегодня норманисты, например, археологи В. Я. Петрухин и Д. А. Мачинский, плохо все же знакомые с летописью, и потому не всегда понимающие, о чем ведут речь оппоненты-историки, продолжают представлять «землю Агнянски» в качестве Англии, упорно не желая видеть того, что в ПВЛ собственно Англия именуется «Вротанией», «Вретанией», т. е. Британией[72]). А в юго-восточной части названного полуострова обитали до своего переселения в середине V в. в Британию англо-саксы, отсюда и «земля Агнянска» летописи, сохранившаяся в названии нынешней провинция Angeln земли Шлезвиг-Голштейн ФРГ. И на Балтике очень долго датчане ассоциировались с англо-саксами: даже во времена английского короля Эдуарда Исповедника (1042–1066) названия «англы» и «даны», отмечал в 1907 г. И. Н. Сугорский, смешивались, считались чуть ли не тождественными, а мифологическими родоначальниками датчан являются Дан и Ангул[73].
Еще антинорманист И. Н. Болтин, следует заметить, сказал в 1790-х гг., что «англяне», присутствующие в летописном перечне «варяжских» народов («сице бо тии звахуся варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гьте, тако и си»), «занимали те места, где ныне герцогство Шлезвикское, Стормаргия, Вагрия и некоторую часть от герцогства Мекленбургскаго и Лавенбургскаго: и по ныне в герцогстве Шлезвикском одна небольшая область… называется Англен или Ангелен». Но, как он посчитал в конечном итоге, летописец говорит не об этих англах, «а о живших в Швеции, в Смаландии и в Скании…». Показательно, что норманист В. Томсен, в 1870-х гг. рассуждая над «землей Агнянской» ПВЛ, также выразил сомнение в привязке ее к Англии и задавался вопросом: «англичане или англы в Шлезвиге?»[74].
С англо-саксами («землей Агнянской») на востоке соседили «варины», «вары», «вагры», населявшие Вагрию. Именно они, как это доказано А. Г. Кузьминым, и были собственно варягами (фиксируя наличие в индоевропейских языках основного обозначения воды словом «вар», историк пояснил, что «романо-кельтскому суффиксу „ин“ в этнонимах в германских языках часто соответствует „инг“, переходящий у западных славян в „анг“ и у восточных в „яг“. „Варяги“, следовательно, значит „поморяне“»[75]). Затем варягами стали называть на Руси всю совокупность славянских и славяноязычных народов, проживавших на южном побережье Балтики от польского Поморья до Вагрии включительно, а еще позднее — многих из западноевропейцев. В пределы все той же Южной Балтики вел и путь «по Двине в Варяги (в „землю Варягов“. —
Полная ясность обстоит в ПВЛ с языком варягов. Летопись, рассказывая об основании ими в Северо-Западной Руси городов, носящих, на чем справедливо заостряет внимание Кузьмин[78], славянские названия — Новгород, Изборск, Белоозеро (последний вообще расположен на неславянской территории, в землях угро-финского племени веси, куда еще не проникли славяне), тем самым говорит, что языком их общения был именно славянский язык (что также указывает на южный берег Балтийского моря, где проживали славянские и славяноязычные народы, создавшие высокоразвитую цивилизацию, которая приводила в восторг их соседей германцев). Сами же названия поселений, тем более на чужой земле, напрямую связаны с языком своих основателей и призваны навечно как утвердить (освятить) их права на претендуемую территорию, так и оградить эти права от любых посягательств. В связи с чем наименованию своих местожительств народы придавали огромное значение, и с этого сакрального действия начиналась жизнь нового поселения. Так, например, древние римляне для организации колоний на завоеванных итальянских землях создавали комиссии, которые прежде всего давали им имя.
Весьма показательны в данном плане, с одной стороны, финикийский Карфаген, что означает «Новый город», в Северной Африке, претендовавший на роль ее столицы, Новый Карфаген (сегодняшняя Картахена), как символ принадлежности Карфагену Пиреней, за которые он вел ожесточенную борьбу с Римом, греческие названия многих городов Южной Италии, в том числе Неаполь (опять же «Новгород»), прямо сигнализирующие о языке своих первопоселенцев. С другой, названия первых колоний в Северной Америке: Новые Нидерланды, Новая Швеция, Новая Франция, Новая Англия[79], и вместе с тем названия многих городов на территории США и Канады, по которым можно безошибочно определить не только из какой страны, но даже из какой конкретно ее местности прибыли переселенцы в «Новый Свет».
На славяноязычие варягов указывает и Варангер-фьорд — Бухта варангов, Варяжский залив в Баренцевом море. И указывает потому, что название Варангер-фьорд на языке местных лопарей (саамов) звучит как Варьяг-вуода, т. е. «лопари, как следует из этого названия, — отмечал Кузьмин, — познакомились с ним от славяноязычного населения», ибо знают его «в славянской, а не скандинавской огласовке»[80] (важно подчеркнуть, что Варангер-фьорд соседил с Мурманским, т. е. Норманским берегом. А такое противопоставление Варяжского залива и Норманского берега не только весьма показательно, но оно еще абсолютно аналогично противопоставлению варяжской руси и норманских народов в вышеприведенном летописном перечне «варяжских» народов). Славянский язык варягов (варангов) зафиксирован и византийскими источниками. В. Г. Васильевский, рассмотрев все сведения о пребывании варягов в Византии, установил, что, во-первых, термин «варанги» был связан с русско-славянским военным корпусом, присланным Владимиром Святославичем в 988 г. по просьбе византийского императора, во-вторых, данные источники отождествляют «варангов» и «русь», говорящих на славянском языке, и отличают их от норманнов (т. е. также противопоставляют), которые стали приходить в Империю и вступать в дружину варангов (варягов) в конце 1020-х гг.[81]
Комментатор Сказания о славянской грамоте, привлеченного киевским летописцем в конце X в.[82] и помещенного в ПВЛ под 6406 г., словами, что «словеньскый язык и рускый одно есть…», «настойчиво подчеркивает славянское происхождение руси…»[83]. В НПЛ младшего извода под 854 г. читается, что «новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска», т. е. «от рода варяжьска» происходит, как отмечает А. Н. Сахаров, «не верхушка, не дружина, а именно „людье“ — все новгородское население родственно варягам-руси»[84]. По мнению И. Е. Забелина и А. Г. Кузьмина, новгородцы, относя себя к потомкам варягов Рюрика, считали их славяноязычными[85]. Фраза, что «новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска», дана новгородским летописцем применительно к своему времени («до днешняго дни»), что указывает на начало XII, либо на вторую четверть XIII в.[86] И здесь, конечно, нет и речи о том, что, как уверяют норманисты, новгородцы «от рода шведского», якобы являясь потомками «засадного», по квалификации А. А. Молчанова, норманского корпуса, до начала XI в. расквартированного на постоянной основе в Новгороде[87].
Политическая раздробленность русских земель резко сузила горизонты видения летописцами как настоящего, так и прошлого, и во многих случаях была «разорвана и связь времен»[88]. В результате чего разговор о варягах, ушедших в небытие вместе с Киевской Русью, потерял былую актуальность, а память о них начинает постепенно стираться. Серьезную проверку на прочность ей пришлось выдержать в страшный период нашествия и владычества монголов, но при этом она не исчезла вовсе. Процессы образования централизованного государства, подъем национального самосознания наших предков, устремленного в будущее, но произрастающего на осмыслении пройденного ими пути, вызвали у летописцев закономерное обращение к истокам своей государственности, которую олицетворяла династия Рюриковичей и начало которой положили варяго-русские князья. Будучи хранителями и оберегателями исторической памяти народа, в принципиальных вопросах которой, по их понятиям, не должно быть белых пятен, они напомнили соотечественникам родину варяжской руси — южное побережье Балтийского моря.
Впервые эта территория была названа в «августианской» легенде, повествующей, как «воевода новгородскія» Гостомысл перед своей кончиной созвал сограждан и сказал им: «Съвет даю вам, да послете в Прусскую землю мудра мужа и призовите князя от тамо сущих родов римска царя Августа рода. Они же шедше в Прусскую землю и обретошя там некоего князя имянем Рюрика, сущя от рода римска царя Августа…»[89]. Считается, что в основе легенды лежит «Послание Спиридона-Саввы», созданное, по И. Н. Жданову, в последнем десятилетии XV или в начале XVI в., по С. В. Думину и А. А. Турилову, на рубеже этих столетий, по Р. П. Дмитриевой и А. Л. Гольдбергу, в 10-х — начале 20-х гг. XVI века. Я. С. Лурье полагает, что уроженец Твери и бывший митрополит Литвы Спиридон-Савва переписал рассказ о происхождении владимирских и тверских князей из какого-то тверского сборника, составленного в первой половине XV в., когда шла феодальная война в рамках московского правящего дома и когда тверской великий князь Борис Александрович выдвигал свои претензии на общерусскую власть[90].
Ныне больше принята точка зрения Дмитриевой, согласно которой «Послание» было написано по заказу правительственных кругов Василия III между 1511–1521 гг., а первая редакция официального «Сказания», вобравшая в себя основные идеи «Послания», относится к периоду до 1533 года. В 1984 г. исследовательница уточнила, что первая редакция была составлена не позднее 1527 года[91]. «Сказание о князьях владимирских» И. П. Еремин датировал второй половиной XV в. (не ранее 1480 г.)[92]. В 2003 г. М. Е. Бычкова отметила, что идея о происхождении Рюриковичей от римского императора (без указания имени Августа) «появилась в русских документах еще в 80-е гг. XV в.»[93]. О времени бытования «Сказания» говорит тот факт, что только исключительно под его влиянием в некоторые общерусские летописные своды конца XV — начала XVI в. были внесены изменения в той части ПВЛ, где говорится о расселении славян и где появляется фигура Гостомысла. Так, в сокращенных летописных сводах 1493 и 1495 гг., сводах 1497 и 1518 гг. сообщается, что «словене же пришедше с Дуная, седоша около озера Ильмеря и прозвашася своим именем, и сделаша град, и нарекоша и Новъград, и посадиша и старейшину Гостомысла»[94].
Появление «августианской» легенды было продиктовано притязаниями России на равное место среди европейских держав (как и на связь русской истории с мировой). Но равность им вытекала из равности исторического начала, поэтому родословная московских великих князей была возведена, что тогда было в порядке вещей, к Августу «кесарю» (первый римский император Гай Октавиан Август Цезарь правил в 27 г. до н. э. — 11 г. н. э.), наиболее почитаемому европейскими монархами из всех правителей древности. Почитаемому потому, объясняют наши книжники, что «при нем бысть… Рожество Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа», в связи с чем и династия Рюриковичей «не худа же рода бяху и не незнаема, но паче преименита и славна римскаго кесаря кесаря Августа…»[95]. К тому же в лице Августа Октавиана, отмечал И. Н. Жданов, «сходилось все величие былого, от него же разошлась власть и сила по отдельным странам; ставленники Августа сели и в Египте, и в Сирии, и на берегах Истра, и там, где обитают угры, и на побережье Вислы». Как подчеркивает С. В. Перевезенцев, «удревление генеалогии московских государей на максимально возможный срок позволяло рассматривать историю самой России как часть общемировой истории, в которой Россия занимает самое достойное место»[96]. Естественно было ожидать, что наши мыслители, установив «родство» Рюрика с римским императором, связали бы его, как это проделали, например, молдаване и литовцы с родоначальниками своих династий, непосредственно с самим Римом. Но они, отступив от принятых тогда канонов, вывели Рюрика не из Рима, не из Италии, а с Южной Балтики, которая во времена могущества «вечного города» находилась далеко на периферии мировой истории и ничем в ней не отметилась.
Назвать же летописцев в качестве родины Рюрика именно Южную Балтику, игнорируя тем самым наиболее престижные, по понятиям той эпохи, территории для корней правящих домов, могла заставить только традиция, освященная временем и имеющая широкое распространение. С. А. Гедеонов видел в «августианской» легенде общенародное предание о южнобалтийском происхождении варяжской династии, говоря при этом, что «не от сказки об Августе и Прусе родилось предание о поморской отчизне варяжских князей, а наоборот». Р. П. Дмитриева допускала мысль, что при ее создании могли быть использованы «какие-то устные легенды». А. Г. Кузьмин связывал истоки «августианской» легенды с Южной Балтикой, указывая, что в ее пределах «очень рано существовали предания, увязывавшие основание разных городов Юлием Августом», например, знаменитого Волина в устье Одера. Затем он уточнил, что легенда эта зародилась в Понеменье, где, согласно источникам, существовала «Черная (т. е. Чермная — красная) Русь». В представлении о выходе Рюрика с южного берега Балтики, резюмирует в целом историк, «можно увидеть отражение еще живой традиции»[97]. Обращает на себя внимание тот факт, что «Сказание», давая информацию о родине варягов, персонифицированных Рюриком, ни словом не обмолвилось о его этносе. А это молчание весьма красноречиво, и оно показывает, что в те годы никто не сомневался в славянском происхождении и Рюрика и варягов. Тема их языковой и этнической принадлежности будет прямо затронута в восточнославянских источниках лишь двести лет спустя — во второй половине XVII века.
По мнению А. Л. Гольдберга, несмотря на сюжетное сходство эпизода приглашения Рюрика в варяжской и «августианской» легендах, в последнюю «был вложен иной смысл: старое предание, связывавшее род Рюриковичей с некогда могущественными, но давно сошедшими со сцены варягами, было заменено новой легендой, удачно вводившей Русь в круг мировых держав». Такой взгляд, резко противопоставляющий эти два памятника, проистекает лишь из допуска, что варяги были норманнами. Как полагал М. А. Алпатов, в «августианской» легенде преднамеренно была произведена смена этноса первых русских князей, в результате чего они из шведов были превращены в пруссов или же в римлян[98]. Но вывод Рюрика «от рода римска царя Августа» никак не был связан с этнической атрибуцией варягов.
Это хорошо видно хотя бы из латинского перевода «Родословия великих князей русских» (изданного в 1576 г. в Кельне под названием «Краткая генеалогия великих князей Московских, извлеченная из их собственных рукописных летописей»[99]) для ознакомления с ним западноевропейцев, где читается, что «приде на Русь из немец, из прус, муж честен от рода римска царя Августа кесаря, имя ему князь Рюрик»[100]. Совершенно очевидно, что русские той поры не считали Рюрика одновременно и немцем, и пруссом, и римлянином, и что его немецко-прусско-римское обрамление не является этническим индикатором, а указывает лишь на выход варяжского князя из пределов Западной Европы, но не на его принадлежность к какому-то конкретному народу[101]. «От рода римска царя Августа» — это, по сути, та же регалия царского достоинства, что и «дары Мономаха», и которая, в связи с пресечением корня Ивана Грозного, по наследству перешла Василию Шуйскому, а затем Романовым[102]. Причем последние вообще не имели к Рюриковичам никакого отношения.
Нет, конечно, и антагонизма между легендами, как нет и противопоставления «варяжского» начала правящей династии «римскому» началу. В связи с чем распространение «Сказания» в историографии не привело к угасанию в ней традиции ПВЛ, и варяжскую легенду продолжают вносить в летописи либо в первозданном виде[103], либо пропитанную мотивами «августианской» легенды (Рюрик «иже прииде из варяг в великий Новъград со двема братома своими и с роды своими, иже бе от племени Прусова… Прус же брат… бысть римского кесаря Августа», или «идоша за море к варягом и пруси, иже сице звахуся варязи»)[104], либо оба рассказа мирно соседствуют на страницах одной и той же летописи[105]. Сами Рюриковичи, говоря о своих корнях и выводя себя «от рода римска царя Августа», ни в коей мере не отказывались от своих варяжских истоков. Так, в одной из рукописей XVI в. читаются две приписки царевича Ивана, сына Ивана Грозного: «Списано бысть сие многогрешным Иваном русином, родом от племени варяска, колена Августова» и «приписано бысть сие… Иваном… колена Августова, от племени варяжского, родом русина…»[106]. Пройдет не так уж много времени, и «римская» версия начала русского правящего дома, выполнив задачу, поставленную перед ней потребностями российской государственности, сойдет на нет. И если, например, в «Истории о царях и великих князьях земли Русской», созданной в 1669 г. по велению Алексея Михайловича дьяком Казанского дворца Ф. А. Грибоедовым, она представлена (и Романовы «породнены» с Прусом), то в Синопсисе, написанном в 1674 г. без царского слова, о связи Рюрика с Прусом и Августом ничего уже не сказано. Ее слабый отзвук можно услышать лишь во фразе, что Владимир Святославич «от корня Августа цесаря римского»[107].
В XVI в. «Сказание о князьях владимирских» становится выразителем государственных интересов России в ее внутри- и внешнеполитической деятельности (по мнению А. С. Мыльникова, направленность римской версии происхождения Рюриковичей «была обращена не столько внутрь, сколько вовне Русского государства»)[108], и мыслью о южнобалтийской родине Рюрика проникнуты многие памятники того времени. Продолжает она громко звучать в следующем веке, в веке начала нового периода в русской истории, времени серьезных потрясений России и основательных изменений в ее экономической и общественно-политической жизни, что опять же заставляло наших мыслителей всматриваться в прошлое своего Отечества, искать там ответы на злобу дня, заглядывать в день грядущий. Их приемы исторического изучения уже были настолько высоки, что XVII столетие признано в науке качественно новым этапом в русской историографии[109]. Южную Балтику как родину варягов называет «Хронограф» С. Кубасова (1626 г.), согласно которому «по скончании же Гостомыслове» за Рюриком «послаша в варяги в Прускую землю…»[110].
Тот же адрес дает «Повесть о происхождении славян и начале Российского государства» (или «Повесть о древнейшей истории Руси», заменившая собою потерявшее актуальность «Сказание о князьях владимирских»), написанная в середине XVII в. и отразившаяся во многих летописных сводах. Ее авторы направляют новгородских послов «в Прусскую землю», «в Прусскую и в Варяжскую землю», «в Прускую Варяжскую землю»[111] (названная повесть была создана в процессе работы в Москве над Сводом 1650 года. По мнению А. Л. Гольдберга, этот Свод возник в среде «московских боголюбцев», а сама повесть представляла собой новое воплощение «идеи, связывавшей русскую государственность с мировыми державами прошлого», где «мысль о высоком происхождении русских правителей» была отодвинута на «задний план», уступив место «утверждению протяженности отечественной истории и расширению ее границ за счет славянского мифотворчества». Ученый, обращая внимание на то, что в повести чаще всего упоминаются названия, связанные с Новгородом, резюмировал: «Если еще учесть, что повесть сводит историю Древней Руси к событиям, происходившим в Новгородской земле, то можно говорить о близости создателя повести к новгородской культурной среде». С точки зрения В. И. Вышегородцева, рассматриваемый свод, созданный в среде «московских боголюбцев» на основе прежде всего новгородского материала в период между 1646 и 1648 гг., в 1649–1650 гг. был дополнен специально написанной «при участии Е. Славинецкого, А. Грека и других украинских и русских справщиков под руководством С. Вонифатьева и митрополита Никона» повестью. Как подчеркивал исследователь, в обоих памятниках нашли отражение идеи исторической общности славянства, русской государственности и ведущей роли России в борьбе за воссоединение восточнославянских земель)[112].
Именно о южнобалтийских и именно о славянских истоках руси утверждают памятники, возникшие в середине и в третьей четверти XVII в. в Малороссии. Так, Бело-Церковский универсал Богдана Хмельницкого (28 мая 1648 г.) констатирует, что руссы «из Русии, от помория Балтийскаго альбо Немецкаго…»[113]. Далее он говорит о неком князе, под предводительством которого древние руссы взяли Рим и четырнадцать лет им обладали. Канцелярист Войска Запорожского С. В. Величко в 1720 г. в своем «Сказании о войне козацкой з поляками» передал слова «Универсала» о родине руссов в несколько иной редакции: «…руссов з Ругии от помория Балтицкого албо Немецкого…». Назвал он и имя предводителя руссов — «Одонацера»[114], т. е. Одоакра, в 476 г. свергшего последнего императора Западноримской империи и в течение тринадцати лет владевшего Северной Италией. После четырехлетней борьбы (489–493) он был убит вождем остготов Теодорихом. Историк VI в. Иордан причисляет Одоакра к ругам-русам («genere Rogus»[115]), а в позднем средневековье он герой именно западнославянских исторических сказаний, где именуется «славянским» князем, но чаще всего «русским» (польский историк XV в. Я. Длугош называл Одоакра «русином»[116]) или «ругским» князем, герулом с острова Рюген[117] (Южная Балтика), известного по источникам еще как Русия (Russia), Ругия (Rugia), Рутения (Ruthenia), Руйяна (Rojna). Именно два первых названия, надо заметить, зафиксированы в «Универсале» и труде Величко (М. Б. Свердлов утверждает, что Длугош «отождествил по созвучию» ругов с руссами, «поэтому он написал об Одоакре, который во второй половине V в. победил ругов, как о русском»[118]. Но странно, конечно, именовать победителя именем тех, кого он победил).
Память об Одоакре, следовательно, память о его русской, южнобалтийской родине, сохранялась не только в южнорусских землях, но и в пределах Северо-Западной Руси. Косвенным тому подтверждением является «Повесть о взятии Царьграда фрягами», читаемая в НПЛ под 1204 г., и где в числе руководителей Четвертого крестового похода назван Бонифаций, маркиз Монферратский: «Маркос от Рима, в граде Бьрне, идеже жил поганыы злый Дедрик». О Теодорихе (Тедрике), резиденция которого находилась в Вероне, именовавшейся у германских народов Берном, в Новгороде, самим своим началом обязанным варяжской руси, помнили по прошествию более семи столетий после гибели «русского» Одоакра. Причем помнили, указывает А. Г. Кузьмин, «как о заклятом враге Руси». И новгородскому читателю XIII в. его имя было известно настолько, что им можно было пояснять, подмечает историк и такую еще немаловажную деталь, как географические ориентиры (Берн). При этом Кузьмин «выражает уверенность, что новгородский летописец указанного времени „помнил“ о событиях V в. явно опираясь на устную традицию, может быть уже записанную к этому времени… и она оказывается достоверней весьма разноречивых записей об этнической принадлежности Одоакра»[119].
И. Э. Клейненберг, напротив, считает, что летописная реминисценция относится не к историческому лицу, королю остготов Теодориху, а к излюбленному персонажу немецкого средневекового героического и сказочного эпоса Дитриху Бернскому. Соглашаясь с Н. А. Мещерским, отметившим нижненемецкую форму имени «Дедрик», Клейненберг говорит именно о северогерманском источнике, из которого, посредством выходцев из вестфальских городов на Русь был занесен образ Дитриха Бернского. А так как в норвежской «Саге о Тидрике» Дитрих воюет с русскими, то русские поэтому видели в нем своего злейшего врага, в связи с чем, заключает исследователь, к нему приложены эпитеты «поганыи» и «злыи»[120]. Показания «Универсала» Богдана Хмельницкого и известия С. В. Величко, свидетельствующие в пользу очень большой популярности Одоакра среди казаков и русских, боровшихся с Польшей, а следовательно, и знания ими Теодориха, его убийцы, не позволяют принять выводы Клейненберга. О широкой известности Одоакра, а опять же и о всех обстоятельствах его биографии, в том числе, конечно, и имени Теодориха, говорят также слова Самойло Зорки, произнесенные в августе 1657 г. при погребении Хмельницкого: «К тебе обращаю я тщетное слово; возлюбленный наш вождь! древний русский Одонацарь…»[121]. Вместе с тем обращает на себя внимание немаловажный факт, указанный А. С. Хомяковым: предание о Теодорихе сохранялось только в бывших «землях вендов приодерских… и это предание совершенно местное», неизвестное в остальных германских землях[122].
Адресатами «Универсала» являлись, как сказано в его заглавии, «Малороссийской украины жителям и казакам». Величко еще больше расширяет его аудиторию: «…На всю Украину Малоросийскую, по обоих сторонах Днепра будучу, и в далнии города руские засланный»[123]. Составители этого документа, поднимая массы на борьбу с польскими поработителями, обратились к давней своей истории, и это обращение, чтобы достичь поставленной цели, могло быть наполнено только очень хорошо понятным всем содержанием. М. О. Коялович увидел в «Универсале» стремление книжников «удовлетворить потребности народа перенестись к своему родному прошедшему и воодушевиться доблестью его лучших представителей». Прав в своем заключении и Ю. Д. Акашев, что апелляция к Одоакру вряд ли была уместной, если бы простому люду не было известно его имя «и если бы оно не было связано с историей росов»[124]. Конечно, и Н. В. Савельев-Ростиславич нисколько не ошибался, заключив в 1845 г., что русские в XVII в. «считали неоспоримым славянское происхождение своих князей с Балтийского Поморья, а не из Скандинавии»[125].
Синопсис, вышедший в 1674 г. из круга, близкого архимандриту Киево-Печерской лавры И. Гизелю (до конца XVII в. книга еще четыре раза переиздавалась и до появления «Краткого Российского летописца» Ломоносова был, объяснял П. Н. Милюков огромную популярность Синопсиса, «первым и единственным печатным учебником русской истории»), впервые специально заостряет внимание на языке, следовательно, и этносе варягов: «Понеже варяги над морем Балтийским, еже от многих нарицается Варяжское, селение своя имуще, языка славенска бяху…»[126]. До сих пор эта тема в восточнославянских источниках не поднималась, ибо в границах бывшей Киевской Руси в них видели только славян. Нисколько не сомневался в этой истине и автор Синопсиса. Ее он озвучил именно как абсолютную истину лишь потому, что в украинской литературе того времени, обращавшейся к прошлому на весьма широком круге источников, в том числе и западноевропейских (в первую очередь польских)[127], появилась разноречивая информация о варягах. Это хорошо видно на примере Густинской летописи. Ее переписчик в 1670 г. в главе «О варягах» после фразы «варязи се есть народ храбрый и славный» указывает, что «Стриковский нарицает их шведами». После чего сообщает, что «межи Французскою землею, и Италиею есть земля, нарицаемая Варягская», а «князи и люди тоя земле варягами нарекошася». Сам же вывод по обзору мнений о варягах у него весьма категоричный: «Но мню, яко наша Русь не от сих варяг князя себе с перваго Рурика привезоша». В идущей следом главе «О прусех» он пишет, что «прусов неции варягами нарицах», от них Русь «избраша себе первого князя Рурика», приводит совет Гостомысла послать «в прусы ко варягом»[128].
Автор приписки к Густинской летописи, что «Стриковский нарицает» варягов шведами, ошибался и ошибался самым серьезным образом. Польский историк М. Стрыйковский, труд которого «Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси» был издан на его родном языке в 1582 г. (на русский переведен в 1688), ничего подобного не говорил. У него в начале разговора о варягах в качестве предположения сказано, что если москвичи, новгородцы и псковитяне называют Балтийское море, омывающее Пруссию, Швецию, Данию, Ливонию, Финляндию и часть московских земель, Варяжским морем, то «похоже… что или шведские, или датские, или прусские князья из граничащих с ними стран у них правили»[129]. Но в этой части он с самыми незначительными вариациями повторил мысль С. Герберштейна, от которой тот, высказав ее лишь как плод ложного заключения, тут же отказался: «Впрочем, поскольку сами они (русские. —
Приведенный материал не позволяет согласиться с мнением М. А. Алпатова, полагавшего, касаясь известия Синопсиса о славянском происхождении варягов, что в этом случае его автор, увлеченный идеей единства народов России и Украины, стремился исключить «чужеземный элемент» из их прошлого[131]. Но таковыми варяги эпохи призвания никогда не мыслились, как и не мыслились они скандинавами. Представлением о славянской природе варягов, прибывших к ним с южного берега Балтийского моря, всегда и жило восточнославянское общество, особо подчеркнув этот факт в ходе борьбы за воссоединение Малороссии с Россией, за воссоединение некогда единого народа, одна часть которого была поставлена перед реальной угрозой потери своего этнического лица, языка, веры. И этот факт не только дополнительно призывал к незамедлительному восстановлению утраченного единства, но и, вместе с тем, обосновывал историческое (законное) право на это перед кем бы то ни было[132].
Традиция, видящая в варягах славянских насельников Южной Балтики, отразилась в отечественных источниках первой половины XVIII века. По свидетельству М. П. Погодина, у него на руках имелись списки описания русских монет, поднесенных Петру I, где в пояснении к указанию западноевропейского хрониста Гельмольда (XII в.) о проживании славян в южнобалтийской Вагрии добавлено — «меж Мекленбурской и Голштинской земли… И из выше означенной Вагрии, из Старого града князь Рюрик прибыл в Нов-град…»[133]. Старый град — это Старгард, в 1157 г. переименованный (скалькированный) в немецкий Ольденбург (Oldenburg) в Голштинии, в древних землях вагров, что на западном берегу Балтийского моря. Информацию о Вагрии совсем необязательно связывать только с Гельмольдом. Своими корнями она уходит в русскую историю. Так, в древнейшем списке «Хождения на Флорентийский собор» (вторая четверть XVI в.) уточняется, что когда митрополит Исидор и его свита плыли в мае 1438 г. из Риги в Любек морем, то «кони митрополичи гнали берегом от Риги к Любку на Рускую землю»[134]. Первоначальная редакция «Хождения» была написана, как говорилось, в конце 30-х гг. XV века. Любек расположен на р. Траве, разделявшей в прошлом владения вагров и ободритов, и эту территорию русские в середине XV и в первой половине XVI в. именовали «Руской землей».
Остается добавить, что Иоакимовская летопись представляет варяга Рюрика славянином, сыном средней дочери Гостомысла Умилы и правнуком Буривоя (С. Н. Азбелев, указав на аутентичность уникальных сведений этой летописи, пришел к выводу, что она принадлежит первоначальному тексту первого епископа Новгорода Иоакиму, умершему в 1030 г., и что «известия своего первоначального текста летопись, дошедшая до Татищева уже только в рукописи XVII в., уснастила, соответственно моде позднейшего времени, плодами сочинительства, основанного на этимологических догадках», но данное обстоятельство не дает, разумеется, «достаточных причин отказывать в доверии этому памятнику»)[135]. Азбелев также отмечает, что «уже А. Л. Шлёцер сопоставил летописные сведения о Гостомысле с наличием такого имени „в древнейшей Макленбургской истории“, но не придал этому серьезного значения» (потому как воспринимал, надлежит пояснить, информацию о нем в наших летописях в качестве «выдумки» и «небылицы»), и что позднее «Ф. И. Круг допускал, что население Северной Руси могло „обратиться к упоминаемому в 844 году Гостомыслу, царю ободритов, который без сомнения мог подать совет ильменским славянам призвать себе князя из соседних областей“», но при этом известия летописей о нем расценил как «ни на чем не основанные предания». Затем И. И. Срезневский говорил, что имя Гостомысл встречается у балтийских славян. А. Г. Кузьмин правомерно заострял внимание на том факте, что «сами имена Гостомысла и Буривоя (его отца) известны только у западных славян»[136].
Свидетельства приведенных памятников о южнобалтийской родине варягов обычно объявляются в науке принадлежностью поздней историографической традиции, якобы легендарной по своей сути, поэтому о них весьма снисходительно отзываются в разговоре об этносе варягов. Но, рассуждая так, исследователи при этом не видят главного: Иоакимовская летопись, «Сказание о князьях владимирских», «Хронограф» С. Кубасова, «Повесть о происхождении славян и начале Российского государства», Бело-Церковский универсал, Синопсис, описание монет, поднесенных Петру I, несмотря на то, что часть из них действительно несет в себе легендарные мотивы, характерные вообще для памятников средневековья, являются, во-первых, продолжением той традиции, чьи истоки лежат в нашей древнейшей летописи — в ПВЛ.
Во-вторых, что версия ПВЛ и других наших источников о южнобалтийском происхождении варягов (варяжской руси) и их славяноязычии имеет, что свидетельствует в пользу ее исторической основы, параллели в других традициях, также уходящих древность. И прежде всего в западноевропейской историографической традиции, отраженной в первую очередь в прекрасно известных в XVI–XVII вв. в Западной Европе трудах немцев С. Мюнстера и С. Герберштейна, независимо друг от друга утверждавших в 1544 и 1549 гг. о выходе Рюрика и варягов из южнобалтийской Вагрии. Рюрик, пишет Мюнстер, приглашенный на княжение на Русь, был из народа, как он специально отмечает устойчивое двойное наименование этого народа, «вагров» или «варягов», главным городом которых являлся Любек: «…einer mit Namen Rureck auß den Folkern Wagrii oder Waregi genannt (deren Haupstatt war Lubeck)».
Посол Священной Римской империи германской нации Герберштейн, посещавший Россию в 1517 и 1526 гг. (в общей сложности он провел в пределах нашего Отечества 16 месяцев) и специально интересовавшийся варягами, также указывает, что их родиной была «область вандалов со знаменитым городом Вагрия», граничившая с Любеком и Голштинским герцогством (в германских источниках «вандалы» и «венеды» понимаются как «разные названия одного и того же этноса»[137]). И эти «вандалы, — завершает Герберштейн свою мысль, — не только отличались могуществом, но и имели общие с русскими язык, обычаи и веру, то, по моему мнению, русским естественно было призвать себе государями вагров, иначе говоря, варягов (т. е. он также, как и Мюнстер, констатирует два имени одного и того же народа. —
Важно подчеркнуть, что достоверность информации о южнобалтийской родине варягов, растиражированной как многократными переизданиями сочинений Мюнстера и Герберштейна в крупнейших центрах Западной Европы (Вене, Венеции, Базеле, Антверпене, Праге, Франкфурте-на-Майне и др.), так и трудами других авторов XVІ-XVІІ вв. (в той или иной редакции ее тогда повторяли, например, поляк М. Стрыйковский, французы Ж. Маржерет, К. Дюре и Ф. Брие, немец А. Майерберг и др.), никто из западноевропейцев, за исключением шведских норманистов начала XVII — первой трети XVIII в., не ставил под сомнение, что говорит в пользу общеевропейской известности данного факта (о том же свидетельствует и такое уточнение Герберштейна, «что, как полагают, Балтийское море и получило название от этой Вагрии», т. е. Варяжское море, а под таким именем оно выступает и в русских летописях). Но убрать его из разговора о варягах пытаются, по понятной причине, современные норманисты. Так, М. Б. Свердлов, желая убедить в искусственном соединении Герберштейном вагров и варягов, считает, что к этому его подвели «не известия исторических источников, а логические доводы: созвучия племенного названия вагров и Варяжского моря, те же славянский язык, нравы и языческая религия»[139]. Л. С. Клейн же в присущей для себя безапелляционной манере просто говорит, что Мюнстер спутал вагров с варягами («вагры столь же чужды варягам, сколь верагры, вардулии, варины, валлоны, вандалы и многие другие ва-»)[140].
Противники норманской теории дают объяснения появлению у Герберштейна (а в нашей науке до 2008 г. речь вели исключительно только о его варягах-ваграх[141]) южнобалтийской версии происхождения русских варягов. Так, Н. В. Савельев-Ростиславич и В. Б. Вилинбахов полагали, что его вывод отразил сохранившееся в народной памяти представление о славянском происхождении варягов (последний вместе с тем подчеркивал, что Герберштейн опирался на какие-то известные ему летописные источники)[142]. Действительно, посол, родившись в Крайне — славянской области Австрии и с детства зная язык местных славян (словен)[143], мог узнать в России многое из того, что никогда бы не услышали в частной беседе с русскими или не прочитали бы в недошедших до нас памятниках другие западноевропейцы.
Такое предположение весьма правдоподобно, хотя Герберштейн констатировал, что в России «про варягов никто не мог сообщить мне ничего определенного, помимо их имени». Вместе с тем ему была известна «августианская» легенда, которую он охарактеризовал как «бахвальство русских»[144]. Но при этом бахвальством посол назвал лишь действительно фантастическую генеалогию, выводившую трех братьев-варягов «от римлян». А вот само указание легенды на южнобалтийское побережье как на родину варягов могло послужить для него отправной точкой в разысканиях, ответ на которые он нашел в Западной Европе. Герберштейн, выполняя дипломатические поручения, посетил многие европейские государства, в том числе Саксонию, Бранденбург, Мекленбург[145], включавшие в себя земли полабских и балтийских славян, и где он мог познакомиться с преданиями, проливающими свет на таинственных варягов.
Но всего вероятней, что информацию о варягах дипломат получил в Дании, в которой побывал с важной миссией императора Максимилиана I буквально перед своей первой поездкой в Россию: в январе-апреле 1516 г. (в Москву он отправился несколько месяцев спустя — в декабре того же года). Проезжая по территории Дании, значительную часть своего пути Герберштейн проделал именно по Вагрии (от Любека до Гейлигенгавена)[146], с 1460 г. входившей в состав датского королевства. Как следует из его рассказа, он беседовал с потомками вагров, которых впоследствии сблизил с русскими, отметив общность их языка и обычаев. От них же Герберштейн, несомненно, почерпнул сведения о прошлом Вагрии, которые затем соотнес с известиями русских источников, что и позволило ему поставить знак равенства между варягами и южнобалтийскими ваграми, но только не варягами и скандинавами.
На тему варягов немецких ученых постепенно начинают выводить и ведущиеся с XVI в. в их государствах генеалогические разыскания, выявившие славянские корни немецких княжеств: «ободритские» в Мекленбурге и «сорбские» в Бранденбурге[147]. Но занятия генеалогией постепенно перерастают у них в целенаправленное внимание к прошлому южнобалтийских славян, результатом чего стало установление их теснейшей связи со славянами Восточной Европы. Так, в XVII в. Б. Латом и Ф. Хемниц констатировали, что Рюрик жил около 840 г. и был сыном ободритского князя Годлиба (по другим вариантам, приведенным позже, Годелайва, Годелейба), убитого датчанами в 808 г. при взятии города Рарога[148]. В 1708 г. вышел первый том знаменитых «Генеалогических таблиц» И. Хюбнера (в 1725 г. был опубликован уже четвертым изданием), в которых династия русских князей начинается с Рюрика, потомка вендо-ободритских королей, пришедшего около 840 г. с братьями Синаусом и Трувором в Северо-Западную Русь[149].
Знаменитый Г. В. Лейбниц, философ, математик, физик, языковед, основатель и первый президент Берлинской Академии наук, проявил свои незаурядные способности, как известно, и на поприще истории. С 1676 г. и до своей кончины, последовавшей в 1716 г., он находился на службе герцога (с 1692 г. — курфюрста) Брауншвейг-Люнебургского и Ганноверского в качестве придворного советника и библиотекаря. С 1685 г. на него были возложены обязанности придворного историографа, задача которого заключалась в написании истории брауншвейгской династии, в связи с чем он вел большую работу по сбору материала и для чего в 1687–1690 гг. совершил поездку по Южной Германии, Австрии и Италии. В апреле 1710 г. Лейбниц в письме к берлинскому библиотекарю и ученому М. В. ла Крозу, изучавшему историю восточной церкви, русскую историю и филологию, сообщил свое мнение относительно страны, откуда прибыли варяги. Как он полагал, «это Вагрия, область, в которой находится город Любек, и которая прежде вся была населена славянами, ваграми, оботритами и проч.». Отмечая, что «Вагрия всегда была страною с обширною торговлею, даже еще до основания Любека, потому что эта страна лежит у входа в Ютландский полуостров и представляет возможность легкого сообщения с океаном», ученый заключил: «Поэтому название этой страны у славян легко могло сделаться названием всего моря, и русские, не умевшие, вероятно, хорошо произнести звук
Лейбница к выводу о Вагрии как родине варягов привели, как минимум, две причины. Во-первых, занятия историей герцогства Брауншвейг-Люнебургского и Ганноверского, включавшего в себя земли, на которые некогда распространялась власть сильнейшего на Южной Балтике славянского племени ободритов. Главным же городом ободритов был Рарог, расположенный у Висмарского залива, и который датчане именовали Рерик (Rerik)[151]. Это название, которое Лейбниц увязал с именем Рюрик, и могло направить его мысль в соответствующем направлении, в правильности которой ученого еще больше укрепили либо Мюнстер, либо Герберштейн. Во-вторых, он, начиная с 1690-х гг., проявлял все более возрастающий интерес к России и ее истории. По крайней мере, с 1697 г. в центре его внимания находилась проблема корней русской правящей династии. Так, прося графа Пальмери познакомить его с Ф. Я. Лефортом, официально числившимся главой «великого посольства», он свою просьбу аргументировал тем, что «хотел бы узнать различные подробности… насчет родословного происхождения царя, о чем у меня есть рукописная таблица…». В связи с чем В. И. Меркулов высказал вполне обоснованную идею, что занятия Лейбница русской историей могли вывести его на оригинальный западноевропейский материал, например, древние родословные[152].
Надлежит подчеркнуть, что, зная исландские саги и историю скандинавских народов, Лейбниц отождествил варягов, как это до него делали Мюнстер и Герберштейн, не со шведами (или с какими-то другими скандинавами), а со славянами, и в качестве их местожительства также назвал южнобалтийскую Вагрию. Но вместе с тем он предположительно сказал в том же письме ла Крозу, что «Рюрик, по моему мнению, был датского происхождения, но пришел из Вагрии или из окрестных областей». Это предположение Лейбница объясняется, во-первых, тем, что, по его словам, Вагрию несколько раз покоряли датчане[153]. Во-вторых, к нему его могли подвести авторы XVII в., выводившие Рюрика «из Дании» (ибо в ее состав входила Вагрия), что и было ошибочно истолковано ученым в этническом смысле (а именно так понимал эту информацию в 1878 г. норманист А. А. Куник[154]). В-третьих, к выводу о датском происхождении родоначальника русской династии Лейбница могла подтолкнуть и информация Титмара Мерзебурского о нахождении датчан в Киеве. А этого автора он хорошо знал: в 1707 г. труд Титмара был издан им в первом томе собрания исторических источников «Scriptores rerum Brunsviecensium».
Весьма многозначителен тот факт, что Вагрию Мюнстер, Герберштейн и Лейбниц рассматривают в неразрывной связи с Любеком. И это не только потому, что они хотели тем самым пояснить своим современникам местонахождение древней Вагрии. Любек ряд средневековых источников помещает именно «в Руссии». Так, утверждают, например, западноевропейские документы XI и конца XIV в. (1373 и 1385)[155]. Выше говорилось, что Любек полагает в «Руской земле» и русский автор «Хождения на Флорентийский собор» в 30-х гг. XV в. (но эта «Руская земля» настолько была непонятна советским ученым, что Н. А. Казакова, издавая в 1970 г. «Хождение», убрала из него «Рускую землю», в связи с чем митрополичьих коней «гнали берегом от Риги к Любку на Курскую землю». Как отмечал в 1998–1999 и 2003 гг. А. Г. Кузьмин, «Руская земля» читается в древнейшем списке, которую Казакова исправила по списку XVII в. на «Курскую» и перевела как «Курляндия», хотя в XVXVI вв. Курляндии еще не было, и что «племя курши, корсь русских летописей, жившее по западному побережью Рижского залива и устья Виндавы, оставалось в стороне от сухопутного пути, проходившего через примыкавшую к куршам с юга Жемайтию»)[156].
Разговоры об этнической принадлежности Рюрика вылились в 1717 г. в настоящую дискуссию между учеными северонемецкого г. Гюстрова (кстати сказать, расположенного в бывших владениях славян-варнов) Ф. Томасом и Г. Ф. Штибером, в ходе которой Томас, оспорив мнение о скандинавском происхождении Рюрика, вывел его из славянской Вагрии[157] (сегодня В. Я. Петрухин почему-то связывает факт отождествления вагров и варягов с именем Томаса и видит в том «заказной характер», ибо он «предпринял разыскание о балтийско-славянском происхождении варягов и Рюрика в связи с браком мекленбургского герцога Карла Леопольда и Екатерины Ивановны, племянницы Петра I»[158]. Но о ваграх как варягах задолго до Томаса говорили, без всякого влияния на то династических браков, Мюнстер и Герберштейн). О выходе Рюрика из Вагрии утверждал в 1726 г. в трактате «De Varagis» («О варягах»), отклоненном Прусской Академией наук, Г. Гюйссен, находившийся на русской службе (по мнению Б. Шольц и согласного с ней М. Б. Свердлова, автор, взяв за основу сочинение Ф. Томаса, «после смерти Петра I и в связи с бракосочетанием дочери Петра Анны с герцогом Карлом Фридрихом Гольштейн-Готторпским, попытался обосновать немецкое влияние при царском дворе…»)[159].
В 1728 г. профессор Г. Г. Клювер в истории Мекленбургского герцогства (вскоре переизданной) отметил ободритское происхождение русского князя Рюрика. В 1741 г. М. И. Бэр в вышедшей на латинском языке «Мекленбургской истории» (через 18 лет был опубликован ее немецкий перевод) вслед за Томасом утверждал, что у «короля рутенов и ободритов» Витислава (Витслава, ум. в 795 г.) был сын Годелайв (Godeleibus), сыновьями которого были Рюрик (Rurik), Синао (Sinao) и Трувор (Truwor), и что первый из них со временем «основал Новгород и стал великим князем русов». При этом он также отверг мнение шведа Петрея о выходе варягов из Швеции[160]. В 1753 г. С. Бухгольц, проведя тщательную проверку имеющегося у него материала, привел в своем «Опыте по истории герцогства Мекленбург» генеалогию вендо-ободритских королей и князей, чьей ветвью являются сыновья Годлиба Рюрик, Сивар и Трувар, ставшие, как при этом было подчеркнуто, «основателями русского дома»[161]. Немецкие историки высказывали и иные мнения по поводу местонахождения родины варягов, но все также полагая ее на Южной Балтике. В 1688 г. М. Преторий в «Готическом мире» констатировал, что русские призвали себе князей «от народа своей крови» «из Пруссии и с ними сообщенных народов». Вместе с тем он весьма категорично утверждал, а это, видимо, первое прямое выступление против норманской теории: но только не из Дании или Швеции[162].
Самим же русским о связи их истории с историей Южной Балтики напомнил датчанин А. Селлий (жил с 1722 г. в России, преподавал латынь в Александро-Невской семинарии и в 1744 г., за два года до смерти, принял православие). В «Зерцале историческом государей Российских», написанном на латинском языке (после кончины автора было переведено на русский язык и поднесено императрице Елизавете Петровне «именем Невския семинария»), он Рюрика с братьями выводит из Вагрии: «В древношедшие лета сыны три княжие, / Рурик, Трувор и Синав все братья родные / из Вагрии в Русскую вышли землю званны, / И получили страны жребием метанны: / Рурик Новград, Трувор Псков, а третьим уделом / Синав менший обладал на езере Белом»[163].
Селлий, надо сказать, являлся сотрудником Г. 3. Байера, с именем которого принято связывать само начало норманизма. Именно по его совету он занялся русской историей и изучал, владея русским языком, «разных летописей российских» (и даже перевел на немецкий язык Никоновскую летопись). Но во взгляде на этнос варягов Селлий был абсолютно независим от своего наставника (причем от участия варягов в русской истории ни он, ни его переводчики, как ошибочно считает М. Б. Свердлов, не избавлялись якобы потому, что варяги широко понимались как «немцы» или шведы. Во-первых, в определенные истории своего бытования термины «варяги» и «немцы» были лишены этнического содержания совершенно и прилагались ко многим народам Запада (и даже Востока). Во-вторых, Рюрик, Синеус и Трувор всегда воспринимались, даже когда это не указывалось, именно варягами, в-третьих, варяги присутствуют у Селлия в дальнейшем изложении истории Руси: «Возвратяся из варяг Владимир ко брату, / Убил его ратию, хоть жаль мужу святу», а Ярослав Мудрый «достав помощь от варяг к Киеву на славу»). А его независимость во взгляде на варягов от позиции Байера, несомненно, объясняется тем, что датчанин хорошо знал русскую историю и что в своем выводе варягов из пределов Южной Балтики вполне мог опираться, как и когда-то Герберштейн, на предания, бытовавшие в Дании, в том числе и среди дальних потомков вагров. Как «человек значительной эрудиции, занимавшийся в нескольких немецких университетах»[164], Селлий, конечно, не мог не придать значения услышанному (на связь его информации именно с Западной Европой указывает и форма имени «Синав»).
Поделиться книгой: