Тропа предела

— Маг? — переспросил юноша.

— Да, а что?

— Но ведь Фианна была братством воинов…

Энайр чертыхнулся.

— Быстро же забывается прошлое. Фианна, мой мальчик, была братством фениев, как следует уже из названия. Если бы Братство было всего лишь союзом воинов, чем бы оно отличалось от дружины любого короля или князя? Среди фениев были и люди, более склонные к магии, и люди, более склонные к воинскому делу, — дело не в этом. Все они были людьми Тропы. Тропы Предела.

Финн помолчал, обдумывая слова мага.

— А почему Фианна распалась, Энайр?

— Много причин. Верховные Короли терпели могущество Братства фениев, пока оно было необходимо для защиты острова и пока Фианна не претендовала на власть; позже начались раздоры между Вождями Фениев и Верховными Королями. Это одна причина. Другая — споры за власть в самой Фианне, когда она с течением времени превратилась, как ты сам выразился, в «братство воинов». Еще одна — в том, что люди, возглавлявшие Фианну, уже лет сто, как перестали быть тем, чем были раньше. Последнее время их даже называли просто Повелителями фениев…

— А как их называли раньше?

Энайр с удивлением (юноше даже показалось — искренним) взглянул на него.

— Разве ты не знаешь?

— Нет.

Маг помолчал. Потом спросил сам:

— И ты никогда не задумывался о том, почему Братство называлось Фианна, а его члены — фениями?

— Не знаю… нет.

Энайр погрузился в собственные мысли.

Юноша кашлянул, а потом повторил свой вопрос.

— Так как же звали первых, настоящих Вождей Фианны?

Энайр посмотрел на него, пододвинул к себе сыр, отрезал кусочек и лишь потом сказал:

— Финн. Светлый.

5

Лейнстер, среднее течение Боанн

осень года 1465 от падения Трои

Лето прошло.

Минул Солнцеворот: луга в пойме Боанн покрылись пестрыми коврами цветущих трав и снова сбросили цвет, выгорев на жарком солнце. Прошли светлые дни Лугнасы, когда дикие лесные яблони приветствуют свадьбу великого бога появлением плодов. Отцвел иван-чай, знаменуя конец лета; и сразу за тем минуло осеннее Равноденствие, одевшее берега Боанн в золото кленов и лип и багрянец кустов бересклета. Первые холода сорвали и этот, последний, убор с холмов и долин; первые затяжные дожди размыли дороги и превратили берега ручьев в топь.

Близилось время Самайна.

* * *

День, когда Финн отправился на холмы собирать последние лесные орехи, выдался погожим. Было прохладно, но солнечно; почти полное безветрие царило над лесами. С самого утра Финн чувствовал странный покой, некую смесь светлой печали и ощущения безграничной, всеобъемлющей свободы — той свободы, которая уже не требует проявления в событиях и поступках, и именно потому абсолютна.

Орехов уже почти не оставалось, грибы сошли давным-давно, и Финн, не слишком озабочиваясь собиранием пищи, по большей части просто гулял по любимым тропам. Наконец, день перевалил за полдень; Финн обошел склон еще одного долгого холма и направился домой.

Когда он вошел в избушку, Энайр был там — сидел у маленького оконца, задумчиво оглаживая деревянную чашку. Было тихо.

— Учитель, — позвал Финн.

Тот отозвался не сразу. Медленно повернул голову, улыбнулся — чуть печально, подстать настроению, что еще с утра овладело Финном.

— Да, мальчик.

— Вот, — юноша показал полупустой холщовый мешок и положил его на лавку у входа. — Почти ничего нет в лесу. Эти — последние.

— Хорошо, — кивнул Энайр. — Орехи разберешь потом. А сейчас займись, приготовь мне обед.

Он произнес это совсем обыденно, никак не выделив слово «мне», но Финн заметил и удивился. Про себя, разумеется.

— Да, конечно, — сказал юноша. — А что…

Энайр кивком головы указал на стол, где лежала средних размеров рыбина. Потом поднялся.

— Пожарь, — сказал он. — Но не вздумай пробовать. Я вернусь через час.

Маг взглянул в глаза Финну, и взгляд его был цепок, оценивающ и — печален. Потом повернулся и вышел вон.

Финн постоял, несколько обескураженный, у входа и подошел к столу. Приподнял рыбу за хвост, осмотрел ее.

Это был лосось.

Три белых и три красных пятна светились на его боку.

* * *

Запах жарящейся рыбы, куски которой Финн нанизал на вертел и подвесил над огнем, был восхитителен. Лосось был почти готов; Финн стоял у очага на коленях и ждал того момента, когда нужно будет снимать его с огня. После долгой прогулки по холмам есть хотелось изрядно, но к этой рыбе он не позволил бы себе прикоснуться никогда.

Чуть хрустнула, сильно обгорев, одна из деревянных рогулек, на которых лежал вертел. Финн подумал было, что надо бы ее заменить, потом махнул рукой — рыба была почти готова. И в этот миг рогулька хрустнула сильнее и почти упала. Вскрикнув, Финн подхватил жаркое, сунув руки прямо в огонь, метнулся к столу, бросил рыбу на приготовленное деревянное блюдо.

И по привычке всех мальчишек всех времен и народов сунул обожженные кончики пальцев в рот.

Это было… как удар. На мгновение сдавило со страшной силой затылок; волна дрожи прошла сверху вниз по позвоночнику, заставив Финна с криком выгнуться. И пришли великая радость и понимание… всего. Но это было недолго, ибо человек не может удерживать в себе всё дольше мгновения.

Некоторое время Финн еще различал, о чем поют в кустах у окна птицы, что видит вышедший к ручью олень, где и зачем притаился сом в корягах у берега Боанн… Потом ушло, растворилось до времени и это; осталась чистая, всеобъемлющая радость — но и ее прилив понемногу схлынул.

Осталось Слово.

* * *

Через пару минут вернулся Энайр.

Финн обернулся на звук его шагов, готовый произнести слова раскаяния, и понял вдруг, что никакого раскаяния не ощущает. Энайр вошел, прислонился к стене. Взгляд его был непонятен — смесь насмешки, ехидства и.… удовлетворения.

— Учитель… — сказал Финн.

— Да, мальчик? — Энайр улыбался. — Ну как, тебе удалось удержаться от искушения попробовать кусочек Лосося?

— Учитель, я не съел ни кусочка, честное слово! Но, когда рыба была уже почти совсем готова, подломилась стойка. Мне пришлось схватить рыбу, чтобы она не упала в огонь. А потом я нечаянно облизал пальцы… ну… обжегся.

— И как? Вкусно?

Финн повесил голову.

— Я прошу прощения. Я не хотел пробовать твоего Лосося, учитель. И с ним ничего…

— Дурак! — рассмеялся Энайр, перебивая Финна. — Никогда не попробовать Лосося Мудрости никому, кроме того, кому он предназначен. Кроме того, ради кого он поедал орехи Знания в водах Источника Судеб, ради кого он нес Слово магии вниз по великой реке. Это был твой Лосось, Финн.

— Но…

— Давай-давай, садись за стол и ешь свой обед. А я сяду рядом и буду радоваться, глядя, как мой ученик поедает рыбу, пришедшую от всеобщего Истока.

— Но ведь это ты его ждал, и ты поймал его, Энайр!

Маг пожал плечами.

— И что? Я почти не сомневался, что ловлю Лосося для тебя, и, как видишь, был прав.

Финн помотал головой.

— А.… ты, учитель?

— Я? Я буду дальше сидеть здесь, на берегу великой реки, и смотреть на закат, и слушать звезды, и ждать своего Лосося.

Финн помолчал, глядя на исходящую ароматным паром рыбу. Потом тихо спросил:

— Но почему… почему так, учитель?

Энайр пристально взглянул на него и ответил — почти без насмешки:

— Ты помнишь, мальчик, в самый первый день нашего знакомства я спрашивал тебя: понимаешь ли ты значение своего имени?..

6

Лейнстер, среднее течение Боанн

осень года 1465 от падения Трои

— Друиды клана Байшкнэ научили тебя использовать Силу и побеждать врагов. Но этого мало. Только Фиакул МакКон сделал из тебя Воина, когда научил думать о других. И только жир Лосося Истины сделал из тебя Мага, когда впервые дал тебе увидеть бесконечность Тропы Предела.

Финн задумался.

— Знаешь, Энайр, я думаю, что это не Лосось.

— А кто же?

— Ты. Твое Слово, те Слова, которые ты собирал долгие годы на берегу великой Боанн.

— Ну, быть может, ты и прав, Финн. Нет неправильных решений, есть только неправильно понятые задачи.

— Я ухожу, Энайр.

— Я знаю.

— Благодарю тебя и… Ты дождешься своего Лосося. Он уже близко, Энайр. Он уже прошел истоки Боанн.

Старый поэт вдруг рассмеялся:

— Ну, если мне говорит это отведавший Лосося Истины, значит, это правда!

— Прощай, Энайр.

— Прощай, Светлый! Я буду ждать своего Лосося и, когда поймаю его, догоню тебя на Тропе Предела!

ЧАСТЬ II

ПОВЕЛИТЕЛЬ ФЕНИЕВ

Что ж, скоро ветер окрепнет, и мы Навсегда оттолкнемся от тверди — Мы ворвемся на гребне волны В ледяное сияние Смерти… Плачь — мы уходим отсюда — плачь; Небеса в ледяной круговерти; Только ветер сияния — плачь; Ничего нет прекраснее Смерти… Сергей Калугин, Nigredo

ГЛАВА 1

ДОРОГА НА ТАРУ

1

Миде[12], окрестности Тары

конец осени года 1465 от падения Трои

Дорога выглядела пустынной — но только не для опытного взгляда. Следы сапог, колес, копыт лошадей были совсем свежими, несмотря на то, что еще вчера шел дождь. То тут, то там попадались на обочине обрывки материи, пучки соломы, остатки еды.

Все следы вели в одном направлении — в Тару, город Верховных Королей, куда собиралась сейчас вся знать Ирландии — маги и воины, — а вслед за ними тянулись обозы с дарами, припасами и челядью.

Близился Самайн — великий праздник, когда зажигались огни во всех пяти покоях Дома Красной Ветви, и люди со всех Пяти Королевств съезжались на священный холм Тары, чтобы вместе с Верховным Королем встретить наступление зимы и нового года. Это было время, когда на глазах таяли стада и опустевали погреба с медами и пивом, когда вершились суды и заключались союзы. И еще это было время, когда с наступлением темноты люди собирались у очагов и костров и не решались без крайней нужды выходить за пределы освещенного огнем круга в наполненный духами и опасностями мрак колдовских ночей.

* * *