Помоги проекту - поделись книгой:
— Я умру — снова сказал мальчик.
— Нет, — повторился ответ. — Не умрешь, потому что ты —
— Зачем? — Дэйвнэ печально качнул головой. — Я видел Силу, что отвела от меня копья, — зачем? Зачем умерли…
Воспоминание оказалось таким острым, что Дэйвнэ почти заплакал снова.
— Я не хочу защиты, за которую приходится так платить богу! — почти выкрикнул он в пустоту вечернего леса. — Я не хочу руки бога, который… — он не договорил.
Пустота молчала.
— Я умру… — пробормотал Дэйвнэ.
Пустота.
Тогда он снова уронил голову на руки — не чтобы плакать, а просто потеряв последние силы. Тяжелая тупая дремота накатывала на него, и сопротивляться ей не было уже никакой возможности. Но прежде, чем заснуть, утонуть, раствориться во тьме, он почувствовал затылком легчайшее дуновение, словно чья-то невидимая рука огладила его волосы. И уже проваливаясь в сон, Дэйвнэ вспомнил почему-то сказанные давным-давно слова старой друидессы.
Тропу Предела.
2
Он провел неделю или больше, пробираясь на северо-запад сквозь лесные дебри. Почему именно на северо-запад, он не знал. Просто густой золотой свет заходящего солнца притягивал к себе его опустошенное сердце.
Пусто было в его голове и пусто было в его сердце: ни мыслей, ни чувств. Слишком велико было его потрясение, и слишком глубоко он пережил его — все живое в его душе сгорело в черном огне горя. И осталось одно — последнее — знание обреченного.
Отчаянье.
3
Дэйвнэ не боялся болот: он познакомился с ними еще в лесу Слив Блум под руководством Бовалл, а потом и сам немало исходил их, расставляя силки на болотную птицу. И все же это болото — зловещее, глухое, казавшееся бескрайним, —
Большая торная тропа, по которой он шел последние два дня, тянулась по самому краю этой прогнившей, заплесневелой земли. Шаг с тропы — и под ногами из-под мхов выступала черная жижа; заросшие травой редкие кочки проваливались, не желая держать человека, а задетые ногой стволы упавших тощих деревьев рассыпались темной влажной трухой.
Ему было все равно: есть или не есть, пить или не пить, идти или не идти, но молодое тело требовало пищи, и иногда, когда равнодушие немного отступало, он охотился на мелкую дичь, полукоптил-полуобжаривал мясо, и потом понемногу кормился им в пути день или два. Над болотом уже заходило солнце, когда Дэйвнэ присел на большой валун у тропы и принялся доедать остатки пойманного вчера зайца.
Едва заметный шорох — и Дэйвнэ уже вскочил, отбрасывая недоеденное мясо и разворачиваясь на звук. Слух и чутье не подвели его.
В нескольких шагах от Дэйвнэ стоял, подобравшись в боевой стойке и сжимая в руке палаш, здоровенный мужчина в одежде столь драной и грязной, что невозможно было уже определить, чем она была прежде. Глаза его чуть косили, рот кривился в полубезумной усмешке, открывая желтые зубы — нескольких недоставало.
— Я тебя убью, — хрипло, словно с трудом, проговорил незнакомец. Без злости, словно просто проконстатировал факт.
Дэйвнэ пожал плечами.
— Попробуй.
Мужик прыгнул, одним движением преодолевая разделяющее их расстояние. Дэйвнэ, почти не двигаясь с места, развернулся, пропуская противника мимо груди. Тот, ни на мгновение не останавливаясь, коротко и сильно взмахнул палашом, нанося косой рубяще-режущий удар, который мог бы распластать человека на две части, но Дэйвнэ снова ускользнул от него, перехватил руку с палашом у запястья и у локтя, «провожая» врага дальше по направлению его же движения.
Любой другой — почти любой — на его месте улетел бы далеко в болото. Безумный противник Дэйвнэ уже снова стоял в боевой стойке. Дэйвнэ понял, что дерется с настоящим воином. Вернее — с бывшим настоящим воином.
— Ты умеешь драться, парень, — сказал вдруг тот. — И еще у тебя красивые волосы, и ты хорошо сложен: стан — олений, а плечи — кабаньи. И тонкие пальцы. Ты ведь благородного рода, правда? Но я все равно тебя убью.
Он снова прыгнул, едва закончив фразу, выбросив клинок вперед и рассчитывая проткнуть Дэйвнэ насквозь. Уже чувствуя, как разгорается над головой Исток Силы, Дэйвнэ мягко откачнулся, мгновенно собрал Силу в руках и двумя голыми ладонями оттолкнул, увел блеснувшее лезвие в сторону.
— Ого, — опять пролетевший мимо воин осклабился. — Да ты почти мастер! Только я все равно сильнее, — он резко и широко, в полуприседе, ударил по ногам на уровне бедер. Однако палаш только свистнул, рассекая пустоту: Дэйвнэ подпрыгнул, поджав ноги, потом коснулся кончиками пальцев ног земли и снова взлетел в воздух, заваливаясь на спину, ударил обеими ногами в голову противника и, оттолкнувшись от него, как от дерева, перекувырнулся в воздухе и мягко опустился на ноги шагах в пяти.
Безумный разбойник упал на спину, не выпустив из рук оружия, тотчас приподнялся, но почему-то не встал, а остался сидеть. Из носа и разбитого рта текла кровь.
Дэйвнэ стоял, ожидая, хотя сейчас он вполне мог бы добить противника.
— Мне знаком твой стиль, парень, — проговорил тот. Безумная усмешка исчезла с его лица, и даже глаза, казалось, перестали косить, — теперь он более напоминал человека глубоко озадаченного, нежели сумасшедшего. — А ну-ка давай еще!
Дэйвнэ пожал плечами; мужчина вдруг отбросил палаш и снова прыгнул на него. На сей раз Дэйвнэ не удалось уйти; они упали на землю, обхватив друг друга, покатились по сочащейся болотной водой земле. Хватка у разбойника была почти медвежья; дважды Дэйвнэ почти удалось вырваться, чтобы вернуться к обычному бою, в котором только и были у него шансы победить, — но именно «почти». Воин, с которым он боролся, был подготовлен ничуть не хуже его самого, а весил вдвое больше. И Дэйвнэ в конце концов оказался лежащим носом к земле, с заломленными за спину руками и с разбойником, сидящим на нем верхом. Он подумал было о магии, но тут его неожиданно освободили.
Дэйвнэ поднялся на ноги, стер грязь с лица. Его победитель стоял рядом и почему-то радостно смеялся.
— Ну? — спросил Дэйвнэ, нахмурившись.
Мужчина оборвал смех, глянул серьезно и совсем уже осмысленно.
— Тебя учили драться друиды клана МакБайшкнэ, парень. Но еще четырнадцать зим назад этот клан вырезали сыны Морны. Кто ты такой?
Дэйвнэ пожал плечами: ему было все равно.
— Я — Дэйвнэ сын Кумала, последнего Вождя сынов Байшкнэ.
Воин напротив него замер, сначала растерянно, а потом все быстрее ощупывая мальчика глазами, — Дэйвнэ почти физически чувствовал его взгляд.
— Я.… — голос воина предательски дрогнул. — Я — Фиакул МакКон, друг Кумала, последний воин клана Байшкнэ. То есть… уже не последний.
Торжественно и степенно он опустился на одно колено, преклонил голову.
— Приветствую тебя, мой Вождь!
4
Шел дождь. Звук его был сер, как были серы стены убогой избушки, как были серы запахи старых, плохо выделанных шкур. Как душа у Дэйвнэ.
— Мясо почти готово, мой Вождь, — сказал мужчина, тыкая ножом подвешенную над огнем тушку молочного еще лесного подсвинка.
— Я же просил: не называй меня Вождем, Фиакул. Нет больше рода Байшкнэ, нет и Вождя.
Мужчина взревел, обнажая крупные желтые зубы; с размаху ударил кулаком в стену, — избушка дрогнула.
— Ты, маленькое дерьмо! Клан жив, пока есть хотя бы один мужчина, пока есть кому поднять копье и сказать: «Я — Вождь!» Ты видел, как умирают настоящие люди? Все мои братья, все мои друзья — и твой отец среди них! — умерли, чтобы ты жил, чтобы жил клан Байшкнэ. И ты думаешь, я теперь позволю тебе пускать сопли, да еще буду поглаживать тебя по головке?
— Я видел… как умирают люди, — прошептал Дэйвнэ.
Фиакул вдруг расслабился, опустил, разжав кулаки, руки. Шагнул к Дэйвнэ.
— Тебе досталось, да, парень? — голос его нельзя было назвать ласковым, как не бывает ласковым рык медведя, но Дэйвнэ почувствовал в нем искреннее сочувствие и.… понимание.
Дэйвнэ промолчал.
— Знаешь, когда я был маленьким, — продолжил Фиакул, — твой отец однажды разбил мне нос. Я пришел домой и плакал, и жаловался маме, что мне больно. Тогда мама сказала мне: «Фиа, никогда не думай о себе, — от этого бывает горе, и тоска, и зло. Думай о других, Фиа, ибо от этого бывает любовь, и радость, и благо. Думай о других, Фиа, и тогда даже слезы твои будут светлы». Мама заговорила какую-то травку, чтобы приложить ее к носу и унять боль. Мне показалось тогда, что она чего-то ждет от меня, и я взял эту травку и убежал к Кумалу. Твой отец тоже плакал, — я выбил ему два молочных зуба. Я отдал ему эту травку, Дэйвнэ, потому что подумал о нем, подумал, что ему, наверное, еще больнее, чем мне. А он не взял ее, потому что подумал обо мне… Та травка так и осталась лежать на лавке, Дэйвнэ. А у меня появился друг, и никто никогда не был мне ближе и дороже, чем твой отец.
Мы с твоим отцом стали воинами, Дэйвнэ, — лучшими воинами клана, потому что никогда не думали о себе. Воин, мальчик, это не просто человек, который умеет драться… Я вынес твоего отца с брода славной драки, и я знал, что он умирает, — мы все тогда это знали. Наши братья кричали: пойдем к дому сынов Морны, отомстим за Вождя, умрем, как мужчины! Они думали о своем гневе. А я был тогда гневен дважды, ибо для меня Кумал был не только Вождем, но и другом. Но я тогда оставался воином и думал не о себе. Нет, сказал я, там, в Лейнстере, маленький сын Вождя, и ему нужна наша защита. И мы ушли, мальчик, ушли, не отомстив, чтобы защитить тебя и твою мать.
У дома МакБайшкнэ, на западной дороге, мы дали хороший последний бой сынам Морны, когда они пришли забрать твою жизнь. Мне достался тяжелый удар; я упал; я очнулся уже на закате — один среди трупов. МакМорна забрали своих убитых, а нас бросили гнить. Я похоронил их — похоронил весь клан…
Он отвернулся к очагу, снял с огня мясо, положил его на заменяющую стол колоду.
— Я жил, оставаясь воином, несколько лет, Дэйвнэ. А потом сломался. Моя мама научила меня думать о других, но не сказала мне, что делать, когда думать больше не о ком. Я жил поначалу, думая отыскать тебя, но когда понял, что это невозможно, мне стало все равно. Я отчаялся; я стал думать о том, как мне плохо, и потому озлобился; я стал убивать просто из ненависти. Я.… я
…Он вдруг судорожно вздохнул — как всхлипнул — и упал на колени перед сидящим мальчиком, схватив его за руки.
— Я оступился, Дэйвнэ, я упал, мне никогда уже не стать тем, кем я был. Но ты — ты молод, и ты — не просто воин, ты —
— Смотри! — он ударом ноги отбросил закрывающую выход шкуру. — Смотри, мой Вождь! Там — Ирландия, там — твоя земля, там — тысячи людей, которым нужна защита и помощь. Ты —
Дэйвнэ МакКул из клана МакБайшкнэ долго смотрел в накрывшую болота ночную тьму за дверным проемом, потом мягко освободил свои руки из больших рук Фиакула, поднялся на ноги.
— Я благодарю тебя, друг моего отца, — за то, что ты сделал для него, и за то, что сделал сейчас для меня, — лицо его стало абсолютно спокойным, и спокойствие это было страшным. — Я убью МакМорна.
5
— Становится тепло, — сказал Фиакул, трогая рукой только что распустившиеся сережки вербы. — Время хорошо для дороги.
— Да, друг, — чуть улыбнулся Дэйвнэ.
— Ты заматерел за эту зиму, — тебя уже не назовешь мальчиком. И ты стал одним из лучших воинов Ирландии — воистину, сын своего отца. Друиды дали тебе многое, я научил тому, чему только другой воин может научить воина, но дело, кажется, не в этом: ты побеждаешь не одной только силой, и не одним только умением… Ты уверен, что хочешь уйти один?
— Да, Фиакул. Я говорил тебе, что не знаю своего пути. И, пока я не найду его, мне лучше идти одному. Но я обещаю позвать тебя, когда пойду убивать сынов Морны.
Мужчина оскалился, показав неровные желтые зубы, потом согнал ухмылку со своего лица.
— Я знал, Вождь, что ты не изменишь того, что решил. Когда ты уходишь?
— Завтра… а может быть, сегодня… сейчас.
Фиакул кивнул.
— Хорошо. Я отдал тебе все, что хранил: умение, силу… память о твоем отце… Все, кроме одной вещи, которую оставил напоследок, — он достал из поясной сумки нечто узкое и длинное, замотанное в кусок кожи. — Возьми, Дэйвнэ, это твое.
Почувствовав вдруг волнение, юноша принял из рук воина увесистый сверток; размотал кожу. Блеснула серая сталь, и в руку Дэйвнэ лег наконечник копья. В локоть длины, голубоватый металл в разводах, инкрустация золотом — восьмиконечная свастика и символы Солнца — круги с точкой в центре — на каждой стороне клинка.
Дэйвнэ перехватил наконечник за раструб под древко.
— Это —
Дэйвнэ молча поднял клинок к небу.
— Я не друид, Дэйвнэ, но не надо быть магом, чтобы видеть — ты больше не мальчик. Я не могу дать тебе взрослого имени, Вождь, но ныне не дело тебе носить и детское имя. Нас осталось двое — двое последних воинов клана сынов Байшкнэ. Примешь ли от меня то, что я могу сделать?
— Да, друг.
Фиакул свел плечи и пригнул голову, собирая ту толику Силы, что отпущена Воину, потом выбросил руки вперед и вверх, простер их над головой Дэйвнэ.
— Как старший у младшего, как родич у родича, как воин у воина, я, Фиакул МакБайшкнэ, забираю у тебя детское имя,
— Айе! — воскликнул молодой МакБайшкнэ, выше поднимая клинок к небу.
Фиакул уронил руки, словно потеряв вдруг всю силу; потом улыбнулся.
— Ты вправе просить дара у того, кто забрал твое старое имя, парень.
Юноша помолчал с минуту, потом спросил:
— Если это можно, пусть даром будет твой ответ, друг.
— Все, что скажешь, Вождь.
— Моя мать… Бовалл, Лиа Луахре — они говорили мне, что в тот последний бой мама вышла на дорогу запада вместе с последними воинами МакБайшкнэ, вместе с вами, Фиакул. Ты хоронил людей клана. Скажи мне, друг моего отца, хоронил ли ты мою мать?
Что-то полыхнуло в предвечернем воздухе — зарница ли, молния… Удар грома разбил тяжелую тишину, и порыв ветра согнул ветви придорожных деревьев.
— Мой Вождь, — произнес Фиакул; ветер разметал его незаплетенные в косы волосы. — Мой Вождь, этот клинок, что у тебя в руках, — приданое твоей матери. Не мне следить судьбы тех, кто приходится названной родней Лугу Длинной Руки. Твоей матери не было среди тех, чьи тела я предал огню в ту ночь.
— Айе! — повторил юноша, и новый порыв ветра подхватил его слово.
ГЛАВА 4
РЕКА ПРОЗРЕНИЯ
Поделиться книгой: