Новогодние расследования

– Мари-Ноэль! Мадам Мальво! Вы здесь? К вам можно? – спросил, приоткрывая дверь, Ленуар, однако сразу понял, что ему никто уже не ответит: у самой двери краснела лужа крови. Сыщик распахнул дверь – старушка лежала на спине, уставившись в окно. За окном шел снег. Голова у мадам Мальво была разбита флакончиком духов «Мечта».

Герман от неожиданности вскрикнул и остановился в дверях.

– Спускайтесь – пусть консьерж вызовет городового! – быстро сказал Ленуар.

– Но, может, она еще жива…

– Быстро! – ответил Ленуар.

Герман рванул вниз, а сыщик спокойно подошел к трупу старой женщины. Следов борьбы не было. Убийца нанес один-единственный удар. От вида разбитой головы и темной лужи крови в висках у Ленуара снова закололо. Сыщик наклонился, аккуратно поднял за края духи «Мечта» – отпечатков и следов крови на флаконе не было. Кто-то их вытер, а, скорее всего, флакон даже помыли в раковине. Ленуар подошел к полочке с зеркалом. Там лежала рисовая пудра «Мечта» и новый, недавно открытый, еще влажный кусок круглого мыла. Значит, отпечатков пальцев на флаконе можно не искать – от них преступник предусмотрительно избавился.

На столе валялись бумаги, но фотографий нигде не было видно. Ленуар положил флакон «Мечта» к себе в карман и начал просматривать документы. Старые письма от подруги, свидетельство о рождении и несколько рекомендательных писем от разных семей, где Мари-Ноэль работала няней. Ленуар высморкался, сел за стол и в ожидании городового открыл самое помятое письмо.

«Дорогая Мари-Ноэль!

С вашей стороны было слишком самонадеянно обращаться ко мне за рекомендательным письмом спустя год после того путешествия в Лион. Вы просите меня дать вам характеристику, основываясь на пяти годах работы, когда мы вас любили и дети с удовольствием играли с вами. Как вы только могли представить, что сердце матери со временем может смягчиться? Никогда! Никогда вы не получите от меня никаких рекомендательных писем. Наоборот, о том, что вы сделали, узнает весь Париж. Обещаю вам, что если полиция за недостатком доказательств отпустила вас на волю тогда, год назад, то ни одна уважающая себя семья больше не возьмет вас на работу. Вы просите рекомендательное письмо? Что ж, получите его!

С большим прискорбием сообщаю, что никак не могу рекомендовать Мари-Ноэль Мальво в качестве няни или детской воспитательницы. По ее вине я потеряла моего любимого ребенка: по недосмотру мадам Мальво мой Люк упал с палубы прогулочного теплохода «Весна» в Рону, и его тело унесло течением. Мы так и не нашли нашего сына. Мари-Ноэль – недобросовестная деревенщина, а не няня!

Моник де Форнез»

На письме были следы слез.

Ленуар задумался. Получается, что Мари-Ноэль работала няней в разных семьях и, увидев фотографии в «Фемине», узнала детей, за которыми когда-то присматривала. Возможно, она даже убивала детей, представляя все как несчастный случай, а охотник за фотографиями нашел ее благодаря конкурсу и решил отомстить?

Вот только в журнале изображены брат и сестра, а в письме говорится о братьях. А что, если ребенок в платье – не девочка, а мальчик? Если малыш еще ходил под себя, то его могли одевать и в платьице…

Мысли Ленуара прервал шум. На лестнице застучали сапоги городового. Вскоре в комнату ворвалась целая толпа.

«Вандар»

Ночью у Ленуара поднялась высокая температура. За окном завывал ветер, и сыщик думал о том, что сам не приготовил еще ни одного подарка.

Доминик заглянула к нему вечером вся в слезах. Ее Роже так и не появился.

– У меня больше никого нет в Париже, мсье Ленуар. Такие, как он, перевелись. Он даже когда опаздывает на пять минут, всегда потом долго передо мной извиняется.

Ленуару очень хотелось заверить Дом, что все будет хорошо и что завтра они будут ужинать с Роже вместе, но вместо этого сыщик только сделал еще один глоток горячего кофе и укрыл плечи Доминик шалью. Она напоминала ему мать.

В детстве Ленуар всегда очень любил и ждал праздники. Любил мастерить подарки для мамы и выбирать маскарадный костюм. Однако перед Новым годом мама была с ним очень строга. Это потом он понял, что каждый раз она тогда вспоминала об отце, который уже несколько лет как умер.

Перед самым праздником мать обычно не находила себе места: то вдруг куда-то убегала, оставляя Габриэля одного, то возвращалась, садилась играть на пианино и играла, играла, играла без перерыва все любимые мелодии отца. Габриэлю в такие моменты было особенно грустно, но после очередного домашнего концерта мать вдруг вспоминала о нем, и они снова становились одной семьей. Тогда мама играла вальсы, а Габриэль хватал швабру и танцевал с ней, будто с принцессой. Мама смеялась, а Габриэль чувствовал себя волшебником, который умеет согревать окаменевшие сердца…

Следующее утро выдалось мышино-серым. Ленуар открыл глаза и заставил себя встать, прополоскать горло и промыть нос. Часы показывали семь утра, но дядя сыщика в это время обычно собирался в банк. Если он ничего не знает о влиятельной мадам де Форнез, то о ней в Париже не знает никто.

– Погоди, как ты сказал?.. Моник де Форнез? – вскинул брови Леон Дюрок. – Моник де Форнез… Ах, Моник де Бийанкур! «Де Форнез» – это ее фамилия от первого брака. Ее первый муж умер. У них в семье произошло какое-то несчастье. Кажется, она потеряла ребенка, и у мужа обострилась грудная жаба. Он и года после того случая не протянул.

– А сколько у нее было детей?

– Двое. К слову, муж оставил жене со старшим сыном большое состояние, – поднял указательный палец вверх Дюрок. – Второй муж, барон де Бийанкур, тоже очень хотел детей, но с этим у них не получилось. Мадам целиком теперь сосредоточилась на благотворительной деятельности. Жертвует разным детским домам тысячи франков! Говорят, что если дело так пойдет и дальше, то ее старшему сыну в наследство достанутся только почетные медали мадам. Теперь это вопрос времени: он почти достиг совершеннолетия. Можно сказать, завидный жених!

– А что случилось с первым ребенком? Это был мальчик или девочка?

– Габриэль, я уже не помню таких подробностей. Помню только, что мать была одержима любовью к семье. Ее первый муж тоже был очень счастлив в браке и всячески старался приумножить свои капиталы. Де Форнез имел акции в румынских железных дорогах и…

Однако дальше Ленуар уже не слушал. Что, если на фотографиях изображены именно дети Моник де Форнез? Здесь можно выделить два резона. Либо на более четких фотографиях видна какая-то деталь, которую не различить на напечатанном в журнале изображении. Либо преступник не хочет, чтобы эти фотографии печатались и распространялись повторно. Либо и то, и другое.

Ленуар попросил секретаря Дюрока сделать ему еще один кофе, выпил его залпом и вышел на улицу.

Если фотографии доставляли, то как преступник успевал выкрасть их до прихода сыщика? В первой семье фотографии успели посмотреть, а потом сложили в книгу, но там их больше не оказалось. Возможно, преступник подкупил прислугу, чтобы карточки вытащили из книг сразу после доставки. Старушку пришлось убить, чтобы забрать фотографии. Но что же произошло с пианино, если мадам Пикар даже не получила ни письма от редакции, ни фотографий? Ведь Ленуар пришел с Германом сразу после доставки. Как рабочие поднимали инструмент в квартиру к мадам Пикар? Куда обычно складывают бумаги в таком случае?

Сыщик посмотрел на часы. Девять утра – самое время нанести еще один непрошеный визит. На этот раз к любительнице классической музыки.

Мадам Пикар встретила Ленуара в домашнем платье, но уже с убранными волосами.

– Вы? – удивилась она, поправляя воротничок.

– Мадам, прошу вас, вы проверили ноту си? – быстро спросил Ленуар.

– Что? Какую ноту?.. Вы пришли ко мне из-за ноты си?

– Я пришел к вам из-за убийства. Возможно, двойного или даже тройного убийства!

– Но при чем здесь нота си?

– При том, что вы играли вчера «Сонатину соль мажор» Бетховена, а нота си там служит медианой всего произведения! – ответил Ленуар и прошел в гостиную, где стояло пианино. – Вы позволите?

Мадам Пикар еще не успела украсить пианино китайской вазой или букетом цветов, поэтому Ленуар с легкостью открыл крышку инструмента и заглянул внутрь.

– Что там? Убийство? – возмутилась мадам Пикар.

В ответ сыщик взял из кармана пинцет и аккуратно вытащил из пианино соскользнувший туда конверт с виньетками и надписью «Фемина». Открыв его, он протянул письмо мадам Пикар, а сам положил на стол фотографии двух детей: девочки и мальчика.

Как и на печатном развороте журнала, дети были совершенно друг на друга не похожи. Так почему же убийца устроил охоту на эти изображения? Достав из кармана лупу, Ленуар принялся снова и снова осматривать снимки. Девочка улыбается… На ней цепочка с кулоном с изображением креста и буквы «М»… Фирменное платье… На второй фотографии мальчик тоже улыбался… На нем тоже была цепочка с кулоном и фирменный костюмчик, а в руке он зажимал кулон. Ленуар присмотрелся и увидел, что нет, это был не просто кулон, а медальон. Медальон с изображением Чудотворной Богородицы. Такие медальоны отливали и продавали только в одной парижской церкви, которая находилась в двух шагах от квартиры Ленуара, на улице дю Бак. На одной стороне там изображают Чудотворную Богородицу, явившуюся Катрин Лабурэ, а на второй стороне – монограмму Святой Девы Марии «М», переплетенную с крестом. Как на первой фотографии! Значит, дети носили одинаковые медальоны. Такие медальоны родители дарят на крещение. Но почему у мальчика его медальон висит на шее, а второй он зажал в руке? Неужели он?..

Габриэль Ленуар рассеянно посмотрел на мадам Пикар, продолжая думать о детях.

– А вы всегда у себя в отделении используете духи с ароматом ландышей? – спросила мадам.

Сыщик нащупал у себя в кармане вчерашний флакончик духов «Мечта». Наверное, за ночь они пролились…

В редакции «Фемины» кипела работа. Сегодня нужно было сдать новогодний выпуск, поэтому на влетевшего в вестибюль Ленуара обратил внимание по долгу службы только швейцар.

– Быстрее! Откройте типографию! Сейчас же!

Швейцар схватил ключи и заковылял за Ленуаром. Сыщик снова посмотрел на часы – уже полдень. Сердце его колотилось. Неужели не успеют? Войдя в зал типографии, который занимал весь первый этаж, он сразу направился к подсобному помещению под лестницей, где уборщица обычно складывала свои тряпки и швабры.

– У вас есть ключ от этой комнаты?

– Так… Нет, он где-то у заведующего типографией… – пробормотал швейцар.

Понадобилось еще пять минут, чтобы нашли нужный ключ. Все это время Ленуар стучал в дверь, звал по имени Дерена, но с той стороны никто не отзывался. Наконец двери открыли.

Роже Дерен лежал связанный на земле. Лоб у него был разбит, а изо рта торчала половая тряпка. Ленуар присел рядом и послушал пульс – сердце заведующего конкурсами все еще билось! Он с трудом открыл глаза и смотрел на сыщика и работников типографии, столпившихся в дверях, как на стаю волков.

– Кто вас здесь закрыл? – спросил Ленуар, вытаскивая изо рта Дерена кляп.

– Не знаю… Меня оглушили, а потом заперли здесь. Не оставляйте меня с ними, – прошептал Дерен Ленуару, кивая в сторону типографии. – Только работники журнала и уборщица знают об этом помещении.

– Не волнуйтесь, мсье Дерен. Вам сейчас срочно нужен доктор, а потом… А потом хороший новогодний ужин с Доминик.

Дерен закрыл глаза. Он больше суток пролежал в темном закутке, превозмогая боль в руках и спине, молясь о том, чтобы никто не заметил, что за это время его мочевой пузырь не выдержал напряжения. А еще чтобы его ассистент справился в его отсутствие с подготовкой нового выпуска журнала и чтобы Доминик простила его отсутствие… Дерен глубоко вздохнул, и из его глаз закапали слезы.

– Вызовите врача и городового! – крикнул Ленуар.

– А зачем вам городовой? – спросил подоспевший редактор журнала «Фемина». – Нам лишних разговоров не нужно. Или вы подозреваете кого-то конкретного?

– Где сейчас ассистент Дерена?

– Работает на третьем этаже.

– Он здесь?! – спросил Ленуар, вставая и направляясь к лестнице.

– Молодой человек, кажется, простужен, но готов на подвиги! Вчера предложил прекрасные конкурсы, а сегодня составляет текст анонса с подведением конкурса фотографий.

– Это он запер Дерена в типографии! Это он убийца!

– Что?.. Но Дерен жив! Да и с чего вы взяли, что Герман де Понт кого-то убил? Он и мухи не обидит, – развел руками главный редактор.

– «Де Понт»? Настоящая его фамилия – «де Форнез». Вчера этот способный молодой человек убил одну из победительниц вашего конкурса фотографий. Да и устроился он ассистентом Дерена только для того, чтобы добыть любыми способами оригинальные снимки, – быстро говорил Ленуар, перескакивая через несколько ступенек.

– Как это возможно?

– Снимки из типографии пропали, потому что Герман взял их, когда запер мсье Дерена. Фотографии одной из победительниц он вытащил из книг вчера утром, а мне сказал, что там было пусто. Фотографии еще одной победительницы он тоже выкрал вчера, когда отпросился у меня за новогодними подарками. А заодно и убил ее, запустив ей в голову флаконом духов «Мечта»!

– Он кого-то убил? – Глаза редактора становились все больше и больше.

– Да, убил, потому что она была его няней. Она выиграла конкурс, потому что работала у де Форнезов и смотрела за детьми, когда Герман еще был маленьким. Он убил ее, а затем помыл руки и флакончик духов мылом с ароматом ландыша! Вот почему мадам Пикар сказала, что он пах ландышами!

– Какими ландышами?

– Из коробки с духами «Мечта»!

– Но зачем ему нужно было убивать, если он и так достал, как вы говорите, фотографии?

– Он боялся, что его няня обо всем догадалась и теперь он лишится наследства! – Ленуар остановился на третьем этаже, и редактор с облегчением перевел дух. – На фотографиях оба мальчика носят цепочки с медальоном Чудотворной Богородицы. Только на своей фотографии Герман не только носит свой медальон, но и держит в руках медальон брата. Медальон оказался у него в руке, потому что он из-за чего-то поссорился с братом и столкнул его в воду, срывая цепочку с медальоном. Именно в этот день брат Германа погиб. Если его мать узнает, что ее любимый младший сын не сам упал с палубы корабля, а его столкнул Герман, то не видать последнему наследства.

Сказав это, Ленуар открыл дверь в зал редакции на третьем этаже.

За центральным столом сидел Герман де Форнез и с улыбкой о чем-то беседовал с Мартой, Вероник и Франсуаз. Он был рад, что его так внимательно слушали. Увидев сыщика, молодой человек замолчал.

Мама обняла Люка и провела рукой по его светлым локонам. «Мой ангел», – называет его мама. Меня она так никогда не называет. Когда мама обращается ко мне, то всегда зовет только по имени – «Герман».

Это все потому, что у меня темные волосы и карие глаза. Отец иногда говорит, что меня подкинули. У отца голубые глаза, и у Люка такие же голубые глаза, как у него. Мне совсем не смешно, когда отец так шутит. Это плохие шутки, но все почему-то смеются.

Люку еще три года. Он маленький и глупый. А мне уже семь. Я умею считать до ста и уже давно обучился грамоте. Сегодня я сам склеил новый корабль для папы и назвал его «Вандар». Я сам его нарисовал, вырезал и склеил. Мне очень хотелось показать его папе, но папа очень торопился в университет на лекцию. Затем он похлопал меня по плечу, поцеловал Люка и уехал. Папа сказал, что посмотрит корабль вечером, когда вернется.

Я все утро играл «Вандаром», боясь его потерять. После обеда мама попросила, чтобы нас с Люком и нянюшкой Мари-Ноэль отвезли на настоящий теплоход, который катался по Роне. Люку тоже понравился мой «Вандар», но я не хотел ему давать корабль, потому что боялся, что он его поломает.

Люк начал реветь, показывая пальцем на «Вандар». Он всегда ревет, когда что-то хочет, а ему это не дают. Мама сказала, чтобы я дал Люку поиграться с корабликом, но я ведь еще не показал его отцу. Руки сами сжимались вокруг «Вандара». Люк снова заплакал, и всю дорогу мама говорила, что я злой мальчишка, что я уже большой, а до сих пор играю в детские игрушки. Мне тоже захотелось плакать. Я сказал, что дам Люку кораблик, но сначала хочу показать мою поделку папе. Мама обняла Люка и начала ему рассказывать о том, как купит новый кораблик и драже и как прекрасно мы проведем время.

На корабле в тот день почти не было туристов. На палубе детей фотографировали. Мама сказала, что это прекрасно и что обязательно нужно попросить фотографа, чтобы он сделал наши портреты. Мы с нянюшкой отправились за фотографом на палубу.

Фотограф сказал Люку какую-то шутку, и брат рассмеялся так, словно всю дорогу не плакал.

Настала моя очередь. «Вандара» фотограф у меня забрал. Сказал, что не делает портретов с корабликами. Пришлось оставить «Вандар» на столе.

Когда я сел на стульчик, подул ветер и сдул мою панамку в воду. Мари-Ноэль очень расстроилась. Тогда фотограф предложил спросить у моей мамы, нет ли у нее еще одной панамки, и они спустились вниз.

Я спокойно продолжал ждать на стульчике, пока не увидел, как Люк подбежал и схватил мой «Вандар». Я бросился к нему.

– Отдай! Это мой кораблик! – сказал я, но Люк побежал к бортику. Там он обернулся и, испугавшись, что я его сейчас настигну, запустил «Вандара» в реку.

– Злой мальфифка! – закричал он. – Злой мальфифка!

Мой картонный «Вандар» утонул. Я молчал.

Люк улыбался. Он просто стоял и улыбался своей ангельской улыбкой.

Тогда я заорал и дальше не помню, что произошло.

Помню только, что, когда фотограф вернулся, я ждал его на стуле и сжимал в руке цепочку с медальоном Люка. Потом фотограф повторил свою шутку, и мне стало так смешно, так смешно, что я смеялся и никак не мог остановиться.

Вскоре я услышал голос мамы. Она звала Люка: «Мой ангел! Люк!» Но «ее ангела» нигде не было. Я сказал, что ничего не видел. Мама тогда посмотрела на меня очень странным взглядом. Мне стало очень-очень страшно, и я заплакал.

Мама что-то кричала на Мари-Ноэль и фотографа, а я стоял и плакал. В руке у меня до сих пор была зажата цепочка с медальоном, но мама так страшно кричала, что я незаметно бросил цепочку в воду.

В тот день мама так и не пришла в ателье, чтобы получить наши фотографии.

Галина Романова

Невеста в сугробе

Глава 1

Где родился, там и пригодился!

Кому мог пригодиться Миньков в старом бабкином доме в заброшенной деревне с покосившимися заборами и обвалившимися колодцами, он не знал. Да и не рождался он там вовсе. Бабка, да, родилась именно в этой деревне. И мать тоже там местной повитухой была в жизнь препровождена. Он-то родился в городе, за триста верст отсюда. Но все равно настырно туда ехал. И упорно бубнил себе под нос, пока ехал:

– Где родился, там и пригодился… Где родился, там и пригодился…