Помоги проекту - поделись книгой:
Аксель нервно провел пальцами по переносице. Хотелось коснуться волос, но привычной длины не было, и он снова сцепил руки, пытаясь окружить себя коконом защиты.
— Фуга — это состояние, когда человек теряет память о предыдущей личности и придумывает себе новую. Множественная личность — расщепление ядра личности на составляющие.
— Я знаю, что такое множественная личность, — зло прервал детектив. — Я не понимаю, при чем тут я и… — Ее имени он так и не произнес. Он не мог назвать женщину, с которой когда-то делил постель, «Энн». Она была Эдолой Мирдол. Монстром, который убил множество невинных детей. Он не мог поверить в то, что это чудовище когда-то шептало ему нежные слова, а он сам сходил с ума от одной мысли, что рано или поздно наступит момент, в котором ее не будет рядом с ним.
— Я подозреваю, что в случае с Эдолой Мирдол диссоциативное расстройство проявило себя еще в детском доме, — все так же негромко и размеренно продолжила доктор Баррон. — Ее личность раскололась как минимум на две, но скорее, больше. Подозреваю, что Душитель и та Энн Лирна, которую знали вы, — это разные личности. То, что произошло у озера, детектив, убило Душителя.
Аурелия задумалась, подбирая слова. Аксель смотрел на нее немигающим тяжелым взглядом. Он понимал, о чем речь, и не понимал. Все казалось глупым, как будто он смотрел дешевое кино. В армии Грин сталкивался с синдромом множественной личности. Тогда о нем только начали говорить, его считали мифом. Но одна из целей была именно такой. Детектив видел переключение, хоть и не поверил в него. Но как соотнести мифический синдром с… с ней?
— Когда вы встречались с женщиной, это была Энн, — начала Аурелия, возвращая себе его внимание. — Энн понятия не имела о наличии второй личности. Не знала об убийствах, не понимала, что происходит и почему она теряет время. На сессиях она рассказывала, что иногда обнаруживала себя сидящей где-нибудь в парке, хотя не помнила, чтобы выходила из дома. Приступы стали реже, когда появилась кофейня, но потом возобновились. Энн не помнит, что произошло у озера.
— Я не понимаю.
— Вы были не с серийной убийцей, — прямо заявила Баррон. — И сейчас сознанием владеет личность, которую я называю «Энн». Эдола умерла. Она повесилась и ушла из контура. Может, распалась, может, слилась с основной личностью, может, затаилась. Но ее нет. Поверьте, я выманивала как могла. Даже подходящего ребенка приводила. Она не реагирует.
— Играет.
— Не думаю. Я хочу, чтобы она посмотрела на вас. Мне важно понять, что она чувствует к вам на самом деле. И как отреагирует, увидев, что вы… изменились. Она все время говорит о вас, спрашивает, где вы и что с вами. Почему не приходите и почему не заберете ее домой.
Аксель уронил голову на руки.
— Это невыносимо.
Он почти не удивился, когда теплая ладонь доктора коснулась его плеча и легонько сжала. Аурелия молчала, Грин тоже не спешил нарушать тишину. Ее прикосновение успокаивало, позволяло обрести почву под ногами. Никаких мыслей в голове не было, только тупое и ноющее желание отправиться в бар, чтобы напиться. Чего он, конечно же, не сделает. Но очень хочется. А еще больше хочется поговорить. Хоть с кем-то поговорить о том, что происходит. О том, чье тело сегодня нашли. О том, как мучительно ноет сердце. Доктор Баррон сказала то, о чем можно было мечтать, то, что оправдывало его самого и его любимую, что объясняло чудовищную реальность и давало индульгенцию на все, что они успели натворить. То, за что хотелось ухватиться — но нельзя. Грин понимал, что нельзя. Он не может любить убийцу. Даже если она себя таковой не признает, даже если она действительно страдает от редкого психического заболевания. Даже если ее психика сама уничтожила монстра, она не имеет права быть рядом с Грином, он не имеет права быть рядом с ней. Прошло два года. Неужели короткий трехмесячный роман навсегда выжег его сердце? Неужели все происходящее нужно только ради того, чтобы его глупая душа научилась наконец не привязываться?
Детектив поднял голову и посмотрел доктору в глаза.
— Что от меня требуется?
— Просто зайдите к ней. Сядьте напротив. И дальше делайте и говорите то, что посчитаете нужным. Но без резких движений, пожалуйста. В случае с такими пациентами никогда не знаешь, что вылезет.
Просто зайти и встретиться с ней лицом к лицу. Какие мелочи.
В каждом из нас живет множество сущностей — субличностей. На работе мы в одной маске, дома в другой, среди друзей примеряем третью, а перед любимым человеком тщательно выстраиваем четвертую, до безумия боясь того, что он заглянет за края и увидит истинное лицо. То, которое мы сами видеть боимся, потому что посмотреть в глаза своим демонам сможет не каждый — и почти никто не способен на это без терапии.
Всю сознательную жизнь я занималась психологией. Я в терапии с тринадцати лет. Продумала каждый шаг карьеры, отчаянно стремясь туда, где сейчас находилась. Лучшая на курсе, лучшая на работе, публикации в крупнейших французских и международных изданиях. Даже влюбляясь, я оставалась в состоянии повышенной готовности.
Но не сейчас.
Сейчас я с ужасом и болью видела в себе другую женщину, другие проявления, другую Анну. Ту, которой я становилась, стоило Акселю переступить границу базы. Эта Анна легкая. Ей плевать на условности. Ей пока хватало осторожности и чувства собственного достоинства, чтобы не показывать всю палитру бушующего в груди урагана, но, кажется, долго это не продлится. Эта Анна может часами сидеть на злополучной лавочке с книгой в руках в надежде, что он снова встанет напротив, коснется спиной стены и закурит, теребя сигарету пальцами. Эта Анна просыпается, стоит мне выйти за пределы кабинета. Она безраздельно владеет моим личным временем и тратит энергию на ерунду. Она следит за тем, чтобы безупречно выглядеть. А это непросто, особенно когда на улице жара под пятьдесят или налетает песчаная буря.
Эта Анна совершенно не думает о том, что ей двадцать девять, а ему девятнадцать. Она вообще не чувствует разницы в возрасте. Она думает о том, что он красив, умен и сдержан. И эта сдержанность, некоторая холодность, с которой он держится со всеми, включая ее, покоряет. Эта Анна не думает о последствиях.
Иначе как объяснить то, что произошло сегодня?
Он вернулся из командировки неделю назад. Пару дней провел на обследовании в госпитале, потом присоединился к тренировкам, но на терапию к моей коллеге не ходил: видимо, то дело, в которое он был сейчас вовлечен, нетравматично или он справлялся.
Мы встретились, когда я шла из психологического центра в сторону дома после тяжелого рабочего дня, а он сидел у больничного корпуса и курил, смотря в стремительно темнеющее небо.
Мне стоило пройти мимо. Но вместо этого я остановилась. Прямо напротив него, точно зная, что он заметил. Удержалась от победоносной улыбки, когда он опустил руку с сигаретой, выдохнул дым и замер. Мне — или той новой Анне, о которой я ничего не знала, — до безумия хотелось сесть рядом и почувствовать его запах. Понять, как реагирует мое тело, а не только фантазия. И я беспечно сделала шаг к нему. А потом еще один.
— Прохлаждаетесь, офицер?
— Вы пришли спасти несчастного пленника из лап врачей, доктор Перо? — с неподражаемой улыбкой, от которой у меня волосы встали дыбом, спросил Аксель.
— Вы не выглядите несчастным пленником.
— Здесь учат прятать свои эмоции.
— И вы, конечно же, лучший ученик?
Он слегка наклонил голову, как будто так мог лучше меня рассмотреть. А потом просто протянул руку. Просто. Протянул чертову руку.
Надо было рассмеяться или сделать вид, что я не заметила. Но вместо этого я, замирая от восторга, вложила пальцы в его ладонь и позволила ему усадить меня рядом с собой — в непозволительной в любой другой ситуации близости. Я старалась сохранять спокойствие, но, кажется, забыла, как дышать. Парень продолжал расслабленно сидеть на чертовой скамейке. Сигарету он потушил и оставил в пепельнице, а сам откинулся на спинку и снова посмотрел в небо. Почти стемнело, но я видела его профиль. Четкий, будто прорезанный во тьме скальпелем. На лице легкая щетина, которая ему несказанно шла. Губы расслаблены, но на них долго смотреть я не смогла.
Я сидела рядом с ним и боролась сама с собой, пытаясь объяснить себе, что наша разница в возрасте — это серьезно, что он совсем юн. Но мерзкий голосок внутри все время напоминал, что здесь мужчина становится мужчиной в десятки раз быстрее и на самом деле он взрослее большинства из тех, с кем я встречалась на гражданке. Ощущался он точно взрослее. Спокойнее. Как будто на него можно положиться.
— Скрывать чувства меня научила не армия, — неожиданно заговорил Аксель.
Я сейчас описываю это и не понимаю, как подобрать слова, как сохранить это на бумаге. Важнее, наверное, то, что это останется в моей памяти, как бы дальше ни развивались события. В тот момент, когда мы сидели на скамейке, а я вдыхала терпкий аромат его волос, я чувствовала себя абсолютно и глупо счастливой. А сейчас мне хочется плакать. Хорошо, что завтра у меня нет пациентов. Можно будет собраться с силами, чтобы вернуться в жизнь и в саму себя.
Но там, на скамейке, мне открылось что-то новое. В нас обоих. Мы просидели рядом до ночи, наплевав на режим. Говорили ни о чем. Ни одного лишнего вопроса, ни одного нырка в прошлое, никаких намеков. Мы просто сидели рядом. Он не делал попыток меня обнять, а я не пыталась пододвинуться ближе. Как будто мы оба обозначили то идеальное расстояние между ними, которое нужно именно сейчас. Я растворялась в происходящем. А потом он проводил меня до дома. И вернулся в больницу, сообщив, что завтра получит свободу и обязательно меня найдет.
Мне хочется смеяться и плакать. Я себя не узнаю. Только сердце стучит так громко. Наверное, мне снова будут сниться его синие глаза.
Глава четвертая
Доктор Марк Элиран Карлин почти не удивился, не обнаружив Грина в кабинете. Он вернулся после осмотра места преступления и долгого разговора со стажеркой Адой Розенберг, перспективной молодой женщиной, которая прошла огонь, воду и медные трубы, чтобы получить официальный статус ученицы именитого профайлера. В голове привычно строились гипотезы, Карлин размышлял о преступлении, заинтригованный. Он работал со смертью чуть ли не со школьной скамьи, но далеко не всегда та оказывалась столь интересной. Удалили лицо. Ну надо же.
Аурелия Баррон не взяла трубку, Марк сложил отсутствие Грина и недоступность психиатра и нахмурился. Но тут же отбросил в сторону лишние мысли и усилием воли заставил себя думать о лице.
Ученица сидела напротив. Она что-то сосредоточенно писала в блокноте. Странно, но ее присутствие успокаивало. Все-таки преподавание и наставничество — это то, для чего он был рожден. Грустно, что нужно было лишиться мира и души, чтобы это осознать.
— Что означает в психологии лицо?
— Идентичность, — мгновенно отреагировала Адарель. — Личность. Образ «Я». «Я истинное» и «Я идеальное», когда с помощью лица пытаются подать себя под определенным углом.
— А когда убийца уничтожает лицо?
— Если он режет его или просто закрывает тканью или еще чем-то, то речь про обезличивание, — заученно ответила ученица. Она знала теорию. Но иногда банальная теория помогает достучаться до сути, даже если кажется, что ты ходишь по кругу. — Обезличить — все равно что убить.
— Напоминает стирание имен в Древнем Египте. Пришел новый фараон к власти — быстро подчистили имена на статуях и саркофагах по всей стране.
Ада кивнула.
— Да, напоминает. Но у нас другой случай. Лицо в идеальном состоянии, если не считать того, что кожа без крови превращается в пергамент. Но по меньшей мере она дождалась часа Х — когда ее увидит полиция.
Час Х. Карлин откровенно сомневался, что это представление рассчитано на полицию. Слишком замороченный пассаж. Масштаб размышлений, которые предшествовали удалению лица, должен быть совершенно иным. И при этом, если бы преступник хотел массовости, вероятнее всего, он бы выбрал другое место преступления. Старая половина Треверберга, где на пять гектаров четыре дома, — не то. Может, он ее фотографировал? Этого они пока не узнают. Но следов перемещения в комнате не обнаружено. Там вообще стерильно, как в музее. Удалил лицо, оставляя послание самой жертве? Или это метафора?
Во всем этом Карлин чувствовал жгучую обиду. Да-да, именно обиду. Что-то настолько пронзительно-личное, что стало понятно: искать надо в окружении жертвы. А еще надо вернуться к основам. Теория помогает думать.
— Ада, давай сначала. Что ты помнишь про значение лица в психоанализе?
Адарель прерывисто вздохнула, а потом заговорила:
— Лицо является одним из ключевых понятий в психоанализе. Оно играет важную роль в теории Зигмунда Фрейда о структуре личности. Согласно его концепции, личность состоит из трех компонентов: «оно», «я» и «сверх-я». «Оно» представляет собой бессознательные инстинктивные влечения и желания человека. Это биологическая часть личности, которая стремится к удовлетворению первичных потребностей (в пище, сне, безопасности). «Я» — это сознательная часть личности, которая занимается регуляцией поведения человека в соответствии с требованиями общества. Эта структура отвечает за самоконтроль и принятие решений. «Сверх-я» — это моральная сторона личности, которая формируется под влиянием родителей, учителей, религии и других авторитетных фигур. Она содержит нормы и ценности, которые человек считает правильными или неправильными. Лицо играет важную роль в формировании всех этих структур. В частности, оно помогает нам отличать себя от других людей и понимать свои чувства и эмоции. Кроме того, лицо может служить средством коммуникации между людьми. Например, улыбка может выражать радость или удовольствие, а хмурый взгляд — гнев или разочарование.
Взгляд Карлина вспыхнул. Он посмотрел на ученицу.
— Значит, помимо обезличивания у нас есть еще кое-что.
Ада победоносно улыбнулась.
— Без лица человек не может общаться.
Доктор Баррон ушла вперед, чтобы приготовить пациентку к встрече, а Грин замер в коридоре, вращая в пальцах телефон, чтобы хоть как-то избавиться от нервозности. В голове было спокойно и тихо, мысли отступили, только неясная тревога жгла висок и глаза, заставляя детектива двигаться. Короткая вибрация аппарата слегка удивила, но Аксель не сразу поднес экран к лицу, будто все, о чем он умолял небеса или ад еще час назад, теперь не имело значения.
Лорел Эмери: «Зайди вечером в „Черную дыру“, не пожалеешь».
Грин позволил себе улыбнуться и выключил телефон. За минувшие месяцы между ним и журналисткой установился холодный мир, изредка прерываемый пламенными встречами. Он спрятал аппарат во внутренний карман пиджака, расправил плечи и поднял голову как раз в тот момент, когда дверь отворилась и показалось строгое лицо Аурелии.
— Проходите, детектив, — позвала она.
Времени на сомнения не осталось, и Аксель шагнул в неизвестность.
Палата, в которой он оказался, была на удивление просторной и светлой. Атмосферу не портили даже решетки на окнах. Красный огонек, отражающийся в матовом стекле, свидетельствовал о том, что охрана включена. Окно прикрывали шторы из светлого хлопка. Мебели здесь было немного, только самое необходимое. Все обито поролоном и мягкой тканью. Кровать, стол, инвалидное кресло. За ширмой — туалет с душевой. Внутренних дверей не было, после череды самоубийств пару десятков лет назад тревербергский минздрав ввел новый стандарт, запрещающий двери в подобных палатах.
Мирдол сидела в инвалидном кресле. Аксель посмотрел на нее в последнюю очередь. Он прошел в палату, услышал, как закрылась дверь. По широкой дуге обошел стол и опустился на стул. Хотел положить ногу на ногу, но передумал. Он сидел с идеально прямой спиной, как будто был не военным, а аристократом. Сжал зубы. И наконец поднял на нее глаза.
Сердце пронзила такая острая боль, что на мгновение он потерял способность дышать. Или на вечность. Ярко-зеленые глаза увлажнились. По идеально белой щеке скатилась слеза. Чувственные губы, которые он когда-то с такой отчаянной жаждой целовал, приоткрылись в несмелой улыбке.
Аксель чувствовал присутствие Аурелии, которая заняла свое место в углу палаты, и только благодаря этому не вылетел вон. Слишком прекрасна была рыжеволосая женщина. Слишком обманчиво-невинна. Слишком псевдочиста. В своем белом костюме, обезвоженная, тонкая и хрупкая, она казалась почти прозрачной. Только огненное облако постриженных до уровня плеч волос обрамляло бледное лицо — бледное, но прекрасное, не болезненное, а изысканное.
Девушка медленно подняла руку и прикоснулась тонкими пальчиками к губам.
— Ты пришел. Видите, доктор Баррон? Я же говорила, что он придет! Я же говорила, что…
Она осеклась, так и не сказав что-то важное. Грин инстинктивно слегка наклонил голову к плечу, будто так он лучше бы услышал то, что слышать вообще нельзя. Ее голос почти не изменился. Будто стал слегка глубже, чуть ниже. Из-за травмы шеи? Что у нее было? Перелом? После комы люди долго приходят в себя. Он ожидал, что увидит живой труп. Но вместо него перед ним сидела Энн. И сейчас, глядя ей в глаза, он распадался на части.
— Ты же знаешь, — с трудом начал Грин, — работа.
Она несмело кивнула.
— Все мы носим маски, — проговорила Энн, окончательно выбивая почву из-под ног. — Ты не знал моей тайны, моей страшной тайны о потерянных часах. Я плакала, не понимала, что происходит, обнаруживала себя в таких местах, где бывать не могла. Инвентаризация, помнишь? Ты оставил меня дома. Я занялась кофейней, а знаешь, где себя обнаружила?..
— Перестань…
— Я сидела на скамейке у моста, соединяющего Старую и Новую половины, — с неожиданной силой продолжила молодая женщина. — Сидела там, видимо, давно, потому что ноги затекли. Они говорят, — она зло мотнула головой в сторону Баррон, — что я убийца. Ты можешь в это поверить? Ты знаешь меня лучше кого бы то ни было!..
— Я совсем тебя не знаю, — с прохладцей отозвался он, прерывая поток ее мыслей. — В последний раз я видел тебя знаешь когда?
Она побелела.
— Я застал тебя с ребенком, которого ты вздернула на дереве, — безжалостно продолжил Аксель. — Не волнуйся, девочка жива. Я вытащил ее из петли и запустил сердце.
Он хотел сказать еще много. Про то, что Энн повесилась, убив их ребенка. Про ее сообщения, которые он так и не решился стереть. Про рухнувший мир, про те чувства, которые уничтожили его. Про год мрака и одиночества, когда он медленно убивал себя в ночных клубах, пристрастился к запрещенным веществам, алкоголю и потерял связь с самим собой и с реальностью. Про то, как разрывали его душу любовь и ненависть. И стыд. За то, что он ничего не увидел. Чувствовал же, что с ней что-то не так, но ничего не сделал, чтобы перепроверить. Он был опьянен.
Энн заплакала.
Аурелия не вмешивалась.
А Грин вдруг почувствовал, как эти слезы — ее слезы — медленно, но неотвратимо очищают его душу от пережитого кошмара. Ему вдруг стало легче дышать. Он расслабился, откинулся на спинку стула и, кажется, улыбнулся.
— Это была не я, — сквозь слезы прошептала девушка.
Монстр. Убийца. Душитель. Эдола.
Энн. Его рыжеволосое солнце.
Его проклятие, надежда. Морок.
— Мне рассказали, — ответил он. — Ты хотела меня видеть. Зачем?
Ее глаза расширились.
— Я люблю тебя! — воскликнула она отчаянно и зло. — Как ты можешь сомневаться?
Грин прикрыл глаза, замер. Кажется, он ничего не чувствовал. Буря внутри улеглась.
— Я не смогу быть с тобой. Нас разделяет судебная система, мораль и прошлое, о котором лучше не вспоминать.
— Я знаю, — неожиданно сказала она. — И ничего не прошу. Просто хочу, чтобы ты знал. Я теряла саму себя по капле всю жизнь. Знаешь, когда впервые надолго выпала из реальности? В больнице. Когда моя Ангела умерла. Тогда у меня пропало почти полгода. Я не знаю, что делала, но врачи говорили — психоз: бросалась на стены, плакала, грозила отомстить. Я не знаю, о чем она говорила с Александром, не знаю, на что настраивала. Мне сказали, он покончил с собой в попытке меня защитить. Это правда?
Поделиться книгой: