Помоги проекту - поделись книгой:
Билель бьет наверняка. Его метод прост. Он пытается усыпить бдительность Мелани, о которой абсолютно ничего не знает, баюкая ее нежными мелодиями. По сути, сюжет не имеет никакого значения, поскольку он ведет ее туда, куда сам хочет. Мелани высказала немного сочувствия детям, и Билель стал приучать ее к мысли, что она могла бы стать приемной матерью. Она уже забыла разговор о Мохаммеде Мера. Она уже улыбается, думая, что должна посвятить себя тем, кому приходится труднее, чем ей самой. Словно чужие несчастья способны заставить ее забыть о собственных горестях. Некоторое время назад она потеряла ориентиры в окружающем ее мрачном мире. Что бы она ни предпринимала, она испытывает впечатление дежавю, потерянного времени. Словом, в ее голове царит неразбериха. Настоящее счастье остается эфемерным и редким чувством. Она даже с трудом вспоминает, какое воздействие оно оказывало на нее. Мелани чувствует себя потерянной. Она устала от этой скучной жизни, в которой она не видит для себя будущего. Я представляю ее как личность, которая мечется между «несчастным отрочеством» и трудным прошлым, оставившим слишком много ран. Она ищет для себя цель.
А вдруг Билель и его сладкоголосые речи представляют собой маленький огонек надежды, способной вернуть веру в жизнь? Убийца стремится понять ее мотивацию, связанную с джихадом. Его можно сравнить со служащим торгового отдела, который, прежде чем продемонстрировать товар, хочет нащупать слабые места и ожидания своей жертвы. Для него Мелани – это типичный профиль. Как только он отнесет ее в разряд той или иной категории, он своим строгим голосом будет давать надлежащие ответы. Билель – это злой гений. И эксперт по продажам, который предусмотрительно не стал спрашивать Мелани, собирается ли она совершать свой джихад. Нет, он спросил, чего она хочет достичь, совершая джихад. А это далеко не одно и то же. Пока еще Билель практически ничего не знает о Мелани. Ни ее возраста, ни цвета ее глаз, ни ее семейного положения. Однако это нисколько не смущает его. Словно для него интерес представляет только одно: тот факт, что Мелани приняла ислам.
Билель уверен: вера Мелани достаточно сильная, чтобы заставить ее приехать к нему в самую опасную страну мира. Билеля ничего не волнует, кроме мнения Мелани о джихадистах. У меня складывается впечатление, что меня прощупывает какой-нибудь институт по изучению общественного мнения, и я сопровождаю ответ Мелани единодушными клише, которые я много раз слышала во время своих репортажей, сделанных в так называемых предместьях из «группы риска».
– Мне рассказывали, что делали израильтяне с палестинскими детьми. Я видела десятки ужасных видео, на которых были запечатлены мертвые ребятишки. Я начала следить по фейсбуку за некоторыми твоими братьями, отправившимися совершать джихад, сначала туда, потом в Сирию. Одни моджахеды творят добро, другие причиняют зло. Я не знаю, что об этом и думать…
– Думай только о добре! Я сам моджахед. Я уже давно обратился в религию. И я говорю тебе: я могу быть очень, очень нежным с людьми, которых люблю, и очень, очень жестоким с неверными. Надеюсь, что ты не из числа последних…
– Как я могу быть неверной, если я приняла ислам…
– Это хорошо, но этого недостаточно… Недостаточно читать молитвы пять раз в день и соблюдать рамадан. Как говорит Пророк, быть хорошим мусульманином значит приехать в аш-Шам[16] и служить делу Бога.
– Но я не могу оставить свою семью и все бросить…
– Неправильный ответ… Из него я делаю вывод, что ты капиталистка?..
Мелани – вовсе не ученая обезьяна. Слово «капитализм» для нее ничего не значит. А потом, какое отношение капитализм имеет к ее семье? Она не понимает, куда клонит Билель. Вскоре он объяснит ей, что она должна сверяться только с законами исламского суда (шариатом, радикальной исламской доктриной, принятой в меньшинстве стран) и отвернуться от общества потребления, в котором выросла. Билель категоричен: Мелани не должна подчиняться законам своей страны. Законы, которые отныне должны стать для нее главными, вытекают из особой формы радикального ислама. «Столь чистого» ислама, который он исповедует. Разумеется, наивная Мелани ничего не понимает. Ей можно как угодно морочить голову. Она даже не замечает, как противоречит сам себе Билель, критикующий общество потребления, в то время как весь его вид, от солнцезащитных очков до модной одежды и обуви, является олицетворением этого самого общества.
– Капитализм – это история предложения и спроса, попытка найти равновесие. Нечто вроде этого. Вот умора!
– Капитализм, малышка, – это мировая язва. Пока ты объедаешься сникерсами, сидя перед экраном и смотря канал MTV, пока ты покупаешь музыкальные альбомы
Вот Билель сослался уже на Карла Маркса… Действительно ли он изучал доктрину немецкого философа и его концепцию классовой борьбы? Или просто бездумно повторяет слова, произнесенные другими? Я подумала о Гитоне, «пресс-атташе» «Исламского государства», одетого с ног до головы в модные изделия фирмы
Этот Билель – настоящий дьявол во плоти. Я рассматриваю его фотографию, выложенную на профиле. В общем, он красивый парень. Грубые грамматические ошибки ничуть не уменьшают его силу убеждения. Почему его взгляды стали столь радикальными? Как он достиг столь высокой степени слепого, а следовательно, крайне опасного подчинения? Некоторые родители джихадистов сравнивают вербовку своих детей с методами, широко используемыми различными сектами. В чем-то они правы. Билель, гуру, расписывает Мелани войну как божественную миссию, которую она должна выполнить во имя непонятного ей пророчества. Едва выкурив одну сигарету, я зажигаю другую.
– Ты говоришь, что я стану плохой мусульманкой, которой никогда не суждено узнать прелести рая, если не приеду в аш-Шам?
– Разумеется… Но ничего не потеряно, я помогу тебе… Я буду твоим покровителем. Можно, я задам тебе один вопрос?
Вновь смайлик. И так постоянно. Итак, у Мелани есть выбор между Сирией и адом. На почтовой открытке, нарисованной Билелем, у Сирии нет ничего адского. Джихадист, плетущий, как паук, сеть, продолжает:
– Я посмотрел твой профиль, но нашел только одну фотографию. Это ты?
Черт возьми! Я совершенно забыла про эту фотографию. Когда я создавала на фейсбуке аккаунт Мелани, шесть лет назад, жены религиозных радикалов еще могли ходить с открытым лицом. Но с тех пор те немногие радикально настроенные исламисты, что позволяют своим супругам пользоваться социальными сетями, запрещают им показывать свои лица. А я даже не подумала удалить эту старую фотографию с хорошеньким личиком очаровательной блондинки.
Застигнутая врасплох, я придумываю на ходу:
– Это фотография моей старшей сестры! Она не скрывает своего лица, поскольку не приняла ислам. Но я скрываю.
– Ты пугаешь меня, машалла! Никто не имеет права смотреть на тебя! Уважающая себя женщина открыта только для своего мужа. Сколько тебе лет, Мелани?
До сих пор у меня было чувство, что я разговариваю с продавцом автомобилей. Сейчас же у меня появилось неприятное ощущение, что я имею дело с педофилом. Мне хотелось ответить ему, что Мелани несовершеннолетняя, чтобы посмотреть на его реакцию. Но такой номер не пройдет, если мне придется виртуально встретиться с ним на скайпе. Мне уже далеко за 30. Даже если многим кажется, что я выгляжу моложе своих лет, все равно я не настолько наивная, чтобы полагать, что смогу сыграть роль девочки-подростка.
– Мне недавно исполнилось двадцать лет.
– Могу ли я задать тебе еще один вопрос?
Ему явно нет никакого дела до возраста Мелани. Интересно, стал бы он так же разговаривать, если бы Мелани сказала, что ей 15 лет?
В Сирии полночь, во Франции 23 часа. Моя пачка
– У тебя есть жених?
Туше. Обвод. Разговор принимает оборот, которого я опасалась. Мелани не особо откровенна, она не может этого себе позволить:
– Нет, у меня нет жениха. Но я стесняюсь говорить об этом с мужчиной. Это харам[17]. Моя мать скоро вернется с работы. Я должна спрятать Коран и лечь в кровать.
– Скоро тебе не придется ничего прятать, иншалла! Просто скажи мне, могу ли я стать твоим женихом?
– Но ты не знаешь меня…
– И что?
– А то, что я, возможно, не понравлюсь тебе.
– Ты такая нежная. Главное – это твоя внутренняя красота… Я нашел взаимопонимание с тобой и хочу тебе помочь жить жизнью, которая тебя ждет. Мое сердце истекает кровью, когда я слышу, что ты должна скрываться, чтобы помолиться. Я сражаюсь за это каждый день, за то, чтобы все уважали шариат.
Меня охватывает ярость. Меня бесит не столько его просьба, сколько инструментализация религии. Ислам – и это мое собственное мнение – благородная религия, призывающая всех своих приверженцев к солидарности. Я, агностик, восхищаюсь этим сообществом, которое умеет осваиваться в любом уголке мира. Андре Мальро[18] предсказывал: «XXI век будет религиозным, или его не будет вовсе». Смысл этой цитаты часто извращают. Мальро имел в виду духовность, «возвышенные» чувства. Билель же отстаивает лишь ультрарадикальную доктрину, которая вынуждает – равно как другие практики прошлых столетий – женщин полностью закрывать свое тело и выходить замуж в 14 лет. Многие из этих законов допускают крайнюю жестокость: женщину, совершившую прелюбодеяние, забивают камнями; мужчина, уличенный в этом же проступке, отделывается штрафом; вору отрубают руку… И ИГИЛ собирается окончательно установить эти законы сначала в Леванте, потом во всем мире.
В этом вопросе Билель – настоящий профессионал: чтобы верно следовать законам шариата, Мелани не должна никому показывать ни сантиметра своего тела, в том числе руки. Чадры, позволяющей видеть овал лица, недостаточно. Мелани должна носить бурку, а поверх надевать еще одну накидку. Проповеди Билеля все больше и больше раздражают меня. Я немного охлаждаю пыл игры:
– Моя мать одна воспитала меня и мою старшую сестру. Она работает на двух работах с неполным рабочим днем, чтобы мы ни в чем не испытывали нужды. Я приняла ислам в строжайшей тайне, и вовсе не мать мешает мне отправлять мой культ.
– Разумеется, твоя мать – хорошая женщина, просто она немного заблуждается… Надеюсь, она вскоре вернется на путь истинный, один-единственный путь: путь Аллаха.
Мне не хватает слов, когда я сталкиваюсь с узостью его мышления, его обескураживающей злой волей и ограниченными суждениями. Его призывы – идеологически бедные, но относительно целостные. На все вопросы Мелани Билель отвечает шаблонами, казенным языком: все ответы можно найти в исламе. В средневековой версии ислама, которую проповедует ИГИЛ. Старая песня всех диктаторских идеологий… Надо срочно положить конец этой дискуссии, которая слишком затянулась. Мелани повторяет, что ей пора ложиться спать. Билель соглашается и желает ей приятных сновидений. Но добавляет:
– Прежде чем лечь спать, ответь мне, хочешь ли ты, чтобы я стал твоим поклонником?
Я выключаю фейсбук.
Примерно за два часа мы обменялись 120 посланиями. Я долго перечитывала их. Потом, поздно ночью, я позвонила Милану.
Проснулась я рано, хотя это и не входит в мои привычки. И почти сразу же побежала в редакцию газеты, с которой часто сотрудничаю. Мне не терпелось поделиться с одним из главных редакторов впечатлениями от этих выходных, столь богатых на эмоции. Этот главный редактор следит за экспансией радикальных исламистских движений в Интернете. Накануне я послала ему на электронную почту видео, на котором Билель демонстрирует содержимое своего автомобиля. Главный редактор обомлел, узнав, что я так легко установила контакт с Билелем. Как и я, он мгновенно устремился в пробитую брешь, в которую я ворвалась в единственной надежде провести уникальное расследование, а затем сделать полноценный репортаж о феномене сетевого джихада. Однако он попросил меня ни на секунду не терять бдительности, поскольку все это таило в себе потенциальную опасность. Без устали призывая меня соблюдать осторожность, он придал новое дыхание проекту, приставив ко мне фотографа, Андре, одного из моих близких друзей, тоже журналиста на сдельной оплате. Вот уже много лет мы работаем вместе. Наш тандем функционирует безупречно, подпитываемый нашим сообщничеством.
Мы договорились, что я благосклонно откликнусь на встречу, которую Билель назначил мне на скайпе. Андре будет делать снимки во время видеобеседы с моим собеседником. Вместе со мной, Анной, он станет вторым свидетелем шоу, которое устраивает Билель для Мелани. Пока же я чувствую себя немного растерянной. Я превратилась в героиню собственного сюжета, стала одним из двух главных действующих лиц истории, шитой белыми нитками, в которой каждый раскрывает правду лишь частично… Со мной никогда еще не происходило ничего подобного, и это смущает меня. Кроме того, до сих пор я рассматривала Билеля как злого гения, с которым можно посоветоваться в случае необходимости. Но вот я сама оказалась в ловушке, вынужденная внимать его желанию господствовать…
Однако на тот момент важно было обдумать одну вовсе не незначительную деталь: как стать Мелани. Мне требовалось помолодеть по крайней мере лет на десять, найти чадру и все, что поможет мне влезть в шкуру молоденькой женщины. Другая главный редактор, работавшая некогда репортером и также ознакомленная с проектом, одолжила мне хиджаб[19] и черное платье, своего рода джеллабу[20]. Билель проникся столь радикальными взглядами, что он не станет разговаривать с Мелани, если большая часть ее тела не будет закрыта. Ему 38 лет, и у него совсем другие требования, чем у начинающих молодых джихадистов. Это меня устраивало. Но тот факт, что вероятный убийца, готовый в любой момент вернуться домой, во Францию, будет знать, как я выгляжу, не вызывал у меня особой радости.
В тот же вечер Андре пришел ко мне к 18 часам. В Сирии было на один час больше. Это нам давало около 60 минут, чтобы подготовиться, пока Билель «не вернется с полей сражений» и не свяжется с Мелани. Мы принялись искать идеальный угол обзора, чтобы в кадр четко попал экран компьютера, а мой силуэт был едва различим. Мы получили четкие распоряжения: моя безопасность и безопасность Андре превыше всего. Пока Андре настраивал в гостиной свою аппаратуру, я поверх джинсов и свитера надела темное одеяние Мелани. Впрочем, джеллаба с небольшим атласным поясом на талии мне к лицу. Она волочится по полу. Я фотографирую на телефон этот плотный шлейф, скрывающий мои разношенные туфли. Можно и впрямь подумать, что мне 20 лет. Только вот чадру я надела весьма забавно. Когда я вернулась в гостиную, Андре так и покатился со смеху.
– Опусти ее ниже на лоб, – насмешливо посоветовал он, обессмертив это мгновение на фотографии.
Он помог мне правильно надеть хиджаб, который должен оставить открытым только овал моего лица, так, чтобы не было видно ни одной пряди волос. Мне уже доводилось скрываться под никябами во время других репортажей. Я никогда не испытывала удушья, которое описывают отдельные женщины, закрывающие лицо. Только вот взгляды, которые бросают на вас люди, можно назвать гнетущими. Само одеяние никогда не доставляло мне неудобств. Однако хиджаб – это для меня нечто новое. У меня возникло ужасное впечатление, что я, вернувшись в детство, надела детский шлем! Это орудие пыток, к которому прибегали мои родители, вызвало у меня плохие воспоминания. Как и у маленькой пятилетней Анны, у меня зачесалась кожа. Я перестала узнавать свое лицо, расплющенное как рыба в кляре. Заливистый смех Андре не сгладил комизм ситуации. Я сняла все кольца, поскольку заранее догадалась, что Билель не одобрит подобной фривольности. А потом, если я хочу превратиться в Мелани, я должна уничтожить все опознавательные знаки. Я не представляю себе Мелани с моими массивными, бросающимися в глаза кольцами. Тональным кремом я замазываю небольшую татуировку на запястье. Весь день я твердила себе, что нужно купить жидкость, чтобы снять ярко-красный лак у меня на ногтях. Но я забыла. Тем хуже. Если закаленный в боях боец сделает мне замечание, я тут же придумаю какой-нибудь ответ.
Назначенный час приближается. Андре старается успокоить меня, разговаривая на отвлеченные темы. Он пробуждает во мне чувства, в которых смешались нетерпение, возбуждение, сомнения и страх. Да, именно страх, я настаиваю на этом. Я не боюсь террориста, с которым собираюсь встретиться. Я разговаривала по скайпу со многими другими террористами. Но в данном случае я предчувствую, что мне суждено многое узнать, и я беспокоюсь, что Мелани не выдержит его откровений. Едва включив свой компьютер, я обнаруживаю, что Абу Билель уже на посту. Он зашел на фейсбук и с нетерпением ждет Мелани:
– Ты здесь? Встретимся в скайпе? Мелани? Алло, черт возьми! Мелани???
– Прости… Салам алейкум… Ты здесь?
Ну вот. Я почти готова! Я сижу, поджав ноги, на диване. У него высокая спинка, что позволяет мне не показывать Билелю предметы, по которым он мог бы идентифицировать мою квартиру. Андре снял со стены хорошо известную и щедро оплаченную красивую фотографию, сделанную в Ливии три года назад. Андре притаился за софой в мертвой зоне. Мелани тянет время. Сначала она отвечает Билелю письменно. Мой смартфон уже записывает будущую беседу. Я вооружилась другим телефоном с заранее оплаченной картой, который я купила несколькими часами ранее в табачном киоске. На «Исламское государство» работает множество специалистов по контршпионажу, в совершенстве владеющих различными методами незаконного прослушивания. Будет лучше, если Билель не узнает номера моего телефона. Итак, отныне у Мелани есть собственный телефон. Я также потрудилась создать на скайпе новый аккаунт на ее имя. На
Зазвонил телефон. Звонок звенел как набатный колокол в деревне, погрузившейся в траур. Если я нажму на зеленую кнопку, то стану Мелани. Я даю себе несколько секунд, чтобы сделать глубокий вдох. Есть! Я вижу его. Он тоже видит меня. Какое-то время мы оба молчим. Билель пристально вглядывается в Мелани. Его глаза по-прежнему подведены черным карандашом. Он без колебаний решил усилить взгляд своих «горящих» глаз, словно чтобы околдовать юную Мелани. Не знаю, связано ли это с тем, что меня утомляет общение с ним, но больше всего меня интересует место, где он находится. Джихадист общается по скайпу с Мелани из своего автомобиля с помощью новейшего, самого модного смартфона. В этой стране, на большей части территории которой ощущается острая нехватка воды и электричества, он пользуется высокотехнологичным оборудованием. Связь хорошая, что не всегда бывает в подобных обстоятельствах. Послушать Билеля, так «Исламское государство» больше напоминает НПО, чем террористическую организацию. В данный момент можно сказать лишь только то, что Билель совершенно не похож на сотрудника гуманитарной организации, оказывающего помощь наиболее обездоленным. Он самодовольный, ухоженный, и это после целого дня, проведенного в районе боевых действий. Он старается держаться раскованно, откинув плечи назад и выпятив подбородок. Но я чувствую, что он, увидев Мелани, занервничал. Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, он прервал молчание:
– Салам алейкум, сестра.
Я отвечаю тоненьким голоском. Не надо забывать, что я дымлю как паровоз вот уже на протяжении пятнадцати лет. Как можно более нежным и звонким. И я улыбаюсь. С этого мгновения улыбка станет моим лучшим оборонительным оружием в ходе всего расследования. Она позволит предотвращать замешательство Мелани, когда Билель будет застигать меня врасплох. Думаю, мне удастся влезть в шкуру другого человека, изображая из себя благожелательную подругу. Но мне будет очень трудно просматривать видео этих моментов, запечатленных Андре. Когда сегодня я обращаюсь к ним, я вижу на них вовсе не наивную и чистую, улыбающуюся Мелани, которая взволнованно разговаривает с Билелем. Я вижу себя, Анну, всю в черном сидящую на диване, Анну, которую я досконально знаю и которую отныне ненавижу. Это я улыбаюсь, а не Мелани. Мелани не существует. Должна ли я стыдиться, что согласилась на подобный демарш? Я принадлежу к числу застенчивых, целомудренных людей, и к моему горлу подступает тошнота, когда я вижу, как хорошо я вжилась в роль.
Мелани отвечает той же самой формулой вежливости. Однако она не успевает закончить фразу: мое внимание отвлекает Андре. Он притоптывает вокруг дивана, так, чтобы не попасть в камеру, и руками подает мне знаки. Он пытается дать мне понять, что я слишком увлеклась и неправильно ответила Билелю. На «салам алейкум» надо отвечать «малейкум салам». По невнимательности я совершила ошибку новичка. Мне так хотелось смеяться и в то же время посмотреть, как вел бы себя Андре, очутись он на моем месте! Но я ничего не могла сделать. Билель не сводит глаз с губ Мелани. Хотя он утверждал, что находится в Сирии, а я на самом деле была во Франции, наши лица разделяли всего лишь несколько миллиметров. Мой взгляд должен был быть прикован только к экрану. В моей голове роились тысячи не связанных между собой мыслей. Я проигнорировала Андре, который по-прежнему скакал вокруг меня как кенгуру, и чуть не поперхнулась, услышав первый вопрос Билеля:
– Что новенького?
Правда? Вот уж не ожидала, что Билелю будет интересно слушать банальный рассказ о том, как Мелани провела день, в том виде, в каком она поведала бы его своей лучшей подруге. Застигнутая врасплох, я только и смогла вымолвить:
– Много чего! Но я очень стеснительная… Расскажи сначала о себе…
– Что ты хочешь знать? – спросил Билель уверенным голосом, с улыбкой, призывающей полностью довериться ему.
Билель попался на крючок. Право, жизнь Мелани интересовала его постольку поскольку… Тем хуже для нее. Тем лучше для меня. Я не хотела вызывать у него подозрения и слишком торопиться с вопросами, которые могли бы выдать меня. ИГИЛ слишком хорошо знает, что многие журналисты и полицейские скрываются под ложными профилями. Мелани 20 лет, значит, ее знания должны соответствовать этому возрасту. Она не должна слишком хорошо разбираться в политике, геополитике и священных войнах. Ошарашенная, Мелани продолжила:
– Это здорово – разговаривать с моджахедом, находящимся в Сирии. Можно подумать, что тебе там легче выйти в Интернет, чем мне, в Тулузе! Мне приходится делить компьютер с сестрой. К тому же мать часто забирает его у нас. А ты здорово смотришься в машине! Я просто обалдеваю! Даже твой телефон новее, чем мой!
Входя в образ своего персонажа, я даю Мелани возможность увиливать впоследствии от встреч Билеля, если она этого захочет. Она зависит от семьи и не всегда может выходить с ним на связь.
– Но Сирия – это гениально! Здесь все есть! Машалла, ты должна мне верить: это настоящий рай! Здесь множество женщин, которые с ума сходят по нам, воинам Аллаха…
– Но в твоем раю каждый день умирают люди…
– Совершенно верно… Я сражаюсь, чтобы остановить резню! Ты не знаешь, но здесь враг – настоящий дьявол. Он убивает и грабит бедных сирийцев. Он насилует женщин. Он нападает на нас, хотя мы защищаем мир!
– Враг – это тот, кто руководит Сирией?
– В том числе и он. У нас много противников…
Помимо Башара Асада Билель говорит о «Фронте ан-Нусра», военном крыле, связанном с «Аль-Каидой», а также о сирийцах и всех тех, кого он считает неверными… ИГИЛ без колебаний истребляет народ, и без того угнетенный алавитской диктатурой, если он не подчиняется правилам, которые извращает и навязывает террористическая организация. Однако я чувствую, что боевик не намерен развивать эту тему. Его стратегия, направленная на запутывание жертвы, считает неразумным начинать знакомство с рассказа о кровавых преступлениях, которые он совершает ежедневно. И уж тем более о преступлениях, которые приводят Мелани в ужас, то есть об издевательствах над более слабыми.
Мелани повторяет то, о чем доверительно мне поведали большинство девушек, тайно принявших ислам, с которыми я встречалась во время своих репортажей.
– По утрам я одеваюсь как обычно. Я прощаюсь с матерью, и, оставшись одна, надеваю джеллабу и чадру.
– Это хорошо, я горжусь тобой. Ты поступаешь мужественно. У тебя прекрасная душа. Впрочем, ты и внешне красивая…
Билель с вожделением разглядывает Мелани. Она просит его показать окружающий пейзаж. Билель утверждает, что находится в окрестностях Алеппо. На самом деле он, вероятно, находится в нескольких километрах от города Ракка, штаб-квартиры ИГИЛ. Это первый город, где организация в прямом смысле установила государство со своими законами и строжайшей политикой, подчинив жителей при помощи варварства.
– Пророк говорил, что надо выбирать жену в соответствии со своей доблестью, ибо она является твоей красотой, – добавил Билель. – А если вместо одной жены обладаешь двумя…
Билель прикусил язык и внимательно посмотрел на ту малую часть меня, которую он мог видеть. Я улыбнулась. По просьбе Мелани Билель вышел из машины, и его смартфон начал показывать мне картины разрушенной Сирии. Окрестности были безлюдными. Вероятно, сейчас там было начало десятого вечера. До меня не доносилось ни единого звука. Вдруг эту зловещую тишину нарушили грубые мужские голоса. Билель с тревогой обратился ко мне:
– Ничего не говори! Тебя никто не должен ни видеть, ни слышать! Ты моя жемчужина, ты непорочная. Хорошо? Ты поняла? Ответь мне, ты поняла?
Мелани кивает головой. Отныне с ее губ не сорвется ни звука до нового приказа. Это позволяет мне прислушаться к разговору. Мне кажется, что я различаю голоса двух других мужчин. Приветствовав друг друга по-арабски, они переходят на французский, который, судя по всему, является их родным языком. Они много смеются и хвалятся, что «перебили их». Один из мужчин спрашивает:
– Салам алейкум, что новенького здесь? Ты, что, дежуришь?
– Я наблюдаю, брат, наблюдаю… Ничего особенного. Здесь все спокойно! Ты же знаешь, зона зачищена!
Билель еще не закончил фразы, как его лицо озарила язвительная улыбка. Его лицо скрыто от меня, но все же недостаточно, чтобы я не могла понять, какие чувства обуревают им. Говоря о «зачистке», Билель имеет в виду, что местность была взята штурмом его отрядом. Об этом свидетельствует засохшая кровь, которую я замечаю на асфальте. Вдали на ветру развеваются черные флаги с белыми надписями ИГИЛ. Я слушаю, как он разглагольствует на разные темы, в частности о том, что он с нетерпением ждет свой «американский груз», а также свои «шоколадные палочки»… Мы с Андре обмениваемся многозначительными взглядами. Похоже, собеседники Билеля выказывают ему определенное уважение. Они хвалят его. Их разговор был слишком коротким, чтобы делать какие-либо выводы. Однако, учитывая тот факт, что они весьма учтиво обращались к Билелю, вероятно, мой «контакт» занимал более высокое положение, чем они. Через минуту он распрощался со своими собратьями и взял в руки телефон. Ему не терпелось узнать, дождалась ли его Мелани.
– А, ты здесь! Ты такая красивая…
– Ты с кем разговаривал?
– С бойцами, пришедшими приветствовать меня.
– А у меня сложилось впечатление, что они отчитывались перед тобой… Я уверена, что ты не хочешь пускать пыль в глаза, но ты явно начальник или кто-нибудь в этом роде…
– Это правда, я не люблю хвастаться… Но я пользуюсь большим уважением…
– Почему? Ты эмир?
Билель напустил на себя скромный вид.
– Ты поняла, кто я… Но я не люблю хвастаться… Пусть это останется между нами. Мы все здесь ради одного дела.
– Ты выглядишь очень решительным… Могу я спросить, чем ты занимаешься?
– Убиваю людей.
– Убивать людей – это твоя работа? Это разве работа?
– Конечно! А как ты думаешь? Я много работаю. Здесь не «Клуб Мед»![21]
– Ты убиваешь неверных?
Поделиться книгой: