Сиреневые ивы (сборник)

Лейтенанта Титского вытащили из машины в бессознательном состоянии. Филимонов принял командование ротой. Тем временем наблюдатели доложили о появлении перед фронтом роты двух групп танков противника. Филимонов доложил обстановку командиру полка, и тот приказал с боем отходить к железной дороге. Справа и слева от нас уже слышалась сильная стрельба. Вскоре и мы увидели фашистские танки, шедшие в боевом порядке. Над нами зашумел целый рой бронебойных снарядов, но огонь гитлеровских танкистов нам вреда не причинял. Враги атаковали в лоб. Впереди шли четыре «тигра». Филимонов скомандовал: «Огонь!» — и мы дали залп. Я отчетливо видел вспышки от ударов снарядов по танкам, но приличное расстояние и мощная лобовая броня спасли «тигры». Однако приблизиться они не посмели и ушли в укрытие. Затащив пленных гитлеровцев в бронетранспортер, взяв его и танк Титского на буксир, рота, огрызаясь огнем, отошла к железной дороге и заняла позицию, указанную командиром полка. Мы быстро расчистили сектор обстрела, поставили танк за насыпью железной дороги так, чтобы над ней возвышался лишь ствол пушки. Копали укрытие для танка.

Подошел Филимонов. Осмотрел позицию, усмехнувшись, спросил: «Ты не забыл, что окопы нужны для того, чтобы лучше бить врага, а не прятаться от него? — Помолчав немного, сказал: — Командир похвалил за бой и в особенности за пленных…»

На допросе мы установили, что захваченные ротой пленные были из мотострелкового полка танковой дивизии «Адольф Гитлер». Старые знакомые. С этой дивизией бригада дралась под Прохоровкой. Была там такая высота — 252,2 — около самой железной дороги, которую оборонял 55-й полк. Восемь атак отбили танкисты, но высоту не отдали. Десятка три фашистских танков сгорело перед позициями полка, которым тогда командовал храбрый танкист подполковник Гольдберг. Погиб он под Белгородом, и полк жестоко отомстил врагу за смерть командира.

Теперь гитлеровцы, по словам пленных, получили приказ любой ценой сбросить русских в Днепр. На помощь им пришли свежие силы из Западной Европы. Части и соединения корпуса приготовились к ожесточенным боям.

Титский умер. Его тело отправляли в тыл для захоронения. Я побежал проститься. Он лежал у дороги на брезенте, одетый в танкистскую куртку. Руки сложены на груди, шлем снят. Густые пряди черных волос шевелил ветер. Лицо его точно мраморное. На переносице и на лбу залегли морщинки, и казалось, он все еще озабочен исходом той, последней атаки. В бою от жизни до смерти один миг, и порой смерть, как скульптор, запечатлевает на лице человека мгновение напряженной и страстной жизни.

Я снял шлем и молча постоял около Титского. Странно, мне хотелось, чтобы он лежал в цветах. Оглянувшись на посадку около железной дороги, я увидел среди побуревшей травы запоздалый осенний цветок, похожий на красную гвоздику, сорвал и положил его на грудь Титскому. Прощай, командир!..

Перед нами, по опушке лесозащитной полосы, заняли позицию мотострелки переброшенной сюда 11-й гвардейской механизированной бригады. Слева, в полукилометре, стал почти на открытую позицию артиллерийский дивизион нашей бригады. Об этом дивизионе рассказывали, что он славно сражался на Курской дуге, под Белгородом и Харьковом. Командует этим дивизионом гвардии капитан Деревянко. Небольшого роста, хорошо сложенный, стремительный в движениях, он почему-то представляется мне похожим на партизана Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова, хотя я не помню его портрета.

…Трое суток шли очень тяжелые бои с противником, силы которого в танках, пехоте и авиации во много раз превышали наши. Порою мы насчитывали перед фронтом своей роты десятки фашистских танков. Несколько раз они врывались в боевые порядки нашей мотопехоты, но сломить ее сопротивления не могли, и она отсекала, прижимала к земле и уничтожала гитлеровскую пехоту, нередко сама переходя в контратаки. Офицеры-политработники, парторги, комсорги рот и батальонов с автоматами и противотанковыми гранатами сражались в передовых цепях.

Часто атаковала вражеская авиация, но в отличие от предыдущих дней в воздухе появилось много наших самолетов — истребителей и бомбардировщиков. То и дело вспыхивали групповые воздушные бои.

Гитлеровские танки шли в атаку только после ударов авиации. Тактика немцев поразительно монотонна. Впереди — группы «тигров», за ними танки T-IV. Попадая под сильный огонь, «тигры» уходили в укрытия и вызывали авиацию для новых ударов. Иногда пытались атаковать в другом направлении.

29 октября более двадцати немецких танков попытались обойти наш левый фланг, но напоролись на артиллеристов Деревянко. Сильнейший бой продолжался около часа. Двенадцать горящих факелов у противника и шесть разбитых орудий в артдивизионе. В разгар этого поединка по флангу гитлеровцев ударили танкисты 54-го гвардейского танкового полка, и враги откатились за железную дорогу. От воздушных налетов полыхали пожары в Шаровке, Митрофановке и Аджамке. Над полем боя висели тучи дыма.

30 октября поступил приказ отойти за Ингулец. Авиация противника буквально висела над нами. Близ Дубовки наши зенитчики сбили за день около десятка самолетов. Мы ловили спускавшихся с парашютами гитлеровских летчиков. Один «мессер» упал недалеко, причем было видно, что летчик в кабине. Подошли на танке поближе. Самолет горел. Я решил вытащить летчика из кабины или хотя бы снять с него сумку с картами и документами. Но едва сделал несколько шагов, как весь самолет внезапно охватило пламя.

К исходу дня мы отошли за Ингулец и заняли оборону по окраине села Недай-Вода. Установили контакт с соседями. Оказалось, что справа от нас — пехотинцы из армии генерала Шумилова, а левее — подразделения корпуса генерала Руссиянова.

Враг между тем наседал. Примерно три десятка гитлеровских танков T-IV пытались форсировать Ингулец у села Недай-Вода. Два из них тотчас загорелись от наших выстрелов, но остальные открыли сильный ответный огонь, продолжая движение к реке. Было время, когда казалось, что враги вот-вот ворвутся в село Недай-Вода. Однако за нашей спиной раздался залп дивизиона РС, и гитлеровские танки поглотила стена разрывов. Когда завеса из дыма и пыли рассеялась, вражеские машины были уже далеко. Они отошли, не выдержав. У реки горели еще два танка.

В пылу боя я не заметил, что осколок впился мне в щеку. Лишь после отхода гитлеровских танков Безуглов сказал мне о ране, финским ножом извлек осколок, наложил повязку. Но, видно, во время этой операции в рану попала инфекция, и скоро мое лицо распухло так, что почти закрылись глаза. На следующий день полк был отведен в район села Зеленого для передышки и пополнения. Подполковник Журавлев приказал мне отправиться в полковой медпункт, где я пробыл двое суток. В эти дни мне исполнилось 18 лет.

3 ноября в небольшой рощице у Зеленого были собраны все офицеры бригады. Многие в бинтах, с повязками. Здесь я впервые увидел командира бригады — гвардии полковника Борисенко. Звание Героя Советского Союза ему присвоили еще в 1939 году за доблесть в боях на Халхин-Голе, где он командовал танковым батальоном. За бои под Прохоровкой Борисенко был награжден орденом Суворова II степени. Высокого роста, худощавый, улыбчивый, комбриг подкупал простотой в обращении с подчиненными.

Выступление гвардии полковника Борисенко было посвящено разбору боевых действий частей бригады в последних числах октября. Оказывается, гитлеровское командование сосредоточило большие силы против 5-й гвардейской и нашей танковой армий, наступавших на кировоградском и криворожском направлениях. Контрударом фашисты рассчитывали сбросить наши войска в Днепр и восстановить свое положение на всем правом берегу Днепра. Однако план врага был сорван. Немцам удалось продвинуться лишь до Ингульца, и то ценой огромных потерь.

Комбриг особо отметил боевые дела нашего полка и артиллеристов капитана Деревянко. В заключение гвардии полковник приказал через два дня быть в полной готовности к новым боям.

Эта беседа открыла мне очень многое. Я не только услышал обстоятельный разбор наших тактических действий, но и словно приподнялся, увидел много дальше того, что до сих пор мне открывалось из танка. Я понял, что впервые участвовал в одном из крупных сражений Великой Отечественной.

«Швейк постарался бы оказаться подальше…»

«Товарищ гвардии младший лейтенант! Вас вызывает командир полка!» доложил мне башенный стрелок с танка подполковника Журавлева. «Зачем?» — «Не могу знать!» Солдат запыхался — видно, бежал. Значит, дело срочное.

Наскоро вытерев ветошью замасленные руки (я как раз проверял танковую пушку), надел шинель, подтянул потуже ремень и побежал к командиру. Он стоял недалеко от своего танка, отдавая распоряжения начальнику штаба. Выждав, когда подполковник закончит разговор, доложил о прибытии. Он протянул мне руку, внимательно посмотрел в лицо. Вид у меня, наверное, был настороженный, и в глазах командира мелькнула улыбка. Но заговорил он серьезно: «Вот что, дорогой товарищ. Пойдешь в штаб полка, получишь предписание и сегодня же явишься в распоряжение начальника штаба бригады. Рекомендуем тебя на должность офицера связи. Звонил комбриг и приказал, чтобы я выделил хорошего, сообразительного офицера. Остановились на тебе».

У меня екнуло сердце, я готов был умолять командира изменить выбор, но он сделал категоричный жест, как бы напомнив, что приказы не обсуждаются. Затем взглянул на мою шинель, покрытую пятнами солярки и солидола, и приказал: «Сходите к заместителю по тылу и передайте, чтобы вам выдали обмундирование поновее». Это официальное «вам» не оставляло никакой надежды. Проглотив горький комок, я ответил: «Слушаюсь!» и повернулся кругом…

Когда доложил о своем новом назначении Филимонову, тот улыбнулся, дружески похлопал по плечу: «От-то хорошо. На виду у начальства короче путь в генералы! А если без шуток — дело ответственное. Поддержи марку танкиста, да нас не забывай».

Мы обнялись. Не без грусти попрощался с Безугловым, Семеряковым и Хабибулиным, взял вещевой мешок с парой белья, пайкой хлеба, пачкой галет да банкой тушенки и пошел к зампотылу. Впервые узнал, как тяжело расставаться с людьми, с которыми в одном танке ходил в бой.

Выдали мне шинель-маломерку — полы выше колен — и шапку-ушанку, которую без усилий можно было натянуть на ведущее колесо тридцатьчетверки. В штабе получил предписание. Помощник начальника штаба шепнул на ухо: «Торопись, есть работа».

Штаб бригады находился в двух километрах, и через полчаса я был в его расположении. У шлагбаума — часовой и регулировщик. Направили к машине начальника штаба. В невысокой роще рассредоточенно стояли в окопах замаскированные «виллисы», несколько броневиков БА-12, «студебеккеры» с утепленными будками (по-солдатски — «коломбины»), пикапы с тентами и другие машины. Около будок — пары автоматчиков. Часовой прочитал мое предписание и сказал: «Начальника штаба нет. Здесь его заместитель майор Кривопиша».

Представился. Приземистый, широкий в плечах, майор Кривопиша протянул руку, как давно знакомому. «Сейчас готовимся к маршу. Времени у меня нет. Отыщите старшего лейтенанта Фесака, пусть ознакомит вас с обязанностями офицера связи бригады. На марше будете со мной. Задачи вам будут ставить командир, начальник штаба бригады и я. Все».

Старший лейтенант Фесак объяснил мои обязанности, сообщил звания и фамилии должностных лиц в бригаде и корпусе, с которыми имеет дело офицер связи. Предупредил, чтобы я все это держал в голове, ничего не записывал.

С наступлением темноты бригада свернулась в колонну и подошла к исходному пункту. Выдали горячий ужин, чай и сухой паек. Приказано в каждой машине иметь дежурных наблюдателей за сигналами командиров. Свет запрещен. Только внутри крытых командирских и штабных машин при чтении карт и документов можно пользоваться карманными фонариками. С началом марша майор Кривопиша сообщил, что бригада готовится войти в прорыв в направлении Константиновка, Чигирин. Рубеж ввода на линии железной дороги Кременчуг — Александрия. Утомленный событиями этого дня, я уснул, сидя в машине, и открыл глаза только утром, разбуженный резким торможением.

На западе грохотала канонада. Группами в сопровождении истребителей пролетали наши бомбардировщики. Горизонт застилали клубы дыма. Выскочив наружу, около машины командира бригады я увидел начальника штаба, начальника политотдела и майора Кривопишу. Все они были чем-то озабочены. Я интуитивно почувствовал огромную ответственность этих людей за судьбу боя. Кажется, уже в тот миг я подумал, что гораздо легче драться с «тиграми» и атаковать фашистские батареи, зная поставленную тебе задачу, чем управлять массой людей и техники в неразберихе сражения, заставляя эту массу быть гибкой, целеустремленной и непобедимой.

Отдав распоряжения своему заместителю полковнику Михайленко и начальнику штаба майору Бочинскому, комбриг повернулся к нам и скомандовал: «Оперативная группа, за мной!» Легко и умело вспрыгнул на танк, нырнул в командирскую башню, не закрыв люка. Место башенного стрелка занял майор Кривопиша. Мне он приказал двигаться следом на машине начальника инженерной службы капитана Фальтиса. Танк командира, ритмично позвякивая гусеницами, двинулся вперед, за ним — вся оперативная группа. Через полчаса мы были у железной дороги. Машины рассредоточенно, «елочкой», поставили в укрытия. Полковник Борисенко, майор Кривопиша и начальник связи быстро пошли к небольшой высоте. На ней в траншее видны люди с биноклями и планшетами. Стоят стереотрубы. Кривопиша подал знак следовать за ним.

Незнакомый полковник (позже я узнал, что это был командир стрелковой дивизии) поздоровался с Борисенко, озабоченно сказал: «Подоспели вовремя. Мои приближаются к рубежу ввода, — он указал рукой небольшие высотки на горизонте. — Потом пятнадцатиминутный артналет, и… будем догонять вас. По крайней мере, постараемся», — Он улыбнулся.

В траншее появился офицер-связист. «Вы Борисенко? — спросил он полковника. — Вас вызывает Грохотов». Я знал, что это псевдоним начальника штаба корпуса. Борисенко быстро подошел к аппарату. «Так точно! Готово!.. Понял!.. Есть!..» Положив трубку, взглянул на Кривопишу: «Лично передадите Михайленко команду „Вперед“. Все рации на прием и передачу. Журавлеву железную дорогу пересечь, — глянул на часы, — в десять тридцать».

Я тоже посмотрел на часы. Значит, через сорок пять минут. Успеют ли?..

Кривопиша и начальник связи побежали к танку командира. Я — следом, потому что отставать от майора не имел права. Вскоре Кривопиша приказал мне доложить комбригу: «Приказ принят. Бригада выступила». Докладывая, я сильно волновался. Это было, по сути, первое мое «задание» в новой должности. Борисенко, выслушав, молча кивнул и повел биноклем куда-то в тыл. Я догадался, что оттуда выйдут танки бригады.

В воздухе появились дополнительные патрули истребителей, некоторые из них кувыркались, как дельфины в море. Не оборачиваясь, комбриг приказал: «Передай Фальтису — пусть предупредит регулировщиков у железной дороги — бригада на подходе. Чтобы никаких пробок и заторов». Я понял, что это ко мне, и быстро выполнил приказание. Появились танки. Они шли в линии ротных колонн, оставляя в воздухе вихрящиеся клубы выхлопных газов. Когда стал слышен гул танковых моторов, Борисенко кивнул комдиву. Через несколько секунд загрохотали залпы беглого огня артиллерийских батарей. Сквозь них иногда прорывались глухие хлопки минометов, грозно взвывали реактивные снаряды. Тяжело груженные бомбардировщики журавлиными клиньями прошли на запад под охраной истребителей, и вскоре на высотках, которые указывал комдив, встала сплошная стена сине-черного дыма, прорезаемого брызжущими огнями разрывов. Я впервые видел панораму боя со стороны и был зачарован ею. Хотелось быть тем, чья воля согласовывала действия всех этих самолетов, танков, артиллерии и пехоты. Но когда машины нашего полка с десантом на броне стали грузно переваливаться через насыпь железной дороги, сердце мое защемило. Мне представилось строгое лицо подполковника Журавлева, я увидел Филимонова, прильнувшего к командирскому перископу, Безуглова, лихо работающего рычагами и педалями, Хабибулина, достающего врага из своей пушки на предельной дистанции. Мне даже показалось, что один танк, шедший особенно красиво, — бывший мой танк. Я бы, наверное, заплакал от досады, что нахожусь сейчас не в этом танке, если бы не был офицером связи.

«По местам!..» Эта команда полковника Борисенко вернула мне душевное равновесие. Через железную дорогу уже прошли артиллеристы капитана Деревянко, за ними следовали машины мотострелкового, батальона майора Новикова, потом — мы.

Поле изрыто воронками. На нем кое-где сохранились немецкие указатели. У проходов через минные поля дежурят саперы. Лежат убитые. Гитлеровцы и наши вперемешку. В лощине — медпункт. Некоторые раненые идут сами, но чаще их несут санитары. Белые халаты врачей и сестер, надетые поверх шинелей, действуют успокаивающе. Для медиков как будто не существует опасности — бегают во весь рост, занятые своим делом. Понуро смотрит на наше движение группа пленных гитлеровцев.

В полукилометре от рубежа ввода в прорыв танковый полк принял боевой порядок. Слышим по радио донесение начальника разведки бригады. Это последние сведения о противнике для командиров частей. В небе серия ракет, и артиллерия уже бьет по глубине вражеской обороны. Танки и мотопехота бригады совместно с частями стрелковой дивизии идут в атаку. Наконец долгожданное и волнующее: «Прорвали!..» С небольшой высоты видим, как наша мотопехота десантируется на танки и бригада, набирая скорость, рвется вперед. «Ну вот мы и в оперативной глубине, говорит капитан Фальтис. — Начинается самое горячее: маневренные бои. Кого-то гитлеровцы сунут против нас?..»

— Я помню это наступление, длившееся непрерывно более суток, — сказал, комментируя записки лейтенанта, генерал Рязанский. — Было много пленных из разных дивизий — видимо, от нашего удара у гитлеровцев все перепуталось. Но к вечеру следующего дня темпы замедлились. Пехота отстала и повернула на Знаменку. На подступах к Чигирину перед нами лежало село Иванковцы, в котором, по-видимому, находились значительные силы врага. Точного представления мы о них не имели разведка подкачала, — и танки бригады в нерешительности остановились, встретив упорное сопротивление. Доложили обстановку командиру корпуса. Он приказал: «Взять!» Мы и сами понимали: обходить село опасно: фашисты могут отрезать тылы корпуса.

На вторые сутки наступления остановились в маленьком хуторе. Я впервые присутствовал на важном совещании штаба бригады. Речь — об Иванковцах. Атака на это село с ходу не удалась. Полковник Борисенко отчитывал начальника разведки за неточные и запоздалые данные о противнике. Затем слушали предложение начальника штаба взять Иванковцы штурмом, попросив подкреплений. Комбриг при последних словах недовольно насупился. «А вы что предлагаете, майор Кривопиша?»

Тот будто ждал вопроса, ответил твердо: «Предлагаю взять Иванковцы „сабантуем“. — Кто-то хихикнул, но Борисенко лишь повел бровью, и насмешник смолк. — Вы знаете, — продолжал Кривопиша, — фрицы не любят воевать ночью. Многие уроки им впрок не пошли. Разрешите преподать еще один?» — «Что вам для этого требуется?» — «Разведрота, мотострелковая рота капитана Головина, капитан Фальтис с десятком саперов, станковый пулеметчик сержант Летута».

«Григорий Яковлевич! — обратился к комбригу начальник политотдела подполковник Дмитриев. — Может быть, партизаны пригодятся? В соседней хате их представители ждут вашего приема!» — «Конечно, пригодятся: в таких делах для них самое раздолье».

Перед уходом майор Кривопиша кивнул в мою сторону и сказал: «Разрешите, товарищ гвардии полковник, взять с собой этого терского казака и проверить, получится из него офицер связи или нет. Кстати, ему полезно будет узнать, что в штабе бригады занимаются не только писанием бумаг, телефонными разговорами да пуском сигнальных ракет». Борисенко улыбнулся: «Ну что же, возьмите, только в самое пекло одного не пускайте. Пусть действует вместе с капитаном Фальтисом: тот зря голову в огонь не сунет и другим не даст». Я понял, что мне предстоит серьезное испытание, и стал готовиться.

…Полночь. Отряд майора Кривопиши занял исходное положение, обойдя село и разделившись на три группы. В первой — разведрота капитана Морозова с партизанами, во второй — рота капитана Головина, с ней майор Кривопиша и несколько партизан; в третьей — саперы Фальтиса с двумя партизанами и пулеметным расчетом Летуты. Я рядом с Фальтисом. Пронизывающий ветер бьет прямо в лицо, жжет мокрым снегом. Фальтис говорит, что это хорошо. Может быть.

Вперед поползли разведчики, чтобы бесшумно снять дозор противника на высоком берегу реки. Все замерли в ожидании: удастся ли? Наконец негромкая команда «Вперед». Значит, удалось. Спускаемся к реке. Она разделяет Иванковцы на две части. Берегом и по воде идем цепями к мосту — исходному пункту для атаки. Саперы сняли несколько досок настила с моста, чтобы воспрепятствовать движению автомашин. Потом заняли тут же позицию. По соседству устроился Летута со своим пулеметом. Партизаны скрытно повели разведчиков и стрелков к домам, где, по их сведениям, большими группами расположились гитлеровцы.

Малейшего звука в селе ждем с таким напряжением, что меня временами колотит дрожь. Впрочем, может, это от ветра? И вдруг почти одновременно прогремело несколько взрывов ручных гранат, затрещали автоматы, в трепетном свете взлетевших ракет по улицам заметались какие-то фигуры. «Сабантуй» начался.

Саперы одну за другой бросали осветительные ракеты на противоположный берег, держа на виду мост. Вот из темноты на него влетела машина с гитлеровскими солдатами. Резанул пулемет, и машина, потеряв управление, с треском ломает перила и летит в воду. Другая машина затормозила перед мостом так, что ее развернуло бортом к нам. Летута дал длинную очередь. Видимо, пуля попала в бензобак, он взорвался, и горящий бензин облил фашистов, сидевших в кузове. С дикими воплями они выпрыгивали из машины и, как живые факелы, метались по берегу. Один бросился в реку, другой катался по земле, пытаясь сбить пламя, третий, обезумев, огненным комом несся в темноте куда глаза глядят. Летута бил и бил короткими, злыми очередями, но пулемет его не в силах был заглушить нечеловеческие крики гитлеровцев… На западной окраине села вспыхнули пожары (потом я узнал, что партизаны подожгли дома и дворы полицаев). И почти одновременно с южной околицы отозвались гулкие выстрелы танков. Главные силы бригады атаковали Иванковцы.

Внезапно мы услышали топот бегущих людей. Фальтис не разрешил бросить ракету, но в отсветах пожаров мы различили большую группу гитлеровцев. Они бежали прямо на нас. «Гранаты…» — вполголоса скомандовал Фальтис. Торопливо нащупываю лимонку, выдергиваю чеку. «Огонь!..» — швыряю гранату в сумерки, в гущу черных теней, в топот и тяжелое дыхание многих людей. Еще миг — и слепая, черная, враждебная волна захлестнет нашу реденькую цепь. Но тут же вспыхивает десяток слепящих огней, туго бьет в уши грохот разрывов, как бы разметав гущу чужих теней. Крики, стоны, оборвавшаяся команда на чужом языке. Передние гитлеровцы успели убежать от осколков, они совсем рядом. «Коли!» — командует Фальтис. У саперов винтовки, им в таких переделках сподручнее действовать штыком, но у меня автомат. Длинной очередью встречаю подбегающие фигуры, они исчезают, но тотчас сбоку, рядом, возникает еще одна. Догадываюсь, что не успею повернуть ствол, и наотмашь бью прикладом, целя в голову. Тупой удар, вскрик, гитлеровец, споткнувшись, катится в темноту… Больше автомат мне не пригодился. В селе еще стреляли, а у нас было тихо…

Да, в Иванковцах перестрелка шла тогда почти до утра. Но это, по существу, был бой по очистке уже захваченного населенного пункта. Победа бригаде досталась легко, а трофеи были изрядные. Бригада захватила штабные документы 282-й пехотной дивизии, действующий узел связи, сотни три пленных, много оружия и машин. Передовой отряд бригады занял рощу севернее Иванковцев, открыв путь наступления на Чигирин.

…Отдых мой был недолог. Да и трудно назвать отдыхом сон, в котором мерещились блескучие разрывы гранат, горящие фигуры людей, стоны, хрип, крики. Когда оперативный дежурный коснулся моего плеча, я мгновенно вскочил, протер глаза и с изумлением увидел, что майор Кривопиша был на своем обычном месте в штабном автобусе. Судя по его виду, никакой «сабантуйной» ночи и не было. В автобусе пахло плавленым сургучом. «Очнулся? — спросил майор. — Расписывайся! Серия „К“ — лично командиру корпуса. Боевое донесение комбрига. О прибытии в штаб корпуса доложишь по телефону. Оттуда привезешь документы, какие дадут в оперативном отделе. Перед выездом позвонишь. Давай карту: вот маршрут, — прочертил красным карандашом. — Рощи объезжай: в них могут быть бродячие фрицы. Бигельдинов с пикапом и два автоматчика ждут около автобуса. Все ли понял?» — «Так точно!» — «Повтори!» Я повторил. «Правильно! — И, посмотрев на часы, кивнул: — Действуй».

Осмотрев пакет, я вышел из автобуса и сразу увидел пикап. Ко мне четко подошел шофер и доложил: «Товарищ младший лейтенант! Ифрийтор Баязит Бигильдинов прибыл в ваше распоряжение». Ефрейтор был невысок, ловок в движениях. По его акценту и чертам лица я понял, что он по национальности татарин. Синий комбинезон, видневшийся из-под аккуратной шинели, делал его похожим на кавказскую девушку в шароварах. Рядом с машиной стояли два автоматчика. Один из них, высокий блондин, лет тридцати с пышными пшеничными усами, чисто выбрит и подтянут. На нем все тщательно подогнано — от шапки-ушанки до кирзовых сапог. Над срезом воротника гимнастерки — ослепительно белая полоска. Позже я узнал, что подворотнички он менял ежедневно, в любой обстановке. Фамилию его я, кажется, так и не узнал, потому что в штабе его все, вплоть до командира, звали Иваном Семеновичем. А причина тому — особое уважение этого парня к народному артисту Козловскому, о котором он мог говорить без конца. У него был приятный лирический тенор, и он постоянно участвовал в бригадной и даже корпусной самодеятельности. «Иван Семеныч» был культурен в обращении. От «сабантуйных» дел не отказывался, но и не напрашивался на них. Под бомбежками и обстрелами вел себя достойно.

Другой автоматчик — командир отделения младший сержант Васин, бывший тихоокеанский моряк (мотопехота бригады была укомплектована из морской пехоты Тихоокеанского флота). Рослый брюнет с волевым подбородком, бледноватый после тяжелого ранения под Богодуховом, где бригада отражала контрудар эсэсовских танковых дивизий. Он и теперь еще прихрамывал. Васин — неизменный участник смелых операций, не раз ходил с разведчиками в тыл гитлеровцев. Имеет боевые награды. Уважает майора Кривопишу не менее, чем флотского офицера, был с ним рядом прошлой ночью. Бригаду называет «морской». В вещевом мешке носит пару тельняшек и бескозырку. При выписке из госпиталя добился, чтобы его отправили в прежнюю часть. С моряками считает возможным сравнивать только танкистов (впереди всех идут в атаку) да «рази што» артиллеристов Деревянко. Опасности, страха и другой «психологии» не признает и презирает тех, кто об этом заводит разговор. Мечтает вернуться в мотострелковый батальон, где можно, надев бескозырку, ходить в штыковую атаку на эсэсовцев, в которой ни раненых, ни пленных не бывает…

Машина у Бигельдинова содержится в порядке. Чистая. На скатах цепи. В кузове — маты, доски разных размеров для повышения проходимости, мешочки с песком для тушения пожара, от буксовки и гололеда. Приторочены две лопаты, топор, лом. Есть запасная канистра с бензином. По бокам кузова откидные сиденья. На полу добротный трофейный брезент. Я представился «экипажу», объяснил задачу. Известие о том, что пакет надо вручить лично командиру корпуса, кажется, произвело впечатление.

Штаб корпуса находится в небольшом селе, всего в нескольких километрах от Иванковцев. По хорошей дороге — езды самая малость. Пересекая Иванковцы, мы всюду видели следы ночного боя. «Уй, что наделал гвардии майор Миша! — воскликнул Бигельдинов. Так солдаты штабных подразделений звали между собой майора Кривопишу, имя и отчество которого Михаил Дмитриевич. — Теперь фрицы на сто километров кругом ночью спать не будут».

Не доезжая совсем немного до штаба корпуса, мы уперлись в овраг с крутым спуском и подъемом, по дну которого тек широкий ручей с илистым дном. Около взвода саперов трудились над мостом, раздавленным танками, объезды годились лишь для гусеничных машин. С помощью саперов, настеливших доски, Бигельдинов лихо проскочил ручей, но на подъеме машина начала буксовать. Пришлось помогать силами «экипажа». Когда наконец выбрались из оврага, я невольно подумал: как же являться перед начальством? Сапоги, шинели и даже лица заляпаны глиной. Но это было лишь начало… В село мы въехали не скоро.

Село насчитывало десятка полтора домов, расположенных среди невысокого леса. На опушке в окопах стояли танки и автомашины. Перед ними — окопы для ручных пулеметчиков и стрелков. На удобной позиции стояла батарея малой зенитной артиллерии с задранными в небо стволами. Вблизи домов змейками вились щели для укрытия во время авиабомбежки. Взгляд невольно задержался на глубоких окопах, где стояли мощные радиостанции с высокими антеннами. Завывая, тарахтели движки во время работы на передачу, из полуоткрытых дверей слышались монотонные голоса радистов. Глаз отмечал аккуратные аппарели, тщательную маскировку, и мне подумалось почему-то, что жалко, наверное, покидать такое устроенное гнездо.

«Здорово охраняются», — заметил «Иван Семеныч», кивай в сторону танков, когда проверявший документы сержант пошел открывать шлагбаум.

У большой хаты — два автоматчика. Вызвали адъютанта. Тот, выслушав, пригласил за собой. В лицо брызнул яркий свет (видимо, от походной электростанции). В просторной комнате за большим столом сидели три генерала, перед каждым лежала карта. Они о чем-то громко разговаривали. «Кто из них командир корпуса?» — пронеслось в голове. Спрашивать неудобно. Попытался определить сам. Один из них, сидевший прямо передо мной, с выразительными чертами лица и чуть косым разрезом глаз, выделялся своей осанкой. Я принял его за командира, сделал шаг вперед и, приложив руку к шапке, начал было докладывать, но он кивнул на сидящего боком ко мне худощавого генерала. Тот задумчиво рассматривал карту, медленно потирая щеку. После моих слов «товарищ генерал» он поднял голову, повернулся ко мне и спокойно выслушал. Запомнились серые усталые глаза, гладко причесанные волосы. Ордена Ленина и Красного Знамени, медаль «XX лет РККА» и орден Суворова II степени в соседстве с гвардейским знаком подсказали мне, что это генерал-майор танковых войск Скворцов — наш командир корпуса.

Пока я докладывал комкору о цели прибытия и передавал пакет, генерал, к которому я обратился вначале (это был заместитель командира корпуса генерал-майор танковых войск Ермаков), рассмеялся приглушенным баском и, нагнувшись к соседу, негромко произнес: «И где Борисенко такого откопал? Ну чистый Швейк». Генерал Скворцов после этих слов взглянул на меня и, сдерживая улыбку, углубился в боевое донесение. Потом весело хлопнул ладонью по колену, восклицая: «Молодец! Молодец Кривопиша!.. Вы, Иван Прохорович, — к Ермакову, — знаете пулеметчика Летуту?» — «Никак нет». — «Жаль! — Обращаясь ко мне: — Вы тоже были с Кривопишей?» — «Так точно!» — «Ну, знаете ли, Иван Прохорович, Швейк постарался бы оказаться подальше от такого „сабантуя“. — Затем подошел ко мне, протянул руку: — Спасибо за добрую весть. Идите к адъютанту, там подождете. Вам будет поручено ответственное задание: вывести противотанкистов на позиции двенадцатой гвардейской мехбригады. Подробности сообщит генерал Шабаров. До свидания». Я четко (так мне, по крайней мере, казалось) повернулся кругом и вышел. С разрешения адъютанта дозвонился до оперативного дежурного своей бригады и доложил о вручении пакета. Потом поинтересовался, нельзя ли накормить членов моего экипажа. «Сейчас дам команду», — обещал адъютант.

Минут через пятнадцать вышел начальник штаба корпуса генерал Шабаров, придирчиво осмотрел меня и приказал отправиться в оперативный отдел.

Знакомство мое с офицерами оперативного отдела прошло быстро и просто. Видимо, это потому, что надо мной взял своеобразное шефство капитан Ивашкин. В прошлом он был офицером связи нашей бригады и сохранил к ней самое доброе отношение. Пожимая руку капитану Брагеру, старшим лейтенантам Усачеву и Костриковой, я чувствовал, что с этой минуты становлюсь для них своим человеком. Запомнились ордена и медали у Брагера и Костриковой.

Представили меня и заместителям начальника оперативного отдела майорам Москвину, Гостеву и Лупикову, которые горячо обсуждали какой-то вопрос. Ивашкин шепнул: «Опытные оперативные работники». Впрочем, это было видно и по наградам, и по нашивкам за ранения.

Пока я ждал и получал документы, в отдел пришел генерал-майор танковых войск Шабаров в сопровождении невысокого, круглолицего майора. Все встали, но генерал тотчас жестом приказал сесть. «Начальник разведки корпуса майор Богомаз, — заговорил он, — кратко проинформирует вас о противнике и его намерениях».

— Здесь надо бы несколько прояснить ту обстановку, которую, видимо, докладывал майор Богомаз, — снова прокомментировал генерал-майор Рязанский. — К тому времени корпус вышел на тылы сто шестой, сто восьмой и триста двадцатой пехотных дивизий одиннадцатого армейского корпуса гитлеровцев, оборонявших правый берег Днепра на фронте Новогеоргиевск, Чигирин. Во избежание их разгрома противник на рубеже Крюков, Глинск начал свертывать оборону и спешно отводить войска на запад, организовав сильное тыловое охранение. К Новогеоргиевску подошли части пятьдесят третьей армии. Быстрое овладение Чигирином, задуманное вначале, могло привести к отсечению и уничтожению лишь части сил одиннадцатого армейского корпуса…

Когда Богомаз закончил доклад и ответил на вопросы, генерал спросил: «Кто желает сделать вывод по обстановке?» После короткой паузы встала Кострикова: «Разрешите мне?» Я с интересом смотрел на эту синеглазую блондинку в сбитой на затылок ушанке. На правой щеке ее глубокий шрам. Позже я узнал, что в бою под Прохоровкой, где она была военфельдшером 54-го гвардейского танкового полка, осколком мины ее тяжело ранило в лицо. Она лишь недавно вернулась в корпус из московского госпиталя. Говоря, она по-мужски отсекала рукой каждую фразу.

«Иван Васильевич! — Это генералу-то. — Из доклада майора Богомаза я поняла, что наш корпус, да и сосед из пятьдесят третьей армии уцепили одиннадцатый корпус фашистов за хвост. — Послышался смех. — Честь для нашего гвардейского корпуса, откровенно говоря, небольшая и незавидная. — Смех умолк. — По-моему, фашистов следует уцепить, извините, за морду, а это можно сделать, если мы быстро обойдем их и будет наступать далеко западнее Чигирина».

Генерал Шабаров, сдерживая улыбку, ответил: «Евгения Сергеевна, мне кажется, что вам в образной форме удалось выразить смысл очевидного вывода. Подумайте-ка над этим все». Затем он подозвал корпусного инженера подполковника Кимаковского и меня. Кимаковский получил задание лично проверить готовность моста в овраге и пропустить через него противотанковый дивизион и батарею Су-85. Мне приказал через час явиться в распоряжение капитана Неверова — командира дивизиона (указал точку на карте) и вывести колонну на западную окраину Иванковцев.

От ОД (оперативного дежурного) позвонил майору Кривопише, сообщил о времени выезда из штаба корпуса. Капитан Ивашкин организовал для меня ужин, за которым рассказал об офицерах оперативного отдела, просил без стеснений обращаться за помощью. Меня охватывало теплое чувство к нему и его товарищам. Среди неуюта войны, на новом для тебя пути нет ничего дороже, чем братское отношение людей, о существовании которых еще вчера не подозревал. Исчезло ощущение неопределенности моих обязанностей, я уже чувствовал себя живой нитью, связывающей два важных оперативных звена, олицетворенных в близких мне людях. Теперь я знал: не посмею, не смогу быть плохим офицером связи.

В пункт встречи с командиром противотанкового дивизиона и самоходной батареи я прибыл до срока. Назначил наблюдателей и сам внимательно слушал тишину ночи. Уловив шум моторов, приказал Бигельдинову включить стоп-сигнал. Вскоре подошла головная машина, из щели ее замаскированной фары едва пробивался темно-синий свет. Офицер в шинели и плащ-накидке, назвавшийся капитаном Неверовым, спросил, знаю ли я маршрут. Утвердительный ответ удовлетворил его. Марш прошел довольно быстро, так как саперы успели уже не только соорудить мост, но и «подлатать» дорогу. На западной окраине Иванковцев колонну встретил начальник артиллерии бригады гвардии майор Шаповалов, он и повел дивизион и самоходную батарею на огневые позиции.

Вошли в высокий, густой лес. Разбитая дорога с глубокими колеями. Незастывшая густая грязь. Темень. Сильный ветер со снегом. Через час движения майор Шаповалов остановил колонну и приказал рассредоточить орудия на просеке в полной боевой готовности. Затем я вместе с другими офицерами выехал на командный пункт бригады, располагавшийся на опушке леса.

На КП, несмотря на поздний час, шла напряженная работа. В большой палатке, вокруг макета местности, собрались офицеры штаба бригады, командиры танковых, мотострелковых и минометного батальонов. Ждали прибытия командира 24-й гвардейской танковой бригады. Полковник Борисенко нетерпеливо поглядывал на часы — время очень дорого. «Что-то запаздывает Вениамин Павлович!» — «Еще пять минут», — ответил майор Бочинский, однако Борисенко не успокаивался. Наконец послышался рокот мотора, лязг гусениц, а через минуту в палатку вошли трое танкистов в кожаных куртках и шлемах. Первый — это был командир танковой бригады, любимец корпуса гвардии полковник Рязанцев, — подошел к Борисенко и, чуть улыбнувшись, певуче заговорил: «Заждались, Григорий Яковлевич? Я был уверен, что вы используете эту ночку для атаки. Чувствую — не ошибся. Мы тоже готовы. Осталось только согласовать…»

Майор Кривопиша пригласил двух других танкистов садиться, и один из них — командир танка комбрига гвардии лейтенант Хазипов устроился рядом со мной. Мы тотчас познакомились, и он стал рассказывать мне о последних боях под Медеревом. Глаза его разгорелись, когда он рассказывал, как танковая рота под командованием старшего лейтенанта Иксара, ведя разведку, обнаружила в движении одиннадцать «тигров». Иксар пристроился им в хвост и, когда «тигры», одолевая подъем, стали хорошими мишенями, скомандовал: «Огонь». Буквально за полминуты два «тигра» были сожжены и два разбиты. Рота не потеряла ни одной машины, Назип (так звали моего нового знакомца) смеялся и потирал руки, вспоминая этот бой…

— Пока лейтенанты знакомились и беседовали о боях, был принят план совместного наступления, — пояснил Рязанский.

Сводился он к тому, чтобы силами мотострелковых батальонов при поддержке танков и артиллерии овладеть опорным пунктом гитлеровцев — селом Вершацы, что в десяти километрах южнее Чигирина. Если гитлеровцы контратакуют танками, стремясь отсечь войска, захватившие село, — встретить их огнем артдивизиона гвардии капитана Деревянко и батареи противотанкового дивизиона Неверова. Связав фашистов таким образом, нанести сильный фланговый удар танками двадцать четвертой бригады, разгромить отступающего противника и на его плечах, ворваться в Чигирин с юго-востока. В то же время танковый полк (тот самый, где начинал фронтовую службу Овчаренко) вместе с мотострелками, самоходной батареей СУ-восемьдесят пять и двумя батареями противотанкового дивизиона должен обойти Чигирин с запада. Это было особенно важно потому, что город с юга прикрывался сильными оборонительными позициями фашистов и атака могла захлебнуться.

Прощаясь, начальник политотдела 24-й бригады гвардии капитан Сербиченко и Хазипов пригласили Кривопишу и меня побывать у них в гостях. Мы согласились, и я с сожалением подумал, что едва ли у нас выпадет для этого время. С сожалением потому, что мне очень понравился Назип.

Часа за полтора до рассвета вся наша оперативная группа во главе с комбригом вышла на НП, спрятанный в самой кромке леса. Разбушевался ветер, он пронизывал меня до костей. Телефонисты поеживались над аппаратами в своих плащ-палатках. Пока вся радиосвязь — на прием. Гитлеровцы реже стали бросать осветительные ракеты, полагая, видимо, что опасное для нападения время ночи миновало. Майора Кривопишу то и дело вызывали к телефону — части бригады докладывали о готовности к атаке.

По телефонным проводам и радио улетела долгожданная команда, прошло томительных двадцать минут, но ничего не изменилось в расстилавшемся перед нами черном пространстве. «Режим» фашистских ракетчиков и дежурных пулеметчиков все тот же. Нервничает полковник Михайленко. Наконец он обращается к комбригу: «Разрешите запросить комбатов, в чем дело». — «Не надо! Молчат — значит все идет нормально». Внезапно поведение немцев резко изменилось. В районе села Вершацы вспыхнули десятки осветительных ракет. Но бросали их гитлеровцы не в сторону фронта, а на фланги и даже в тыл своего расположения. Фейерверк быстро разросся, и вскоре над всем пространством от села Вершацы до Чигирина заполыхал трепетный, мертвенно-бледный свет. До нас донеслись удары орудий, пулеметная стрельба, разрывы мин. В Вершацах вспыхнули пожары. Командиры батальонов доложили, что им удалось внезапно окружить село и теперь они очищают его от гитлеровцев.

Наступило хмурое декабрьское утро. Последние фашисты, оборонявшие село, сдались в плен. Батальоны перестраивались для наступления на Чигирин. Вот прошли на запад танки нашего полка.

Предупреждение комбрига сбылось: на наш первый успех гитлеровцы ответили сильным огневым налетом и контратакой тридцати танков с пехотой. Вступили в бой артиллеристы капитана Деревянко. Они хорошо изучили повадки гитлеровских танкистов, знали, где у них в боевых порядках находятся командирские машины, и сосредоточенным огнем взводов, а иногда и батарей выбивали их в первую очередь. Немецкие солдаты — нечего греха таить — дерутся хорошо, но до тех пор, пока слышат своих офицеров. Стоит их голосам умолкнуть, как гитлеровцы теряют самообладание. Бить их тогда легче.

После первых залпов дивизиона у гитлеровцев загорелись три танка. Когда гитлеровцы приблизились к позиции артиллеристов, по ним был дан залп дивизиона «катюш». Танки скрылись в смерче огня, дыма и грязи. Пехота противника побежала назад, танкисты тоже остановились, неловко развертываясь фронтом на восток, откуда их атаковали гвардейцы нашей 24-й танковой бригады. Таким образом, гитлеровцы подставили борта своих машин артиллеристам, и на поле поминутно вспыхивали новые факелы. Поняв наконец, в какую западню они попали, гитлеровцы спешно отошли, потеряв более половины машин.

Борисенко быстро повернулся к начальнику артиллерии майору Шаповалову: «Передайте Морозу, — командиру дивизиона РС, — огонь по мосту через реку Тясмин». Огненные трассы «катюш» пронеслись в сторону Чигирина, там, постепенно разрастаясь, поднялись, разносимые ветром, багровые клубы огня и черного дыма.

Мимо НП провели в Иванковцы колонну пленных, взятых в селе Вершацы. Человек двести. Жалкое зрелище. В шинелях мышиного цвета с подоткнутыми за пояс полами, некоторые поверх шинелей натянули камуфлированные плащ-палатки. Все в ботинках. По колено налипла мокрая грязь. Летние фуражки-кепи с опущенными наушниками. Синие от холода лица. Некоторые дыханием согревают обнаженные руки. Взгляды трусливо-злобные. Смрадный запах от немытого тела, белья, обмундирования…

Кривопиша докладывает комбригу: «Танковый полк с батальонами Новикова и Петрикеева, преодолевая возрастающее сопротивление противника, ведет бой в семи километрах юго-западнее Чигирина. Двадцать четвертая танковая бригада, преследуя отходящего противника, контратакована шестьюдесятью танками гитлеровцев и сейчас ведет бой с ними юго-восточнее Чигирина. Видимо, товарищ гвардии полковник, и Чигирин надо брать ночью. По ночам нам больше везет». — «Все до поры до времени, — хмурится Борисенко. — Однако срок выполнения задачи истекает. Надо что-то придумать… Если „хозяин“ согласится перекантовать Рязанцева на наш левый фланг, Чигирин к завтрашнему утру будет наш!» — «Я тоже так думаю», — ответил Кривопиша. «А вы что скажете?» — обратился Борисенко к начальнику политотдела бригады гвардии подполковнику Дмитриеву. «Видите ли, Григорий Яковлевич, Чигирин, конечно, орешек крепкий. Но раскусить его можно, если избежать фронтальных атак. Слабое место Чигирина — западная окраина, туда и бить надо. Лучше ночью — Михаил Дмитриевич прав. Меньше потерь, да и гитлеровцы ночью неуверенней себя чувствуют. Офицеры политотдела в любую минуту пойдут в батальоны готовить людей на штурм этой крепости. Тут же почти родина Богдана Хмельницкого, орденом которого награждены многие офицеры бригады. Взять город — дело нашей чести!»

Разговор командира и начальника политотдела бригады был прерван довольно шумным появлением на НП генерала Ермакова, майора Москвина и других офицеров штаба корпуса. Выслушав доклад Борисенко, Ермаков протянул ему какую-то бумагу, дал прочесть и сказал: «Свой боевой участок сегодня с наступлением темноты сдадите стрелковой дивизии. Заместитель командира дивизии со мной — познакомьтесь. К двадцати одному часу бригада должна быть готова к маршу. Вот карта-приказ». Ермаков, Борисенко и Москвин, склонясь над картой, заговорили вполголоса…

— Новый, приказ, который получила бригада, был вызван самим ходом наступления, — говорил Рязанский. — Передовые части нашего соединения и соседней, пятьдесят второй, армии глубоко вклинились в оборину противника, в результате в ней образовался выступ, обращенный в нашу сторону. В центре основания этого выступа оказалось историческое местечко Каменка, связанное с деятельностью декабристов. Если бы сходящимися ударами с севера и юга в направлении Каменки удалось окружить гитлеровцев, мог бы образоваться изрядный котел. Все зависело от быстроты действий, и бригада должна была совершить марш от села Вершацы на север в направлении Ефимовка, Заломье, Красноселье, Омельгород, лес Нерубайка, откуда нанести удар на Каменку. Навстречу нам в направлении Смела, Каменка готовились наступать соединения пятьдесят второй армии…

Услышал я лишь последние фразы Ермакова: «Обратите внимание на свой правый фланг, он открытый. За вами идет Рязанцев, остальные — левее. Донесение о выходе в район пришлете в лес Нерубайка с офицером связи. Вы бы одели его по-человечески! Все понятно?.. Будьте здоровы. Я к Рязанцеву. Адъютант, машину!»

В моей памяти сразу всплыло совещание в оперативном отделе корпуса, доклад майора Богомаза и заключительные слова генерала Шабарова: «Вам удалось в образной форме выразить напрашивающийся вывод». (Уцепить противника за «морду».) Видимо, за этим и пойдем.

Проводив Ермакова, Борисенко появился перед нами озабоченный и нетерпеливый: «Товарищ Кривопиша! Здесь будет полковник Михайленко. Остальные — в штаб. Готовьте документы на сдачу боевого участка и расчеты на марш. Да, вот что! Оденьте офицера связи как полагается. Я не люблю замечаний начальников даже по мелочам. Вы посмотрите на генерала Ермакова: он всегда в горячих местах, вечно в движении, а приедет на ка-пэ, сбросит плащ — на нем все блестит, точно на бал собрался. Старый кавалерист. У них строевая подготовка и внешний вид здорово были поставлены. Ермаков за это получил не одну награду от наркома».

«Я тебя еще не туда поведу»

Бригада выступила глубокой ночью. Предстояло пройти около шестидесяти километров по самым плохим дорогам. Бригадные и корпусные саперы, выделенные в отряд обеспечения движения, выступили вслед за разведкой. В авангарде бригады шел мотострелковый батальон гвардии старшего лейтенанта Ильиных, усиленный ротой танков и батареей. С ним находились замкомбрига гвардии полковник Михайленко, майор Кривопиша, капитан Фальтис, инструктор политотдела корпуса капитан Суворов. Я по обычаю — с Кривопишей. При начальнике штаба бригады, в главных силах, остался старший лейтенант Фесак. Во время боев на чигиринском направлении он «температурил» и только перед маршем выписался из медсанроты.

В пути полковник Михайленко и майор Кривопиша обсуждали, как с ходу овладеть населенным пунктом Болтышка, чтобы затем проникнуть в Каменский лес. Оттуда до Каменки — три-четыре километра: условия для наступления бригады станут идеальными. «Может, опять какой-нибудь „сабантуй“ придумаешь?» — спросил Михайленко. «Что ж, Роман Алексеевич, здесь они, возможно, непуганые, и „сабантуй“ наверняка удался бы. Однако на Болтышку ночь тратить нельзя. Ночь нужна, чтобы овладеть Каменским лесом. Об этом и комбриг твердил. Весь вопрос в том, что за противник обороняется на рубеже Ивангород, Болтышка, ответил Кривопиша. — Боем бы прощупать, да нельзя. Командира разведроты комбриг предупредил, чтобы работал бесшумно и не дал фашистам догадаться о выходе бригады на каменское направление».

Офицеры умолкли на несколько минут. Потом капитан Суворов негромко сказал: «А ведь это та самая Каменка, товарищ гвардии полковник, где начиналась история русского революционного движения. Здесь, по сути, был центр тайного Южного общества декабристов. В Каменке у Давыдова бывали Пестель, Орлов, Волконский, Муравьев-Апостол. Здесь Пушкин стихи свои читал! Да и Болтышка, о которой вы говорили, — тоже небезызвестна. В ней жил герой Отечественной войны двенадцатого года генерал Раевский. С его семьей Александр Сергеевич был по-особому дружен. В Болтышке он не раз бывал гостем Раевских. — Помолчав, капитан добавил: — На войне чаще всего не до истории. А все же надо нам напомнить бойцам, какие святые места освобождаем». «Надо! — отозвался Михайленко. — Вот вы мне напомнили, и я уже иначе к этой Каменке отношусь».

Задолго до рассвета бригада вошла в лес Нерубайка. Авангард в боевом порядке расположился на северной и западной опушках леса. Здесь уже несколько дней находилась пехота 53-й армии. Командир авангарда старший лейтенант Ильиных обосновался рядом с КНП стрелкового батальона. Комбат охотно объяснил обстановку, сообщил, что днем хорошо видны Ивангород и Болтышка, а в пространстве между ними синеет Каменский лес. На рассвете полковник Михайленко приказал мне отыскать комбрига и сообщить ему о местонахождении авангарда. Для поездки дал свой газик.

Задачу я выполнил довольно быстро. У машины комбрига стоял на страже «Иван Семеныч». Улыбнувшись мне как старому знакомому, он предупреждающе стукнул в дверь и сказал, чтобы я входил. Борисенко брился. «Ты, голубчик, извини, — заговорил он, — что я в таком затрапезном виде принимаю тебя. Ей-ей, времени так мало, что приходится службу и быт совмещать. Поэтому докладывай, не смущайся». Выслушав, он задал несколько вопросов, потом сказал, что через полчаса поедет с командирами частей к Ильиных на рекогносцировку и мне предстоит быть проводником. «А пока есть время, получи теплое обмундирование. Да попроси Ивана Семеныча помочь тебе. Насчет этого он дока…»