С открытым забралом

— Что случилось, Марфа Кирилловна?

— У вас гость. В вашей комнате.

— Кто это пожаловал в мои хоромы? — спросил он деланно-безразличным голосом.

— Такой важный господин, военный, с крестами.

Валериан прислонился к косяку двери, ему сделалось нехорошо: и от мучительной пустоты в желудке, и от недавней встречи с Андреем Соколовым, и вот от этого известия. Значит, там, наверху, в комнате, идет обыск... Но он подавил в себе слабость и спросил с издевкой:

— А он не сказал, этот военный господин, что ему нужно от такого важного лица, как я? — Он насмешливым взглядом окинул свои рваные брюки, стоптанные сапоги.

Но хозяйка даже не улыбнулась.

— Он сказал, что разыскивает сына, Соколова Андрея. Он думает, что вы и есть его сын.

Валериан совсем оторопел, не веря в свою догадку.

— Папа!

Единым рывком поднялся по крутой деревянной лестнице, распахнул дверь в свою комнату и увидел отца.

— Родной ты мой... Родной ты мой... В каком ты виде! Исхудал — кожа да кости, — приговаривал Владимир Яковлевич, прижимая сына к груди. — Насилу тебя разыскал. Теперь буду жить с тобой, здесь... Не уйду, если даже будешь прогонять. Взял отпуск.

— Здесь?

— Да.

— Здесь нельзя, папа.

— Почему?

— Я на нелегальном положении и живу под чужой фамилией. Подполковник не может жить на чердаке в одной комнате с обыкновенным рабочим. Возможно, шпики уже заинтересовались, почему подполковник приехал на рабочую окраину.

Владимир Яковлевич резко поднялся со стула.

— Ты прав, мой дорогой! Мы не можем оставаться здесь ни минуты. Вот деньги, рассчитайся с хозяйкой, купи приличную одежду — и не мешкай. Выбирайся незаметно, а я пока побуду здесь. Черт бы побрал мою слепоту!.. Сегодня же вечером уедем в Каинск, куда мы перебрались всей семьей. Встретимся на Николаевском вокзале у кассы.

— Сегодня, папа, я не могу уехать. И завтра — тоже. У меня встреча. Очень важная.

— Хорошо. Сниму номер в гостинице, буду ждать столько, сколько потребуется. Согласен?

— Я не знаю, сколько потребуется. Вам лучше всего было бы вернуться в Каинск.

Но Владимир Яковлевич и слышать ничего не хотел.

— Я тебя не отпущу. — Он почти силой сунул Валериану в карман деньги. — Приоденься, а то глядеть на тебя горестно. Сын мой, сын... Если бы могла тебя видеть мама... У нее сердце разрывается.

— Папа, прошу вас... Я не могу вернуться. Это все равно что отказаться от самого себя. Папа, если вы не хотите погубить меня, нам лучше не встречаться. Нельзя.

Владимир Яковлевич опустил голову.

— Ладно, — наконец проговорил он. — Ты волен сам распоряжаться собой. И ты прав по-своему. Но не прогоняй меня сейчас. Я хочу побыть с тобой. Хоть немножко.

— Нельзя, папа. Я даже проводить вас не могу. Пусть считают, будто вы забрели сюда случайно... Разыскали однофамильца вашего сына. А теперь прошу вас: идите и не сердитесь...

Владимир Яковлевич тяжело поднялся, ноги не слушались, оперся на палку.

Он смотрел и смотрел на сына, сняв темные очки, вглядывался в его лицо, такое исхудавшее, прекрасное и дорогое. Ему казалось, что это их последняя встреча: он знал, что скоро умрет. Да, предсмертная тоска заставила его, больного, полуослепшего, отправиться в этот далекий, трудный путь. Увидеть... хоть в последний раз увидеть...

Он слабо обнял Валериана и беззвучно заплакал:

— Прощай, Воля...

Он не сказал ничего о жестокости жизни, не упрекал его больше, а сгорбившись, стал спускаться по крутой лестнице.

— Не надо, Воля. Не надо. Я сам. Береги себя.

...Когда на другой день приодетый, в хорошем костюме, но безмерно печальный Валериан встретился с Андреем Соколовым, тот его сначала не признал. А когда признал, не сдержал восторга:

— Эге! Да ты одет по последней парижской моде. Шикарный господин. Осанка, галстук, кепи...

— А ты бывал в Париже?

— Нет, не успел. Вместо меня в Париж поедешь ты! — выпалил он.

— Как понимать?

Соколов рассмеялся:

— А вот так: получай заграничный паспорт — и чтоб через два дня духу твоего не было в Петербурге. На связь с Владимиром Ильичем поедешь. Задание получишь завтра-послезавтра. Перед самым отъездом.

Это было уж чересчур. Валериан в полном изнеможении упал на скамейку. Он поедет к Ленину! И не в далеком будущем, а завтра-послезавтра. Заграничный паспорт!.. Поездка, о которой даже не смел мечтать. Он, разумеется, не знал и не мог пока знать, где находится Ленин. Но в этом ли суть? Соколов туманно намекнул, что Куйбышеву, возможно, придется отправиться к Максиму Горькому на Капри, а может быть, в Париж — в самый большой эмигрантский центр. Через день-два все прояснится. Главное — продержаться эти два дня... Продержаться. Со старой квартиры уходить не следует, чтобы не вызвать подозрения у полиции.

Заграничный паспорт... Вот он. На имя некого Георгия Петровича Макалинского. Студент отправляется в Германию, в Йену. Не все ли равно, куда он отправляется, этот студент? Лишь бы вырваться из Российской империи, укрыться от полицейских...

Завтра начнется новая жизнь, будут встречи с выдающимися революционерами, важные поручения от Центрального Комитета партии, он познакомится с Лениным...

Куйбышев мало задумывался над тем, на какие средства будет существовать там, не то в Женеве, не то в Лондоне, не то на Капри. Другие живут — и он проживет как-нибудь. А если говорить откровенно, то он и не собирался надолго оставаться за границей: получит важное задание — и в Россию!

Хозяину и хозяйке сказал, будто собирается проведать родных, в песчаный карьер не пошел, даже расчет брать не стал: мол, вернусь скоро! Уложил свое нехитрое имущество, состоящее в основном из книг, в чемодан.

Печаль от встречи с отцом все не проходила. Но по-другому нельзя... Никак нельзя. Бедный, бедный папа... И все же Валериан был счастлив. Чем бы все кончилось, если бы не эта невероятная встреча с Андреем Соколовым?.. Он, Куйбышев, внесен в розыскной по империи список, и рано или поздно жандармы добрались бы до него...

Он договорился встретиться с Андреем на Стрелке. Но когда на другой день спозаранку Соколов пришел к нему на квартиру, Валериан удивился и встревожился:

— Зачем ты пришел сюда? Небось хвост привел за собой? Разве так можно? Конспиратор...

Но Соколов не стал извиняться. Он был словно не в себе.

— Некогда по-другому! — быстро и резко сказал он. — Я пробирался с оглядкой, так что хвоста нет. Тут такое дело... — Он замялся, как-то странно, вроде бы тревожно поглядел на Валериана.

— Ну?..

— Решай, конечно, сам.

— Что решать-то? — Валериан начинал терять терпение.

— Затем и пришел. Времени у нас нет на разговоры: смерть стоит за плечами!

— У кого за плечами? У меня?

Соколов разозлился:

— Да нет же! Тут один наш товарищ... Его приговорили к смертной казни. Бежал. Сегодня приехал из Москвы и должен сегодня же, сейчас, пока не напали на след жандармы, исчезнуть. Мы никак не можем найти для него заграничный паспорт... Нет у нас пока другого!

Наконец-то Валериан начал понимать, зачем пришел Соколов, презрев всякую опасность и конспирацию.

Где-то тут неподалеку прячется бежавший из камеры смертников товарищ, приговоренный за участие в Декабрьском восстании пятого года в Москве к повешению, и каждая минута промедления грозит ему смертью... Это и есть невероятные повороты судьбы...

Прощай Женева!.. Валериан вынул из нагрудного кармана заграничный паспорт, повертел его, протянул Соколову:

— На! Поторопись... В Женеву поеду в другой раз.

Соколов бросился его обнимать. Даже прослезился.

— Да ты что? Ты что? — возмутился Валериан. — Выбирайся дворами... Встретимся вечером на Стрелке — все расскажешь.

Соколов ушел.

Куйбышев уселся на кровать, отшвырнул ногой чемодан. Опять без паспорта... Только бы не схватили Соколова. Только бы не схватили... Тогда все пропало.

Он осторожно выглянул в раскрытое чердачное окно, чтобы проследить за Соколовым, и обмер: во дворе их дома стоял полицейский и держал Андрея за плечо. У полицейского было большое мясистое лицо, Валериан хорошо его знал, да и полицейский Гаврилов его — тоже. Они каждый раз при встрече обменивались шутливыми приветствиями: Гаврилов грозил Валериану пальцем и щурил глаз, а Валериан делал ему козу. Сейчас Андрей что-то говорил полицейскому, но тот и не слушал его вовсе: он созывал свистком других полицейских.

Не мешкая, Куйбышев скатился с лестницы, выбежал во двор, с налета сильным рывком вклинился между полицейским и Андреем.

— Почему вы задержали этого молодого человека? — закричал он. — Что случилось?

Полицейский словно бы обрадовался появлению Валериана:

— А, господин Соколов! У этого хлюста паспорт на ваше имя. Вот я его и задержал: думаю, у вас похитил. Вышел из вашего дома. Но паспорт ваш и не ваш — вот загвоздка! Позже выдан.

— Ну и что же?

— А то самое: Соколов-то вы? Паспорт на ваше имя, господин Соколов! Дайте свой паспорт, сличим кое-какие записи.

Валериан криво усмехнулся, все оттесняя и оттесняя Соколова от полицейского.

— Не надо сличать, господин Гаврилов. Отпустите этого молодого человека: он и есть настоящий Андрей Степанович Соколов. Он пришел ко мне с претензиями, хотел заявить на меня в жандармерию как на похитителя его паспорта. Пришлось вернуть паспорт законному владельцу — только и всего. Он ни в чем не виноват. Отпустите!..

От неожиданности у полицейского глаза полезли из орбит, надменное выражение мигом сползло с лица. Ов прямо-таки повис на Куйбышеве, обхватил его толстыми руками.

— Ни с места! Вы арестованы...

Валериан стал вырываться, но делал это лишь для вида. Пока они барахтались, упав на землю, Соколов юркнул в соседний двор — и был таков. Но полицейский о нем и не вспомнил. Ему важно было задержать преступника, который сам во всем сознался, наверное, не сомневаясь в том, что удастся унести ноги. Да, силен этот лже-Соколов... Ай-яй-яй! Все лето ходил мимо Гаврилова, делал ему ручкой козу. Вот так коза-дереза!..

Прибежали другие полицейские. На Куйбышева навалились скопом, топтали сапогами, скрутили руки. А он усмехался окровавленным ртом.

— Да что же это вы делаете?! — накинулась на полицейских Марфа Кирилловна. — У них отец в высоких чинах, офицер, а вы его, как последнего преступника, ногами топчете...

— Спасибо, Марфа Кирилловна, — поблагодарил Валериан, словно чему-то радуясь.

— Разберемся, чей он сын! Сукин сын! Не иначе как из тех социал-демократишек, что в Иркутске Ренненкампфу под ноги бомбу бросили. Благородство решил проявить. Украл паспорт, а теперь с благородством полез: совесть еще не совсем потерял. Шагом марш!

Валериан больше не сопротивлялся. Вот и кончилась петербургская жизнь! Он вспомнил, как три года назад здесь, в Петербурге, считался бомбистом, придумывал всяческие приспособления для переноса бомб. Швырнуть бы такую бомбочку сейчас под ноги полицейским!.. Но он знал: окажись бомба у него в кармане, он все равно не бросил бы ее, не стал бы подметчиком. Все это бессмысленно. Сейчас, когда волна реакции захлестнула все, бомбой ничего не сделаешь — нужен ум, нужна выдержка. Необходимо готовить себя к иным боям, каких еще не бывало...

Что это они толковали тут про Ренненкампфа?.. Ах, да, вспомнил! Бомба разорвалась почти у самых ног этого карателя; он успел отскочить в сторону — и уцелел. Жаль, конечно. А впрочем, одним Ренненкампфом больше или меньше — не так уж важно. Пусть дурачки эсеры забавляются бомбочками... А Куйбышев видит впереди долгую и изнурительную борьбу не только с царем, самодержавием, капиталистами и помещиками, но и с такими вот бомбометателями, эсерами, анархистами, меньшевиками, бундовцами, сторонниками Троцкого, оппортунистами всех мастей, которые мешают и будут мешать готовить рабочий класс к новым боям.

Лицо его мгновенно распухло, из разорванных губ сочилась кровь, под глазами были здоровенные синяки, но он не чувствовал боли. Он не боялся ее.

4

Мудрецы существуют для того, чтобы изрекать истины, которые не обязывают человечество ни к чему. Тот же Цицерон, которым увлекался отец, говорит, что в каждом начинании надо соблюдать три правила: во-первых, подчинять свои стремления разуму, а это более, чем что-либо другое, способствует соблюдению человеком своих обязанностей; во-вторых, принимать во внимание, сколь важно то, что мы хотим совершить, — дабы не брать на себя забот и трудов ни больших ни меньших, чем требует дело; в-третьих, соблюдать меру во всем. И так далее и тому подобное.

Было время, когда Валериан Куйбышев принимал все эти туманные советы за откровение. Книжечка сочинений Цицерона осталась от отца. Она уцелела, несмотря на все перипетии с тюрьмами, арестами, с полицейскими и жандармами. И теперь, очутившись в нарымской ссылке, Валериан иногда листал ее. Конечно же Марк Тулий Цицерон писал свои поучения для людей государственных, облеченных властью и, по всей вероятности, склонных поживиться за чужой счет. Вот вам примеры бескорыстия: некий Павел Македонский захватил все огромные сокровища македонян; он привез в эрарий столько денег, что эта добыча позволила прекратить взимание податей, но к себе в дом он не привез ничего. Подражая своему отцу, Публий Африканский ни на сколько не преумножил своего состояния, разрушив Карфаген. А Луций Муммий, разве он разбогател, уничтожив до основания богатейший город Коринф? Вот она, добродетель древних: «При каждом исполнении государственной задачи и обязанности самое главное — избежать даже малейшего подозрения в алчности». Нет более отвратительного порока, чем алчность, особенно со стороны первых граждан и людей, стоящих у кормила государства. Ибо превратить государство в источник для стяжания не только позорно, но даже преступно. «Людям, стоящим во главе государства, ничем другим легче не снискать доброжелательности народа, чем воздержанностью и сдержанностью».

Эти слова подчеркнуты отцом.

Что он при этом думал? Почему все это касалось его? Он ведь никогда не стоял во главе государства, да и не вынашивал подобной мечты, не мог вынашивать: слишком уж глубокая пропасть разделяла его и тех, кто стоит у власти.

Нарым... Из полуподвального оконца Валериан видел пустынную улицу, запорошенную первым снегом. Хоть бы собака пробежала! Бревенчатые избы. А за ними — белесая пустота, тусклое небо. Тревожная мысль через непроходимые болота и лабиринт обских проток, через тундру тянется к великому Северу, к ледяным морям. Край света. Как выразился здешний губернатор: «Ссылка в Нарымский край есть особый вид смертной казни». Может быть, и так. Тишь и безмолвие. Ими скован весь мир.

Бежать отсюда надо, бежать... Но разве убежишь на зиму глядя в потрепанном пальтишке, в войлочной шляпе, в прохудившейся обуви? Без оружия, без съестных припасов... В здешних местах ружье — это все... Сотни верст до железной дороги... Подчиняй свои стремления разуму!..

Он вздохнул и отложил Цицерона.

Почему он все время думает об отце? О матери, о сестрах, о братьях он думает меньше. А все — об отце, которого уже нет в живых...

Отец был тяжело болен и умер. Но только ли от своих болезней он скончался так рано, в сорок пять лет?.. Почему ты ушел, папа? Кровоизлияние в мозг...

Вот так: ходил большой, грузноватый человек с широкой бородой, вроде бы дела у него шли на поправку. Потом резкое обострение болезни — и смерть. Валериан так и не успел увидеть его перед кончиной. Получил телеграмму — пулей устремился в Тюмень, где уволенный в отставку отец доживал свои дни. И опоздал... Опоздал. Упал на тяжелую чугунную плиту, придавившую могилу, и тихо заплакал. Все показалось зыбким, непрочным и необязательным. Живут люди и уходят куда-то, оставляя детей...

— Он умер спокойно, — сказала мать. — Сел за стол, раскрыл Цицерона — и умер.

— Я возьму книгу, — сказал Валериан.