Помоги проекту - поделись книгой:
Льюис Шайнер
Фронтера
Оставалось меньше пяти минут. Кейн нервно потянул за страховочные ремни и постарался вспомнить действие силы тяжести. Руки свисают по бокам, кровь оттекает к ногам, голова клонится вперед от усталости. Все это казалось теперь таким далеким, неуклюжим, неважным.
— Раскис ты, Кейн, — прошептала Лена, но в глазах ее проскочила тревога за него. Она зацепилась хваталками за решетчатый пол, сняла пластиковый футлярчик со шприца и вколола ему в левую руку пятнадцать миллиграммов валиума. — Вид у тебя хреновый. Ты эдак на девяносто процентов рехнулся, а тонус мышц ни к черту. Не уверена, как ты собираешься выполнять задание.
— Четыре минуты, — произнес Такахаси.
— Я справлюсь, — ответил Кейн.
Не просто сила тяжести, подумалось ему, а восьмикратная перегрузка, давящая, удушающая, выжимающая воздух из легких. Вот что предстоит испытать, когда корабль на скорости десять тысяч футов за секунду нырнет в неплотную атмосферу Марса. Автопилот проложит курс по незримому узкому коридору, компенсируя сопротивление воздуха устойчивостью усиленного корпуса из углеродных композитов, замедляя ровно настолько, чтобы вывести судно на высокую эллиптическую орбиту, избежав крушения на морозных марсианских равнинах.
И все это потому, что Корпорация пожидилась оснастить корабль нормальными тормозными движками.
Он знал, что Лена уже о нем не думает: она сделала, что должна была, и ей все равно, успеет ли толком подействовать лекарство, окажутся ли его мышцы достаточно эластичны, чтобы отойти после перегрузки. Прежде всего ее занимал Риз: он был старшим по возрасту членом экипажа, отцовской фигурой. Потом Такахаси. После этого она занялась собой и, паря чуть поодаль под взглядом Кейна, вонзила иглу в мягкую плоть бедра.
В первые недели полета у них случился непродолжительный пылкий роман. Кончилось все тем, что Лена, напрягая пальцы в оргазме, сбила Кейну кровообращение и спровоцировала безусловные боевые рефлексы. Эрекция у него спала, а руки непроизвольно сомкнулись убийственной хваткой на запястье и шее Лены. Не прошло и пары секунд, как он овладел собой, но Лена запаниковала. Нервы, пояснил он. Без толку: Лена уже одевалась, опасливо следя за каждым его движением.
На следующий день они оба начали принимать эросупрессанты.
Кейн бросил это дело пару дней назад, рассчитывая, что спутанные мысли и чувства как-то прояснятся. Теперь он ловил себя на воспоминаниях об ее угловатом, худощавом теле: кости, подобно негативам теней, проступают под темной кожей, дыхание щекочет ему подбородок.
— Три минуты, — сказал Такахаси. — Кейн, пошевеливайся.
По дисплею Кейна плыли концентрические круги: корабль снижался по спирали в гравитационный колодец Марса. Он потянулся к тумблерам и кнопкам на панели управления, таким же знакомым, как в свое время, в Северной Африке, механизм M37, и нажал на клавиатуре Ctrl+C.
На протяжении девяти месяцев полета он по крайней мере раз в неделю проходил одну из бесчисленных компьютерных симуляций, пристегнутый к этому креслу. Или какому-нибудь другому.
Он вспомнил, как однажды утром обнаружил здесь Риза. Туго пристегнутый страховочными ремнями, накачанный псилоцибином так, что из ушей лезло, Риз барабанил кулачищами по консоли и орал:
— Мы сейчас разобьемся! Господи Иисусе, мы сейчас!..
К тому моменту они уже шесть месяцев находились вне Земли, в невесомости и дрейфе. Освещение на корабле было приглушено для экономии энергии. Кейн тогда подумал, что, если бы сейчас на шее Риза проступили чумные бубоны, это испугало бы меньше, чем такая истерика. И сбежал. Забился в клиновидный саркофаг каюты и провел следующие два дня в тумане транквилизаторов.
А что сейчас? Неужели наконец выход на орбиту? Или просто очередная симуляция? Что произойдет, если повернуть вот этот переключатель? Маневр торможения или обычный переход на другую ветвь симулятора?
Ребенком он терзался кошмарами, где сидел на заднем сиденье машины; та двигалась, но за рулем никого не было видно.
— Одна минута, — проговорил Такахаси.
Валиум облек его тело и сознание, как ласковая колыбельная. Обратный отсчет на дисплее замедлился, мышцы плеч и шеи начали расслабляться.
Со звуком, подобным пулеметной очереди, активировался курсокорректирующий двигатель. Сердце Кейна на миг зашлось в груди, потом восстановило нормальный ритм, когда мозг распознал природу звука.
Потом было падение.
Тормозная оболочка начала выгорать под переходящим в рев визгом марсианской атмосферы. Спокойствие, дарованное валиумом, улетучилось, и Кейн исполнился уверенности, что непременно погибнет. Ему уже случалось смотреть в лицо смерти, а иногда — отклоняться от выбранного было пути, чтобы заглянуть в него. Но еще никогда степень контроля над происходящим с его стороны не была так незначительна. Ему казалось, что он летит, вышвырнутый из кабины вертолета, а к спине пристегнута гора. Поле зрения сузилось до серого туннеля, наполненного чем-то вязким, и Кейн взмолился, чтобы не возникло нужды в ручном управлении: он не был уверен, что сумеет снова положить руки на клавиатуру.
Одна минута, подумал он. Нужно всего шестьдесят секунд продержаться. Он попробовал сфокусировать взгляд на дисплее, узнать время. Это не удалось.
Вой марсианской атмосферы подскочил до скрежета ледоруба по металлу и стал буравить Кейну уши. Он сражался за каждый вдох. Трахея была словно коктейльная соломинка, в любой момент готовая переломиться. Легкие обжигало. На языке появился привкус крови. Он ждал, что вот-вот это кончится, но становилось только хуже, давление нарастало. Ему будто глазные яблоки пальцами выдавливали. Кровью распирало ноги, словно воздушные шары. Потом что-то ударило его в грудь.
И тут же сломалось второе. Началось это с давления, которое, быстро фокусируясь в области над сердцем, стало нестерпимым. Потом стали рваться мышцы, кость резко дернулась и выгнулась внутрь грудины. Ножом резанула боль. Долгое мгновение вопля, неслышимого за ревом горящего атмосферного щита.
Перегрузкой обломки костей продолжало вдавливать все глубже в плоть. Он мечтал лишиться чувств, но боль оказалась слишком интенсивна. Он так и видел тянущиеся к сердцу наконечники заостренных обломков, подобные когтям мифической птицы Рух. Он понял, что умрет.
Все напрасно, подумал он. Спасательная миссия опоздала на десять лет, проку с нее ровно никакого. Недоделанный корабль лузеров пролетел сорок миллионов миль только затем, чтобы к обмороженным трупам марсианских колонистов прибавились еще несколько обгоревших.
Он был уверен, что ситуация вышла из-под контроля. Автопилот, должно быть, потерял управление, корабль несется к Марсу с небес, точно метеор. Торможение длилось уже немыслимо долго. Единственным финалом его виделась гибельная вспышка.
Тут давление спало, и серый туннель перекрыла тьма.
Снова открыв глаза, он обнаружил, что дисплей показывает две минуты с момента выхода на заданную орбиту. На корабль вернулась невесомость. Воздух был стоячий и спертый. Над виртуальным таймером проплыло синее яйцо неправильной формы с четырьмя-пятью крупными кратерами.
Деймос, подумал Кейн. Значит, они живы. И на орбите вокруг Марса.
Он сделал осторожный вдох, проталкивая воздух в промежутки между оплетавшими грудь раскаленными лентами боли. Он слышал легкое потрескивание вокруг — это остывал корпус корабля — и, сквозь решетку над головой, стрекот сместившегося вентилятора.
— Кейн? — пришел голос Лены. Он ухитрился что-то прохрипеть в ответ.
— Не двигайся, — сказала она.
Он и не стал бы. Им два часа не полагалось шевелиться.
— Я что-то сломал, — выдавил он. — Ребра.
— О Боже. Кровотечение есть? В смысле, из легких?
Он не знал. Во рту стоял привкус крови, но она могла натечь из носа. Когда он выдыхал, через ноздри вырывался тонкий кровавый туман.
Впрочем, источник кровотечения не представлял для Кейна особого интереса. Куда ему до осколка, раскроившего затылок под Донголой: тогда в промежутках между операциями он вообще шевельнуться не мог. Сейчас же он чувствовал усталость, но другого рода: от осложнений, перепадов настроения, отношений с Леной. Он девять месяцев был под максимальной, неприемлемой нагрузкой, и теперь что-то в нем, подобно виткам туго стиснутой пружины, наконец смещалось и распрямлялось.
— Не переживай, — ответил он. — Я справлюсь.
— Я к тебе доберусь, как только смогу, — сказала Лена. — У кого еще проблемы?
— Со мной все в порядке, — проговорил Такахаси, — но Риз пока не очнулся.
Еще бы с тобой не было все в порядке, подумал Кейн. От трех до пяти часов ежедневно на беговой дорожке, велосипеде или имитаторе гребли: поджарый, пышущий здоровьем, невероятно точный в движениях. Кейну он казался психом, маньяком, роботом, запрограммированным на мазохизм. Такахаси, такое впечатление, сошел с конвейера какой-нибудь новояпонской фабрики, блистающий, непогрешимый, и тут же принялся костерить предков за излишнюю приверженность духовным скрепам.
— Ох уж мне этот Риз, — сказал Такахаси однажды, спустя три месяца после отлета с Земли, согбенный над имитатором гребли, так что мышцы плавными синусоидами перекатывались под кожей рук. Другим Кейн его в полете не видел, только в кают-компании, совмещенной с тренажерным залом, где воздух усеивали капельки его пота. — Ох уж эта мне его чаньская мистика. Дзен. Ищет просветления и космической цели в
Теперь его руки точными, плавными движениями порхали над клавиатурой, а Кейн лежал в кресле разбитый и измотанный.
— Кто-нибудь хочет связаться с Хьюстоном? — спросил Такахаси.
— Тебе решать, — сказала Лена. — Ты командир.
— Хочешь рассказать ему про Кейна?
— Не надо, — сказал Кейн. — Я в порядке. Просто дайте полежать.
Он не переживал по поводу возможной задержки миссии Морганом. Его напрягала вся предшествующая история их с Морганом отношений. Морган вырастил Кейна после смерти отца, изображая доброго дядюшку, однако в действительности был ему скорее безжалостным конкурентом по бизнесу. Моргана куда больше интересовала унаследованная Кейном доля акций, чем сам мальчик.
Кейн работал на Моргана, сражался за Моргана в Северной Африке, но личному противостоянию не было конца.
Пальцы Такахаси продолжали стучать по консоли, а голос начал механически диктовать отчет:
— Переход на орбиту в 18:23 стандартного времени…
Кейн позволил себе отвлечься на светлую глыбу Деймоса, висящую перед ним на дисплее: холодную, вспученную новообразованиями, равнодушную. Марс, у древних греков — Арес, бог войны и безрассудной жестокости, красный от крови. Они ненавидели и его, и сыновей-ублюдков: Деймоса и Фобоса, Страх и Ужас. Марс прижил их с Афродитой, и с тех пор они сопровождали его повсюду над полями сражений, как стервятники, калеча и испепеляя мертвых и умирающих.
Кейн был знаком с греческой мифологией лучше, чем предполагал изначально, пять невозможно давних лет назад, в университете Райса. Греки усматривали потаенный смысл во всем, что видели, одушевляли жаждой крови и амбиций бездушную вселенную. «Что знали они, чего не знаем мы?» — размышлял Кейн.
Под монотонную диктовку Такахаси Кейн забывался недолгим сном и выплывал из него, преследуемый болевыми импульсами. Потом пискнул сигнал входящей передачи, и оказалось, что прошло еще полчаса.
Кошмарное наложение картинок на миг совместило лицо Моргана с издырявленным кратерами овалом Деймоса. Неестественно черные, явно крашеные волосы Моргана стояли на затылке торчком там, где пальцы магната то и дело ерошили их. Морган был морщинист и неулыбчив. В Хьюстоне сейчас раннее утро, но непохоже, чтобы предшествующей ночью он спал.
— Телеметрия показывает успешный выход на орбиту Марса, — сказал он. Каждая реплика предварялась восемнадцатиминутным ожиданием, что придавало Моргану странный вид человека, говорящего с автоответчиком. — Поздравляю, хотя, гм, несколько запоздало.
Кейн видел за его спиной пять-шесть белых рубашек: это корпели над консолями в своих загородках инженеры ЦУПа. Картинка мерцала и подрагивала, Морган то и дело отвлекался на что-то происходяшее сразу за камерой.
— Нам особо нечего добавить, кроме того, что мы, гм, вами очень гордимся, желаем вам удачного перехода в модуль и безопасной высадки.
Дисплей снова замерцал, Кейна пробила дрожь. НЛП? Сукин сын внедряет в передачу подсознательные сигналы. Он отвел глаза и огляделся. Казалось, больше никто этого не замечает. Что задумал Морган? Что, блин, вообще там происходит?
— Я, м-м, думаю, что на этом пока всё. Как только получим ответный сигнал, тут же свяжемся с вами.
Морган прокашлялся, и экран потемнел, начиная с периферии поля зрения.
Кейн подумал, что у Моргана наверняка предостаточно поводов для беспокойства. Взять хотя бы посадочный модуль. Ни на Земле, ни на орбите не осталось ни одного полностью функционального образца марсианского экскурсионного модуля, а если бы и так, то перевезти его на Марс не хватило бы топлива. Морган исходил из смелого предположения, что какой-нибудь брошенный на Деймосе модуль да удастся починить или запустить. Если не получится, им предстояло девятимесячное возвращение на Землю с пустыми руками, и Кейн не был уверен, что обратный путь обойдется без убийств или самоубийств.
При всем разнообразии индивидуальных талантов командная работа у них не ладилась. Такахаси держался покровительственно, отстраненно, будто все время делал мысленные заметки о поведении каждого члена экипажа и сравнивал их с гипотетическими предельными значениями биологической и микросоциальной дезорганизации. Кейн не сомневался, что по всем показателям он худший. Может, это и паранойя, но переубедить себя не получалось.
Лене миссия казалась очередным отрезком безделья длиной в девять месяцев после пяти лет тщетных попыток возобновить практику. Она первой потеряла интерес к рекомендованному НАСА режиму тренировок и симуляций; настроение у нее прыгало непредсказуемо, хотя и в узком спектре эмоций. А что не менялось после того инцидента на раннем этапе полета, так это недоверие и страх перед Кейном.
Если кто-то и мог скрепить их в команду, так это Риз. Даже Такахаси поначалу относился к нему с некоторым трепетом. Они все помнили, как Риз водружал американский флаг на Марсе, в те годы, когда еще существовала Америка, когда Марс был для всех важен, пускай и только потому, что русские первыми до него добрались.
Воспомнания Кейна были ярче, чем у остальных: подростком он проводил выходные в Космическом центре имени Линдона Джонсона, а Морган, пользуясь привилегиями крупнейшего правительственного контрактора, устраивал ему туры в тренировочном шаттле, давал посидеть в переднем ряду ЦУПа и водил на обеды в столовую для астронавтов. Риз в те годы казался не человеком, но кем-то большим: трансцендентным существом, физически посетившим иной мир.
Поэтому Кейн ожидал от него каких-то претензий на духовное лидерство, рассматривал как моральный столп экспедиции. Этого так и не случилось. Девять месяцев полета Риз практически не вылезал из треугольной каюты, паря там в позе лотоса и едва касаясь колен сложенными в кружки большими и указательными пальцами. О том, что побудило его вернуться на Марс в шестидесятилетнем возрасте, рискуя жизнью при торможении об атмосферу на антикварном корабле НАСА, Риз не говорил, хотя ясно было, что к Моргану он не питает никакой привязанности.
Личные же мотивы самого Кейна почти так же трудно поддавались формализации. В какой-то момент участие в марсианской экспедиции виделось ему очевидным шагом по карьерной лестнице, театральным жестом, призванным возвратить утраченную на войне живость. Время было выбрано адекватно; он не женат, ни с кем не флиртует, у врачей претензий нет, а должность в департаменте трудовых отношений «Палсистемс» — практически синекура.
Теперь же ему казалось, что он совершил ошибку, допустил дорогостоящий просчет, отдаливший его от линии бизнес-фронта, чреватый профессиональным или даже буквальным самоубийством.
Все началось в Северной Африке; ранение в голову прочертило резкую линию между естественным, очевидным направлением жизни и тем, что происходило дальше. Врачи говорили, он радоваться должен, что вообще выжил, а головные боли, слабость и периодические нарушения моторики — пустяшные побочные эффекты поражения мозга, которое в обычных обстоятельствах фатально. Он месяц валялся без сознания, а потом еще год приходил в себя на койке личной палаты госпиталя «Палсистемс».
Чего он не мог постичь, так это внезапной атрофии амбиций, неспособности возвратиться на привычный по высшим эшелонам корпоративной власти уровень драйва и желания. Интеллект Кейна не пострадал, память осталась идеальной — порою устрашающе точной. Однако на протяжении трех следующих лет он медлил, принимая даже простейшие решения, не мог нормально сфокусироваться, впадая в ступор при мысли о бесконечной цепочке последствий.
Морган постепенно утрачивал к нему интерес, становился холоден, равнодушен, замыкался в себе. До войны и ранения выпадали моменты, краткие мгновения, когда Кейну казалось, что в глазах Моргана мелькает страх перед тем, в кого превращался Кейн, перед его растущим влиянием в Корпорации, перед физической мощью и компетентностью, которые Кейн развил после базового курса подготовки.
Теперь все изменилось. Когда Морган впервые предложил отправить миссию на Марс, прозвучало это скорей рассеянно, словно реакция Кейна его не слишком заботила. Во второй раз Кейн сам поднял этот вопрос и продавил решение.
И поглядите, думал он, куда меня это завело. Лежу, спеленутый по рукам и ногам, комок обнаженных нервов и подавляемых боевых рефлексов, и понимаю, что если работоспособный модуль отыскать не получится, если придется развернуться и начать новое путешествие без горизонтов и направлений, без конца и края, то я сломаюсь первым.
Он снова смежил веки.
В какой-то момент двухчасовой погони за Деймосом Риз очнулся. Сказал, что с ним все в порядке, но голос его показался Кейну усталым и старым.
У Кейна меж тем началась чудовищная мигрень, обжигавшая тыльные стороны глазниц и словно деформировавшая череп. За последние три года с ним такое частенько случалось, но этот приступ был самым страшным. На несколько минут он все же забывался сном и с удивительной отчетливостью видел синий океан, нагретую солнцем деревянную палубу под ногами, обонял запахи соли и солнечного света, слышал чьи-то писклявые шепотки.
Наконец он ощутил мягкий импульс тормозных двигателей и очухался. Гравитация маленького спутника была пренебрежимо мала, меньше тысячной доли земной, и Такахаси вынужденно направлял корабль десятками небольших курсокорректирующих маневров, так что походило это скорей на стыковку, а не на посадку.
Объем Деймоса едва превышал шесть кубических миль[1]. Кейну спутник по мере приближения напомнил мусорные кучи на окраинах Хьюстона. За вычетом оплавленного пятна у куполов и туннелей базы, вся доступная обозрению поверхность была завалена брошенной техникой. Топливные баки, пустые и полные, похожие на гигантские консервные банки. Вакуумные спасательные мешки, раскиданные среди пластиковых пакетов, штативов, скомканных листов фольги. С корабля были хорошо заметны конические силуэты уцелевшего посадочного модуля и второго такого же, полуразрушенного. В бледном свете Солнца слабо поблескивали обнаженные участки металлических корпусов.
Корабль стукнулся о поверхность и замер. Впервые за девять месяцев судно пребывало в состоянии неподвижности относительно другого объекта во Вселенной, но Кейн перемену едва ощутил. С тем же успехом то могли быть хитроумный фокус перспективы и очередная утонченная симуляция.
Лена осторожно переместила его в бортовой лазарет, а Риз с Такахаси стали готовиться к высадке. Даже на крохотную деймосскую силу тяжести лазарет не был рассчитан, так что Кейну пришлось прислониться к неожиданно вертикальной стене, пока Лена просвечивала ему грудь рентгеном и простукивала ребра.
— Ничего серьезного, — заключила она. — Ну, относительно. Будет сильно болеть, но срастется сравнительно быстро. Если у тебя валиум уже весь с потом вышел, я тебе еще чего-нибудь вколю.
— Хорошо, — отозвался Кейн. Голос его прозвучал хрипло, лицо слегка разрумянилось. Он с удивительной, сокрушительной четкостью ощущал устройство своей грудины, сокращения мышц, движения ребер при вдохах, уплощение диафрагмы и резкие коллапсы при выдохах.
Лена перебралась обратно в рубку, а спустя пару минут по той же лестнице начали спускаться Такахаси и Риз, таща за собой скафандры. Лицо Риза имело оттенок сырого бетона. Такахаси уже скрылся под палубой, а Риз еще полз по лестнице.
— Ты в порядке? — спросил Риз.
Кейн кивнул.
— А ты?
— Без проблем.
— Риз, ты хуже мертвяка выглядишь. Ангина?
— Ай, пустое.
— Лена…
— Нет. Я в порядке, етить-колотить. Я в порядке.
— Ты хоть отдохни минутку.
Поделиться книгой: