Первые четыре века христианства

Не менее смертей случалось и внутри города, обреченного Божию гневу. Алчные убийцы врывались во все дома, где только подозревали найти пищу, и которой самые гнусные роды все уже истощены были отчаянием, и обрели наконец последний: мать, пожирающую своего младенца. Но междоусобие не прекращалось; последнего первосвященника Матфия убил Симон, Иоанн же ограбил сам храм, к которому приступил Тит по развалинам Антониевой башни. Тогда прекратилась ежедневная жертва. Желая сохранить святилище, еще однажды убеждал он сдаться и принужден был довершить приступ. Пламя охватило внешние притворы; пока Римляне старались погасить его, Иоанн отважился на последнюю вылазку. В час битвы, один из воинов Римских бросил зажженное бревно во внутренность храма и, несмотря на все усилия Тита, исполнились над ветхозаветным святилищем слова Христовы: «все оно будет разрушено, так что не останется и камня на камне».

73-й от Рождества Христова

Страшное разрушение случилось в самый день первого истребления храма при Навуходоносоре, царе Вавилонском. Тогда Тит, призывая в свидетели небо, что не он виною такого бедствия, уже не хотел более щадить преступный город и все в нем предал огню и мечу, сохранив только три великолепные башни Иродовы, на память древней славы. Свыше миллиона ста тысяч Евреев погибло во время пятимесячной осады. Вожди их Симон и Иоанн назначены были для триумфа победителя в Риме, вместе со священной утварью храма. Многие тысячи пленных обагрили кровью амфитеатры на потешных играх во дни торжеств. От несметного числа их и обилия золота, найденного в Иерусалиме, упала цена невольников и металла. Замки Палестины сдались постепенно; частные мятежи по городам потухли в потоках крови; последний царь из рода Ирода, Агриппа, исчез со своим племенем в течение немногих лет. Тогда исполнилось над народом еврейским чудное пророчество Моисеево, который за две тысячи лет ясно предвидел казнь за неверие.

«Господь Бог ваш воздвигнет вам из братии ваших Пророка, как и меня, слушайте его во всем, что ни будет говорить вам; всякая душа, которая не послушается Пророка того, истребится из среды народа… И поскольку не послушали вы гласа Господа Бога своего, возьметесь вы от земли своего наследия, и рассеет вас Господь во все языки, от края земли далее до края ее; но и между языков не успокоит вас, ниже будет стояния стоп ног ваших; ибо там даст вам Господь сердце печальное, и очи оскудевающие, и истаявающую душу. И будет жизнь ваша висящая пред очами вашими, и убоитесь днем и ночью, и не будете иметь веры житию своему; на утро скажете: как будет вечер? а вечером: как будет утро? ради страха, коим исполнится сердце ваше и от видения того, что узрят очи ваши».

С такими тяжкими о себе пророчествами и ясными свидетельствами о Мессии, как верные блюстители неверуемого ими, рассеялись по вселенной Евреи, чтобы, доколе мир весь не обратится ко Христу, служить к его обращению, зрелищем своего отвержения, когда же придет полнота времен и кончина мира, взойти самим в число спасаемых, по глаголу божественного Павла.

Глава 5. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ИОАННА. ВТОРОЕ ГОНЕНИЕ

Нужно было для Церкви Христовой такое свидетельство, потому что, по предсказанию того же Апостола, уже начинали появляться в ней лжеучители, и надлежало быть ересям для того, чтобы явились также искуснейшие в вере для их опровержения. Падение Иерусалима и конечное разрушение храма отвлекли первоначальных христиан, державшихся еще Иудейства, от соблюдения ветхозаветных обрядов, когда увидели они, что ветхое миновалось и все должно быть новою тварию во Христе. Но из Пеллы, куда бежали они от разорения Иерусалимского, возникла ересь Евиона, отвергавшего учение Павла, как бы противное Петрову, отвергавшего и самое Божество Христово, Которого власть хульно равнял он с властью сатаны, разделяя между ними век нынешний и век грядущий. Подобные тому богохульства рассеивал в Малой Азии Керинф, другое исчадие ада, и нашел себе неодолимого противника в возлюбленном ученике Господнем Иоанне, который, проходя всю страну, учреждал в ней новые Церкви: в Смирне, Пергаме, Лардикии, Сардах, Фиатире, Филадельфии, и укреплял Эфесскую, наследие Павла, личным присутствием. Он обличал там и другую ересь — николаитов, предавшихся плотским наслаждениям, которые неправильно заимствовали свое название от одного из семи диаконов, Николая Антиохийского, и, в залог чувственного союза, почитали жен своих общими между собою.

Но, когда секта николаитов так постыдно жертвовала страстям в пределах Азии, тогда в Египте образовалось совершенно противоположное общество, которое по чистоте своей жизни и непрестанной молитве называлось ферапевтами. Подобно как малое число ессеев отличалось в Палестине от двух могущественных сект фарисеев и саддукеев исключительным направлением к духовной жизни, так и на берегах пустынного озера Мериса уединились многие Иудеи, чтобы вполне посвятить себя созерцанию божественному. Мужчины и женщины жили отдельно в устроенных обителях, чуждаясь брака, проводя дни в рукоделии и собираясь в известные часы и празднества для общественной молитвы. Когда же Евангелие св. Марка, первого епископа Александрийского, просветило тьму Египта, тогда ферапевты скорее других взошли в состав Церкви Христовой, потому что чистый образ жизни заранее расположил их к познанию Бога, а чтение ветхозаветное прояснилось Новым Заветом. В окрестностях Александрии устроились также их обители и послужили при первых преемниках св. евангелиста Марка, епископах Аниане, Авилии, Кердоне, зародышем того иночества, которое впоследствии процвело с такою славою в Египте.

Как некогда Симон волхв в Самарии и Риме, так и ученик его Менандр в пределах Антиохийских, и славный по всему языческому миру Аполлоний Фианский были содействователями первых ересей. Они возмущали своими волхвованиями веру в истинные чудеса учеников Христовых, которые, как видно из книги Деяний Апостольских, повсюду встречали волхвов; потому что царство тьмы, близкое к падению, вооружалось всеми своими ложными знамениями против открывшегося на земле царства благодати. «Что нам и тебе, Иисусе Сыне Божий! Знаем кто ты, Святый Божий! Оставь нас, что прежде времени пришел нас мучить?» — вопияли некогда демоны, изгоняемые Спасителем, и тщетно домогались противостоять Апостолам, которые ясно говорили, «что брань их не с кровию и плотию, но с мироправителями тьмы века сего, духами злобы поднебесными», и потому убеждали всех облечься во всеоружие Божие, чтобы противостать козням диавольским. Суетная мудрость философов эллинских была последней поборницею древней лести; но, в свою очередь и на кафедрах епископских восставали преемники Апостолов, облеченные мудростью свыше человеческой.

Таков был св. Климент, папа Римский, рода именитого, споспешник Павла в деле проповеди, который простер ее даже до Галлии чрез посланных им епископа Дионисия и двух пресвитеров; в Риме же действовал лично и привлекал словом Божиим многих вельмож языческого мира. При нем святыня Иерусалимская перешла, руками победителей, в Рим и число христиан умножилось падением Иудеев. К нему обратилась и Церковь Коринфская, страдавшая разделениями внутренними, которые в ней открылись вскоре после отшествия Павла, от превознесения умственного некоторых из ее учителей. Подражая божественному Апостолу, Климент написал пространное послание к Коринфянам, в котором излагал преимущества мира, бедствия раздора, долг повиноваться пастырям, и примером страданий Апостольских назидал в исполнении добродетелей христианских. Не превозносясь доверенностью, которую оказывали его личному достоинству верные иной епископии, он как бы забыл о себе в своем послании, смиренно начиная словами: «Церковь Божия в Риме Церкви Божией в Коринфе», — и это послание долго в ней считалось наравне с Павловыми.

Такою же именитостью пользовалось на Востоке другое послание Апостола Варнавы, который основался в Кипре вместе с воскресшим Лазарем. Оно писано было веровавшим Иудеям после падения Иерусалима, чтобы еще более убедить их в необходимости воплощения Христова и изъяснить им иносказательное знаменование некоторых обрядов и заповедей ветхозаветных. Между современными писаниями Апостольского века сохранились еще три книга Ермы, принадлежавшего Римской Церкви времен Климента, в которых жена, знаменующая Церковь, излагает ему видения, и ангел в образе пастыря внушает ему заповеди, почему и все книги известны под общим именем Пастыря. К тому же времени относят также творения св. Дионисия Ареопагита, первого епископа Афинского, о Небесной и Церковной иерархии, хотя писатели первых веков не свидетельствуют о их подлинности. Самому же Клименту Римскому приписывают начальное собрание правил Апостольских, слышанных им изустно и служивших законодательством Церкви, потому что от первых времен ее Предание устное столь же свято было соблюдаемо как и письменное, по заповеди Апостолов, проповедовавших более словом, нежели писанием.

Ревность сего великого мужа к обращению именитых сограждан возбудила против него негодование жестокого кесаря Домитиана, который подобно Нерону вооружился на Церковь Христову. Климент, быть может, уваженный по своему знатному рождению, сослан был в заточение в дальнюю Тавриду, и там, просветив верою Херсонис, скончался мученически в последующее гонение. Первые его преемники, святые епископы Еварист, Александр и Сикст, мало были известны Вселенской Церкви, как и преемники св. Марка Александрийского; но еще бодрствовали в Иерусалиме столетний сродник Христов епископ Симон и преемник первого епископа Антиохийского Еводия, св. Игнатий Богоносец, так названный потому, что глубоко носил в сердце память Спасителя, Который некогда благословил его в числе приведенных к Нему младенцев. Жив был еще и сам возлюбленный ученик его в Эфесе.

96-й от Рождества Христова

Иоанну предстояла слава сделаться исповедником за имя Божественного Учителя во второе гонение, как Петру и Павлу — украсить своею мученическою кончиною первое. Полагают, что пророчества о всемирном владычестве Мессии возбудили опасение Домитиана; многие именитые мужи пострадали в Риме. Последний из Апостолов вызван был в столицу; там, преданный биению, безвредно испил он чашу отравы смертной, по обетованию Христову, и невредимо исшел из котла кипящего елея, к ужасу изумленного кесаря, который сослал его в заточение на остров Патмос. Гонения уменьшились, когда привели, наконец, к Домитиану последнюю отрасль Давидову из Иерусалима, двух племянников Иуды Апостола, брата Господня, дальних родственников Мессии, страшного кесарю, как некогда Ироду. Он спрашивал их о царстве Христовом и с изумлением услышал одинаковый ответ с Пилатом, что царство это не от мира сего; спрашивал о собственном их наследии и отпустил с презрением, когда они сказали ему, что все их на земле достояние есть малая усадьба, возделываемая ими в поте лица.

Многие чудеса ознаменовали трехлетнее пребывание Апостола Иоанна на Патмосе, до смерти кесаревой. Исцелениями благодетельствовал он жителям дикого острова; победою над волхвом обольстителем обратил их к истинному свету. В уединении Патмоса посетил Господь возлюбленного ученика Своего Божественными откровениями, которые начертал он в своем Апокалипсисе. Предмет сей книги есть брань змия, Эдемского искусителя, с Агнцем Искупителем, предопределенным в вечную жертву, и совершенная победа Агнца; судьбы Христианства и мира открыты столько, сколько нужно для утешения верующих и рассеяния их недоумений в продолжительных гонениях; поэтому в книге находится разрешение всего Священного Писания. В ней представляется образ божественного служения на небе, с которого как бы списана на земле божественная служба, как некогда и Моисей устроил все по образцу, виденному им во мраке Синая. Седмь печатей, седмь труб, седмь фиалов ярости являются в ней прежде суда над змием и его орудиями; потом следует брак Агнца и обновление мира. Книга же начинается светозарным явлением Самого Господа Иоанну и посланиями Его к Ангелам, т. е. епископам семи Церквей Азийских, которые знаменуют Церкви всех мест и времен: Эфеса, где бодрствовал еще Тимофей, ученик Павла, Смирны, управляемой Св. Поликарпом, учеником Иоанна, Пергама, Фиатиры, Сардиса, Филадельфии и Лаодикии.

Эфес упокоил последние годы жизни Иоанновой и был свидетелем той нежной любви, которая одушевляла Апостола к своим духовным чадам, рожденным от него через Благовестие Христово. Однажды встретил он в окрестностях города юношу, который добрыми своими качествами обратил на себя его внимание; Иоанн с живым участием поручил его епископу того места, чтобы просветить св. крещением; но епископ, в начале занявшийся им с пастырскою заботливостью, потом ослабил свое внимание, и юноша, преданный всему пылу страстей бурного возраста, быстро сошел по ступеням порока и сделался, наконец, атаманом разбойников; через несколько времени Апостол, посещая опять окрестные церкви, спросил епископа о вверенном ему залоге, старец безмолвствовал в недоумении; когда же понял, что к душе погибшего брата относились слова те, со слезами отвечал: юноша скончался. «Какою смертию?» — воскликнул Иоанн. «Он умер Богу, — возразил епископ, — и, оставив Церковь, свирепствует в окрестностях». «Так ты устерег душу брата?» — с горестию сказал Апостол и, немедленно потребовав коня, устремился к вертепу разбойников и велел вести себя к их вождю. Ужас объял юношу при виде божественного лица, он обратился в бегство; но Иоанн, несмотря на старческую слабость, пустился вслед ему, взывая: «Сын мой, что бежишь безоружного отца? Обратись, надежда есть еще, я дам ответ за тебя Господу». Юноша остановился и раскаянный пал к ногам Иоанна, но Иоанн сам обнял его колена, умоляя не отчаиваться в спасении, и, проведя с ним несколько дней в посте, сокрушении и молитве, возвратил в недра Церкви.

Апостолу было уже около ста лет, и до того времени, по примеру божественного своего Учителя, он продолжал проповедовать свое Евангелие изустно. Долго не мог решиться он изложить его письменно, доколе, наконец, подвигнут был мольбами епископов Азии и убедительными ходатайствами многих Церквей; но прежде наложил общественный пост на всю братию и требовал их молитв. Тогда раздались, по внушению Духа Святого, дивные слова Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Бог был Слово». Он писал на языке греческом, как более употребительном у всех народов. Зная, что последователи Евиона и Керинфа искажают Евангелие Матфея, и отвергая Божество Иисусово, представляют Его только Сыном Человеческим, Иоанн более других евангелистов изобразил божественность Мессии, единство Его с Отцом, тайну Искупительной Жертвы, сообщаемой нам под видами хлеба и вина, которые в сущности суть истинные Тело и Кровь Христовы, и славу Воскресения. В таком же духе написал он свои три послания, убедительно обращаясь к верующим: «Мы проповедуем вам о том, что слышали, что видели своими очами, что рассматривали и осязали своими руками, т. е. о Слове жизни; ибо Жизнь явилась и мы видели и свидетельствуем и возвещаем вам сию вечную Жизнь, которая была у Отца и явилась нам. Дети мои, сие пишу я вам, чтобы вы не грешили; впрочем, если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцем Иисуса Христа Праведника. Всякий отвергающий Сына не имеет и Отца, а признающий Сына имеет и Отца. Дух Божий и дух заблуждения узнавайте так: всякий дух, который признает Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а непризнающий сего есть дух антихристов, о коем сказано, что он придет и уже есть в мире. Возлюбленные, станем любить друг друга, потому что любовь от Бога и Бог есть любовь».

99-й от Рождества Христова

Эти убедительные слова повторял непрестанно Апостол любви; когда уже изнемогал силами от преклонных лет, он водим был учениками своими в церковь, где произносил только: любите друг друга. Однажды они спросили его: «Что повторяешь все те же слова?» «Такова заповедь Христова, — отвечал старец, — и довольно, если ее исполнять». Таинственно окончил он дни свои в Эфесе, так что многие не верили смерти его, помня сказанные о нем слова Спасителя Апостолу Петру: «Если хочу Я, чтобы оставался он, доколе Я прииду, что тебе?»

Глава 6. ЦЕРКОВЬ АПОСТОЛЬСКАЯ

С блаженною кончиною Иоанна Богослова окончился и первый век Христианства, называемый Апостольским, от прямого их участия в деле проповеди. Еще престарелый сродник Господний Симон и Богоносец Игнатий оставались на короткое время, но уже не было более никого из двенадцати, ни даже из семидесяти учеников, чтобы лично свидетельствовать о благовестии и чудесах Христовых. Преданием преемственным заменилось свидетельство личное, устное Благовестив запечатлелось письменным. Евангелие от Матфея, восемь лет после Вознесения Христова писанное на еврейском, с родословием Мессии от Авраама и указаниями на него пророков, удовлетворяло христиан Востока. Около двадцати лет спустя, спутник Апостола Петра в Риме, св. Марк изобразил торжественное служение Мессии роду человеческому, как полагают некоторые, на латинском языке, и св. Лука, ученик Павлов, еще с большею полнотою сохранил, на языке греческом, не только все события Нового Завета, но и Деяния Апостольские: Евангелие Иоанна восполнило три первые; все они, с книгою Деяний, его Апокалипсисом и тремя посланиями, четырнадцатью Апостола Павла, двумя соборными Петра, одним Иакова, одним Иуды — составили полное свидетельство Нового Завета Бога с человеками, к которому уже ничего не дерзнули приложить в последующем столетии.

Прежде, нежели сошли с духовного поприща Апостолы, евангелисты и пророки, которых чрезвычайные дарования чудес и языков определены были Богом для начального распространения веры, уже образовались пред их очами постоянная иерархия и священнослужение Церкви. Так исполнились видения пророка Малахии, возвестившего за 500 лет до Христа, «что от востока солнца до запада прославится имя Господне в языках, и на всяком месте принесется имени Его фимиам и жертва чистая»; исполнились еще древнейшие пророчества Исайи о новом священстве, которое должно заменить ветхозаветных левитов, и о новом имени (христиан), которое дастся верующим и благословится на земле.

Епископ, пресвитер и диакон, как явствует из Деяний и посланий Апостольских, были три степени иерархические, которые, восприяв начало в первенствующей Церкви, сохранились в ней доныне преемственно, через рукоположение священства. Первый, как верховный надзиратель своей паствы и клира, или причта, т. е. части, избранной для руководства и назидания мирян, один имел власть поставлять в степени духовные: пресвитеров, как помощников в деле проповеди и совершении таинств, и диаконов, как служителей на вечерях Христовых и попечителей о убогих. Для такого же призрения нищих женского пола, избираемы были Епископами диакониссы из благочестивых вдовиц зрелого возраста. Прочие высшие и низшие должности клира образовались впоследствии постепенно, судя по нуждам общества христианского; но уже с первых лет отличались в нем аскеты, т. е. подвижники или воздержники, которые, чуждаясь брака, посвящали себя произвольной нищете, посту и непрестанной молитве, по примеру Иакова брата Божия и Иоанна Предтечи.

При внутреннем поклонении Богу духом Христианская Церковь всегда имела и внешнее богослужение. Нужда его познается из самого существа человеческого, которое имеет внутреннюю и внешнюю сторону, и из необходимого в обществе единообразного устроения; а достоинство состоит в сообразности с богослужением внутренним. Существенные части его установлены Иисусом Христом, важнейшие после них Апостолами, прочие — их последователями. Сперва оно соединено было с древним иудейским; но постепенно, получив полное, собственное образование, наипаче по падении ветхозаветных обрядов вместе с храмом Иерусалимским, удержало из прежних установлений только то, что сообразно со свойством Нового Завета и христианскою свободою.

Первым местом благочестивых собраний был храм Иерусалимский, где учил Сам Господь и куда восходили для молитвы Апостолы. Но собственно христианское богослужение и таинства, во времена Апостольские совершаемы были в частных домах, в которых, впрочем, особое для сего назначалось место. Первоначальный образец тому представляет горница, в которой Иисус Христос установил таинство Евхаристии, и та, в которой Апостолы ожидали и получили Святого Духа. Апостол Павел, противополагая такое место простым домам, называет его церковью. В конце времен Апостольских Игнатий Богоносец в послании к Филадельфийцам пишет, что церковь имеет один алтарь, одного епископа с пресвитерами и диаконами; а в послании к Магнезианам называет ее храмом Божиим.

Общественные действия богослужения в Апостольские времена вообще назывались литургией, т. е. служением; но в особенности это наименование присвоено такому богослужению, в котором совершается таинство Евхаристии. Чин литургии в первенствующей Церкви, сколько известно, во многом зависел от расположения предстоятеля и первый образец ее сохранился от Апостола Иакова, епископа Иерусалимского. Литургия, совершенная Апостолом Павлом в Троаде, была начата и окончена поучением и продолжалась целую ночь. К литургии относились: чтение священных книг, духовное пение, молитвы за живых и усопших, которые никогда не были забываемы благочестием христиан; проскомидия или приношение хлеба и вина, которые народ приносил священнослужителям для совершения таинства и на служение бедным; освящение даров словами Спасителя, изображающими установление таинства, благословением и молитвою, и раздаяние их присутствующим через диаконов. За сим следовала общая трапеза, которая, по духу сего учреждения, называлась трапезою любви.

Крещение, как отверстая дверь веры, долженствовало быть всегда готово для множества обращающихся: почему совершалось и в домах, и на реках, и в собраниях народа, и наедине со служителем веры. Таинство предваряемо было наставлением в вере и ее исповеданием через Символ, а совершалось сообразно с учреждением Иисуса Христа, призыванием Святой Троицы и погружением тела в воде, как то показывает самое наименование крещения и его сравнение со смертию и погребением Иисуса Христа. Доставление сего таинства на место обрезания и пример целых семейств, крещенных Апостолами, дают разуметь, что это таинство сообщаемо было и младенцам. Облечение во Христа и в нового человека, по мнению некоторых, образуемо было в новокрещаемых новою белою одеждою.

За крещением следовало рукоположение помазания, через которое верующий получал помазание от Святого, утверждение в вере и действительное употребление даров духовных: в таком знаменовании, видимым знаком таинства, стали употреблять миропомазание. В начале Христианства таинство сие совершаемо было преимущественно Апостолами, но по свидетельству Дионисия Ареопагита, совершалось и пресвитерами, и внушало христианину готовность к духовному подвигу, по подобию того, как помазывались елеем подвижники на зрелищах.

Покаяние впадших во грех по крещении, в первенствующей Церкви, неодинаковый имело видимый образ, по различию преступлений. Легкие грехи слабости верные исповедовали для получения наставления и молитвенной помощи. Грехи тяжкие и соблазнительные исповедуемы были пред всею Церковию и разрешались властию предстоятеля. Грехи менее тяжкие и несоединенные с открытыми соблазнами очищало покаяние пред священником, о каковом упоминает Дионисий Ареопагит.

К таинству священства достойные призывались иногда откровением Божиим, иногда по жребию, обыкновеннее же согласием Церкви. Избранные были испытуемы в вере и поведении, а потом посвящаемы Апостолами или епископами, с постом, молитвою и рукоположением. Дионисий присовокупляет к сему коленопреклонение посвящаемого пред алтарем и крестное знамение, полагаемое на нем от тайнодействующего.

Таинство брака благословил своим присутствием Спаситель в Кане Галилейской, и для вступления в него требовалось соизволение епископа, чтобы брак был о Господе, а не по страсти.

Над болящими пресвитеры совершали елеосвящение, соединеное с молитвою, в надежде исцеления и отпущения грехов. Чистый древесный елей был в этом случае знамением благодати, милосердия и примирения с Богом.

Часы богослужения, при постепенном образовании Церквей и при внешних препятствиях, не могли быть определены общим правилом. Некоторые примеры показывают, что на молитву, по Иудейскому обыкновению, посвящаемы были: час третий, то есть конец первой четверти дня, ознаменованный сошествием Святого Духа; шестой, в который Петр, восходя с Иоанном на молитву в Иерусалимский храм, исцелил хромого. Для совершения Евхаристии употреблялась, по безопасности, ночь, как время установления сего таинства: отселе получило начало употребление свеч при священнодействиях.

Благочестие Церкви Христианской искони освятило некоторые дни, в память великих происшествий веры, и отчасти по примеру Церкви Иудейской. День Воскресения Христова, под именем дня Господня, заступил место Иудейской субботы. В этот день Церковь обыкновенно собиралась для отправления общественного богослужения; тогда богатые отлагали часть избытков своих на церковную милостыню, как то именно учредил Апостол Павел в Церквах Галатийских и Коринфской; в этот день Иоанн имел видения, составляющие его Апокалипсис. Впрочем, веровавшие из Иудеев не совсем оставляли наблюдение и субботы. Новозаветный праздник Пасхи также отправлялся во славу страданий и Воскресения Христова, которые были прообразованы Пасхою ветхозаветною; праздник Пятидесятницы заимствован от Иудейской Церкви и обращен к воспоминанию Святого Духа.

Первенствующие христиане содержали частые посты, впрочем по большей части произвольные и разновременные. Они постились, чтобы сделать себя способнейшими к молитве, при начатии важных дел, и во время бедствий. Пост четыредесятницы пред Пасхою, ради дней Христова страдания и пребывания во гробе, основывался на словах Господа: «Приидут дние, егда отымется от них жених, и тогда постятся»; и предписаны сорок дней, по примеру Господа, столько же постившегося по Крещении Своем.

Благочиние Апостольской Церкви основывалось на следующих правилах: чтобы верующие в точности сохраняли образ учения, преподанного Апостолами, чтобы они удалялись от состязаний и словопрений, от которых происходят зависть, раздоры, хулы и подозрения; чтобы с еретиками, по двукратном обличении, не сообщались, ниже приветствовали их; чтобы, как младенцы, любили словесное млеко и старались непрестанно расти во спасение. В поведении оно требовало: чтобы сильные носили немощных и терпели друг друга любовию; чтобы невинные вещи были оставляемы, если они соблазняют слабых; чтобы верующие уклонялись от языческих судилищ и в случае несогласия прибегали к церковному начальству; чтобы бесчинные и непокорные удаляемы были от сообщества и трапез для устыжения и исправления их. Грешники явные и нераскаянные наказывались совершенным отлучением от Церкви с общественным плачем; превратившие коренные истины Евангелия поражаемы были анафемою.

Единство частных Церквей Апостольского века открывается в общем союзе мира и любви, во взаимном вспоможении нуждам духовным и телесным, в особенном уважении к Церквам, ближайшим к божественному началу, какова наипаче была Церковь Иерусалимская, в искреннем послушании власти Апостольской и Соборной.

Второй век христианства

Глава 7. ТРЕТЬЕ ГОНЕНИЕ

Второй век открылся для христиан третьим против них гонением, императора Траяна: в одно время лишились они на востоке двух своих предстоятелей. Стодвадцатилетний епископ Симон обвинен был злобствующими Иудеями, пред проконсулом Аттиком за царственное родство свое с Давидом, и по многим страданиям претерпел крест, подобно как божественный сродник его Господь. Св. Иуст заступил место его на кафедре Иерусалимской, будучи племени Еврейского, как и последующие его преемники до нового разорения города при Адриане. Сам кесарь Траян испытал твердость другого епископа Игнатия; идущий побеждать Парфян, он призвал к себе главу христиан Антиохийских, чтобы его смирением смирить всех. «Ты ли, называющий себя Богоносцем, — спросил Траян, — вопреки повелений наших, развращаешь всю Антиохию вслед твоему Христу?» «Я», — отвечал Игнатий, и на другой вопрос, «что значит Богоносец?», опять ответствовал: «Носящий Христа Бога в душе своей». «Или ты думаешь, — возразил царь, — что и мы не носим в памяти своей богов наших, споспешников победы?» «Боги ваши, — сказал Игнатий, — идолы языческие! Один Бог истинный, Творец неба и земли, один Господь Иисус Христос, Его же Царствию не будет конца». Траян, видя себя посрамленным столь смелым исповеданием веры, произнес приговор смертный: «Игнатия, носящего в себе распятого Христа, отвести связанного в Рим на съедение зверям амфитеатра».

Церковь Антиохийская, которая процвела благочинием внутренним и внешним в долгое правление Игнатия и украсилась пением ликов, по подобию слышанных им в видении Ангелов, со слезами провожала грядущего мученика. Он один шел весело, как бы на некое торжество, чтобы, по словам Павла, сделаться зрелищем Ангелов и человеков; поручив паству свою избранному из диаконов Иерону, сам, под стражею десяти воинов, приплыл в Смирну, где с любовью принят был учеником Иоанна Богослова, епископом Поликарпом. Туда стеклись пастыри и пасомые Церквей Азийских, чтобы общением молитвы принять участие в мученичестве Игнатия, который утешал их словом и посланиями. Он писал к христианам Ефеса, Магнезии, Траллы, Филадельфии, Смирны, Рима и к самому Поликарпу, в каждом послании исповедуя Божество Христово, прося молитв, возбуждая к любви и единомыслию. Трогательно умолял он римлян не завидовать ему в счастии мученичества, безвременною любовию не препятствовать принести себя в жертву Богу. «Хочу не только называться христианином, но и быть таким действительно; возвещаю всем Церквам, что смерть моя не есть дело сетования; умираю добровольно, если только не возбраните: видимое временно, невидимое вечно. Молю вас, дозвольте мне быть снедью зверей, чрез которых достигну Бога; я Божия пшеница, зубами же зверей сотрен буду в чистый хлеб Господу; лучше возбуждайте их, дабы сделались мне гробом, и ничего не оставили бы от тела моего в тягость погребателям. О, если бы я усладился зверями в Риме; ныне только начинаю быть учеником Христовым, когда одного Его желаю: огнь, мечь, крест, муки, зверей, все приготовьте, да получу Христа».

Такою любовью горел к Нему Игнатий, еще на земле созерцая небесное блаженство, и сподобился желанной смерти. Тщетно христиане Римские хотели спасти его; он только помолился с ними о прекращении гонений и поспешил в амфитеатр. Там растерзали его лютые звери, почти без остатков; не много костей собрано было в плащаницу, для утешения Антиохийской Церкви; ночью явился плачущим священномученик, молящийся о их спасении, и слезы иссякли.

106-й от Рождества Христова

Гонение облегчилось, когда правитель Вифинии Плиний, видя множество христиан сей области, обращенной проповедью Апостола Петра, и твердость, с какою они умирали за веру, сам ходатайствовал за них в письме к императору. Он представил Траяну неодолимую твердость их исповедания, во всяком возрасте и поле, и требовал разрешения, как поступать с ними, потому что не замечал в обвиняемых, пред его судилищем, никакого преступления, кроме упорства. «Все их заблуждение, — писал Плиний, — состоит в том, что в известный день недели собираются они до рассвета для пения гимнов в честь Христа Бога и для невинной трапезы, где дают обещание клятвенное не делать ничего дурного; число же христиан так велико, что ими наполнены города и села».

Император ответствовал, «что не должно отыскивать христиан, но казнить только тех, которые будучи обличены, окажут неповиновение; если же принесут жертву богам, могут получать прощение». Еще милостивее был указ преемника Траянова, по ходатайству другого проконсула Азии Серения, который представлял, как несправедливо проливать кровь христианскую для удовлетворения ярости черни. Кесарь Адриан, строго запрещая всякую клевету на христиан, велел испытывать на судилищах, виновны ли они по законам государственным, и наказывать их клеветников.

Но несмотря на то, продолжались по местам частные гонения: жертвами были, в разные времена, Публий епископ Афинский, преемник Дионисия Ареопагита и ученик Апостола Павла, Онисим, епископ Ефесский, побитый камнями в Риме, и славный своими мучениями Телесфор святитель Римский, и Герон, наследник Богоносца в Антиохии, и до двенадцати епископов в Иерусалиме, где сильнее действовала злоба Евреев, возбуждавшая язычников против христиан. Иерусалиму же предстояло новое разорение: опять возмутились Евреи, рассеянные в Александрии, Ливии и Киринеи; с чрезвычайным неистовством умертвили они там более 200 000 Греков и Римлян, и столько же на острове Кипре. Жестокая казнь постигла мятежников: войска Римские истребили их тысячами в Египте и Месопотамии, дабы предупредить восстание всей области. При Адриане, еще однажды и в последний раз, подняли оружие Иудеи, увлеченные ложным Мессиею, как о том предсказал им истинный. Некто Варкохева, именовавший себя сыном звезды, на память той, которая, по пророчеству Валаама, должна была воссиять от Иакова, привлек к себе веру сограждан. Они не могли равнодушно видеть, что Адриан, обновляя развалины Иерусалима, под названием Элии Капитолины, поставил капище Юпитеру на месте Соломонова храма. Подобно как в первую войну Римскую, замки, вертепы и распутия наполнились шайками разбойников, жестокость правителя Римского опять возбудила отчаяние народа. Варкохева без пощады истреблял язычников и христиан, чтобы принудить их к возмущению. Император должен был послать легионы Римские для укрощения неистовых Евреев, которых до 600 000 погибло от меча и огня посреди разорения пятидесяти замков и тысячи селений. Несметное число пленников опять распродано было на торжищах вселенной или обращено в рабство; Иудея стала пустынею, Иерусалим отдан был язычникам и сделался недоступным для прежних сынов своих; на вратах его поставлено было изваяние противного им животного, и однажды только в год дозволялось им приходить издали плакать в виду древней своей родины. Но и христиан, столько же ненавистных язычникам, хотел удалить Адриан от священного для них города; намереваясь истребить память тех мест, где страдал Спаситель, поставил он статую Венеры на Голгофе, Юпитера на вертепом гроба, насадил рощу Адонисову около пещеры Вифлеемской и тем самым, наоборот, сохранил местное о них предание. Не прерывался и ряд епископов Иерусалимских; после пятнадцатого из них, Иуды, который был последний происхождения Еврейского, Марк был избран уже из обращенных язычников.

То было самое цветущее время империи Римской, когда после ужасов Нерона и Домитиана отдыхала она в правление Траяна, Адриана и двух Антонинов, власть коих простиралась от океана до Евфрата, кругом всего поморья Средиземного; монархия кесарей почиталась единственной в известном тогда мире Римском. То была и блестящая эпоха философии Эллинской, которою гордились императоры, предпочитая даже звание философа сану первосвященника языческого, всегда неразлучному с их достоинством. Философия, основанная на преданиях человеческих и на естественных началах мира, не могла, однако же, смягчить права властителей и народа, которые жаждали крови в амфитеатре не менее зверей, боровшихся пред их очами с гладиаторами или христианами, и почитали рабов своих за бездушную вещь; не могла очистить она и нравственности частной и общественной там, где каждая страсть олицетворялась идолом, которому приносились жертвы, и где философы, почитавшие себя свыше всякого суеверия и предрассудка, жертвовали вместо идолов собственной страсти, кесарь Адриан, посвятивший себя во все таинства языческие, признанный философом в портиках Афинских, воздвигал кумиры, капища и целые города предмету постыдной любви своей, а сам он, как все его предшественники и преемники, боготворимый заживо, причислен был по смерти, указом сената, к сонму богов, покровителей Рима.

Такое безумие овладело миром, когда он по словам Апостола Павла, суетною своею мудростию не хотел уразуметь Бога в премудрости дел Его; одна только простая проповедь Христианства могла обратить людей к истинному богопознанию. Тщетно мудрецы языческие помимо ее искали этого познания, разделившись на множество сект и систем, противоречивых друг другу. Стоики предлагали страждущему человеку только холодный ум и неодолимую волю рока. Платоники в утонченных своих исследованиях искали идеи истинного и прекрасного, но находили только мечту и не достигали цели. Эпикурейцы тонули в наслаждениях чувственных, все покоряя животному началу. Скептики во всем сомневались. Эклектики, ничему вполне не доверяя, составили себе из чужих обломков странную систему. Одним словом, так называемое просвещение того века, ослепленного плотскою мудростию, страдало внутренним сознанием своей пустоты и недостатком веры, которая одна только может исцелить эту душевную болезнь делами любви и надеждою благ вечных.

На Западе — философы, с Востока же подымались другие противники христианства, иногда из собственных недр его, которые примешивали к чистому учению веры свои бредни или странные мифы Азии, древней их колыбели. Болезнь ересиархов состояла в том, что они находили догматы кафолической Церкви слишком простыми и, желая составить себе высшее понятие о Божестве, унижали его достоинство своими вымыслами, мешая чувственное с духовным, олицетворяя аллегории и искажая толками Священное Писание. Посему Церковь Вселенская, зная шаткость умов человеческих и необузданность больного воображения, с такою ревностию отсекала от себя всякий соблазн, и от первых времен своих строго наблюдала, чтобы не нарушена была ни одна йота божественного откровения, которое получила свыше; потому что не от человеков, но от Бога могло только произойти о Нем истинное понятие.

Ересь Симона волхва продолжала иметь последователей: Сатурнин в Антиохии, в Александрии же Василид и Карпократ, с некоторыми между собою оттенками, распространяли то же лжеучение. Признавая одного неведомого Бога, почитали они мир созданием Ангелов, и Иегову, бога Еврейского, одним из них, Христа же бесплотным и врагом Иеговы; осуждали брак, не осуждая дел плоти. Египетское мнение Пифагора о переселении душ, со всею его таинственностию, присоединилось к этим мечтаниям. Ученики их величали себя громким именем гностиков, т. е. знающих; как будто им одним открыто было истинное знание, хотя грубость понятий духовных явно обличалась чувственностью, в которой утопали, потому что не веровали воскресению тела и почитали добро или зло, существующими только во мнении человеческом. Однако же они старались подражать во внешности христианам, собираясь так же на вечерние молитвы, но трапеза любви превращалась в гнусные дела сластолюбия, бросая невыгодную тень и нарекание на христиан.

Явился и новой еретик Валентин, родом из Египта, отвергший христианство в Кипре за то, что ему предпочли другого на кафедру епископскую; напитанный учением Платона, вымыслил он систему религиозную еще сложнее гностиков; смешав Евангелие Иоанна с родословием богов Гезиода и гармонией чисел мудрецов языческих, тридцатью олицетворенными зонами или веками, хотел он изобразить исхождение Слова из лона Отчего и Промысл Его о искуплении мира; но нелепое учение Валентиан обличилось также их искаженной нравственностью; поскольку они, как говорит Павел, не прославили Бога, но осуетились умствованиями и, называя себя мудрыми, обезумели, то Бог предал их похотям сердец в осквернение собственного их тела.

А между тем жрецы и философы языческого мира пользовались их беспорядками, чтобы в удовлетворение своей злобы возводить жесточайшие клеветы на христиан, которые своей многочисленностью уже становились страшными религии идолов и сектам эллинским. Говорили, будто они, собираясь на вечерю, закалают младенца и питаются его кровью, а потом, угашая светильники, предаются грубым страстям. Цельс, Эпикурейский философ времен Адриана, покусился даже опровергать Иудейство и Христианство, смешивая оба в одно, и написал против них целую книгу насмешливых возражений; хотя она исполнена была грубых ошибок, однако же, в примере новейшим софистам, много из нее заимствовавшим, Цельс хвалился глубоким знанием Св. Писания, искаженного его невежеством. Он нашел себе подражателей и между современниками: ритора Фронтона, циника Кресцента и других, которые словом и делом вооружались против Христианства, и часто кровью мученической отзывались злые насмешки философов.

Глава 8. АПОЛОГИИ ХРИСТИАН ПРОТИВ ФИЛОСОФОВ

Не было недостатка и между христианами в мужах просвещенных для их опровержения. В самом гнезде софистов, в Афинах, явилась первая апология; ее подал кесарю Адриану епископ Кодрат, который в юности своей видел еще некоторых из исцеленных Спасителем, и в старости защищал веру, Им принесенную в мир. Тогда еще для утверждения ее оставались в живых многие мужи Апостольские: Поликарп Смирнский, Палий Иерапольский и другие, которые видели или самих Апостолов, или их ближайших учеников, и тщательно сохраняли преданное ими учение. Папий сам о себе свидетельствует, что он всегда искал истины у старцев, обращавшихся с Апостолами, и с любовью спрашивал их, что слышали они от Андрея и Петра, от Иоанна, Филиппа или Матфея? И речи их были полезны ему больше книг. С такими близкими и верными преданиями легко было опровергать всякую ересь, всякое суемудрие.

Вскоре после епископа Кодрата явился другой, более знаменитый защитник Христианства Иустин, родом язычник из Самарии, сперва философ, потом исповедник и мученик, прежде своего обращения испытавший все системы философские ради пламенного желания познать Бога. Вначале предался он учению стоиков, но не мог достигнуть своей цели, потому что и сам учитель его не ведал Бога, и даже не полагал нужным такое познание; потом обратился к Перипатетику, много мечтавшему о своей мудрости, но видя его корыстолюбие для получения мзды за науку, с презрением перешел от него к пифагорейцу, который прежде всего велел ему учиться музыке, астрономии и геометрии. Юноша, зная, как много времени требуют эти науки и как мало они удовлетворят его духовной жажде, решился еще испытать мудрость платоников и прилепился к их учению, которое более всех показалось приятно его умственной способности, устремляя в мир духовный. Здесь надеялся обрести Бога.

С такой мыслью скитался он однажды по уединенному поморью и внезапно увидел благообразного старца; присутствие его в пустыне удивило Иустина. «Ближние мои, — сказал ему старец, — прешли море, и здесь ожидая их возврата, смотрю вдаль на пучину; ты же что?» «А я посреди безмолвия поучаюсь философии», — отвечал Иустин. И на вопрос: «Какая в ней польза?» описал все плоды просвещения, которые она приносит разуму человеческому, научая распознавать доброе от лукавого. «Но приносит ли она блаженство и научает ли о Боге?» — спросил опять старец. «Блаженство в познании истины, — возразил Иустин, — Бог же есть не изменяемая вина бытия всех». Простосердечные ответы юноши приятны были незнакомцу; он предложил ему еще несколько вопросов о Божестве, по крайнему разумению Платонову, и доказал из слов и деяний философа, как недостаточен в своих понятиях ум человеческий, не просвещенный верою; наконец, открыл, что единственный источник богопознания есть откровение божественное, и, представив ряд откровений, бывших роду человеческому от начала мира, через патриархов и пророков до Христа, пришедшего исполнить все их предречения, сказал: «Прежде всего молись прилежно истинному Богу, чтобы отверз тебе двери света, ибо никто не может видеть и разуметь Божьего, если того не откроет сам Бог».

С этими словами скрылся от взоров изумленного Иустина и нигде более ему не встречался; но с той минуты божественным огнем распалилось сердце юноши, как сам он изъяснял потом в разговорах своих с Иудеем Трифоном, которого старался обратить к истине Нового Завета свидетельствами Ветхого, потому что и сам Иустин, посредством чтения Пророков и Апостолов, сделался истинным философом, т. е. христианином. Философия, по словам его, приближающая нас к Богу, есть лучшее сокровище, но немногие ее постигают, увлекаясь преданиями человеческими от словес Христовых, в которых есть нечто ужасное для совращающихся с правого пути и упокоительная сладость для богомыслящих.

Гонения, столь несправедливо возбуждаемые против христиан, и мужество, с каким переносили они все клеветы и муки, много содействовали к обращению Иустина и внушили ему две сильные апологии в защиту страждущей Церкви, которые не убоялся он послать самим императорам, Антонину и его сыну. Оправдывая своих единоверцев лучшим свидетельством их образа мыслей и деяний, приводил он божественное учение, ими исповедуемое; излагал священные догматы и отчасти самые таинства, сколько возможно было их открыть язычникам.

«Вас называют благочестивыми и любомудрыми, — писал кесарям Иустин, — философы должны любить одну только истину, не увлекаясь обветшалыми мнениями или ложными толками. Вы властны лишать нас жизни, но не в силах вредить нам: мы просим суда; если же мы невинны, то казнь наша не более ли дело страсти и неправды? Вот излагаем и самое учение наше, дабы отныне вы оставались безответны пред Богом. Когда вам доносят, что мы ожидаем некоего царства, оставьте подозрение, будто бы царство то есть земное; поверьте, что мы не стали бы для него жертвовать жизнью и лучше искали бы сохранить ее для наслаждений земных. Никто более нас не желает вам мира, ни с кем не может быть легче сохранять его, как с нами, потому что мы страшимся самого преступления гораздо больше, нежели казни за преступление, зная, что все грехи открыты Господу, праведному их Судии. Лучшим доказательством служить может сравнение того, что мы были в язычестве, с тем, что мы теперь». Иустин представил во всей наготе мерзость разврата, в котором утопал языческий мир, и для разительной противоположности коснулся слегка не только нравов, но и внутреннего устройства Церкви Христовой. Он говорил о постах ее и милостыне, о покаянии сокрушенного сердца, о непрестанной молитве частной и общественной, о таинственном очищении от грехов в водах крещения во имя Св. Троицы, и о таинственной пище на вечерях любви, хлеба и вина, которые, чрез благословение освящающего, прелагаются в самое Тело и Кровь воплощенного Господа, подобно как и сам Господь, предвечное Слово Божие, сделался плотию и кровию нашего ради спасения. «Если, — заключал Иустин, — вы найдете уважительным сказанное мною, уважьте, если нет, презрите; мы же объявляем вам суд Божий за неправду: впрочем, воля Господня да будет».

167-й от Рождества Христова

В таком же духе написал свою апологию другой философ Христианский, Афинагор пресвитер, знаменитый своею ученостью в Афинах и Александрии; но его писание, равно как и Иустиновы, не могли потушить частных гонений, возникавших в тихое правление Антонина, которые наконец обратились в одно общее, при самом кротком из императоров, философе Марке Аврелии. Сам Иустин запечатлел кровью веру, столь твердо им защищаемую; он пришел в Рим с своими учениками, нося мантию философов и составил училище, где под образом внешнего любомудрия, преподавал истинное учение Христианское. Там посрамил он ересеначальника Маркиона, происходящего от благочестивых родителей, который за тяжкое согрешение подпал под клятву отцовскую в областях Понта и, тщетно искав разрешения, соединился в Риме с другим еретиком Кердоном, чтобы проповедать два начала в божестве; одно доброе, другое злое, и два от них исшедших Христа. Иустин состязался и с другим врагом Христианства, философом Кресцентом, который вооружал против него народ непрестанными клеветами, доколе не привлек на судилище, где префект Римский спросил о его учении. «Я испытал все учения, — отвечал Иустин, — и прилепился к Христианскому, хотя оно неприятно заблуждающимся: верую во Единого Бога, Создателя видимых и невидимых, исповедую Господа Иисуса Христа, возвестившего нам спасение и грядущего судить род человеческий; я же, создание слабое, не в силах выразить необъятности Его Божества, то было дело пророков, за несколько веков предрекших пришествие в мир Сына Божия». Иустин не хотел открыть префекту места тайных собраний христианских и после многих истязаний вместе со своими ученикам присужден был к отсечению главы.

Еще более чувствительную потерю испытала Церковь в лице св. Поликарпа Смирнского. Сей престарелый ученик Иоанна Богослова, переживший всех своих сверстников, долгое время соблюдал свою паству, как последний свидетель времен Апостольских и как первое звено долгой цепи их преданий. Уже в преклонных летах он посетил Рим, чтобы совещаться там с епископом Аникитою о времени празднования Пасхи; потому что Церкви Азийские совершали ее 14 апреля, по примеру Иоанна, Церкви же Римская и Александрийская, в первое воскресение после весеннего полнолуния, по преданию Апостолов Петра и Павла. Хотя ни тот, ни другой из епископов не хотели отказаться от местных своих преданий, однако же прение по сему предмету не послужило между ними к нарушению союза церковного, общего в то время по вселенной; в знак взаимной любви совершили они вместе божественную литургию, на которой папа Аникита уступил Поликарпу первенство в освящении даров, как мужу Апостольскому.

Эгезин, первый историк христианский, живший тогда в Риме, сохранил потомству память посещения Поликарпова; но летопись его, заключавшая в себе все события времен Апостольских, к несчастию, уцелела только отрывками, в творении другого, более известного историка четвертого века, Евсевия епископа Кесарийского. Краткое пребывание Поликарпа в Риме душеспасительно было для многих последователей Валентина и Маркиона, и даже оба ересиарха временно обратились, потому что слышанное ими из уст святого старца было для них как бы свидетельством самого Иоанна. Так твердо сохранял он предание Апостольское и так не терпел слух его никакой ереси, что если иногда случалось ему внять что-либо противное Церкви, он с ужасом затыкал себе уши, восклицая: «Боже, до чего допустил Ты меня дожить!» И в то же мгновение бежал с места, где произнесли хулу.

Уже близка была Поликарпу обычная кончина, когда и для него настал день мученичества, потому что столь достойный подвижник не должен был лишиться светлого венца. Он пострадал вместе с христианами своей паствы, твердость их не поколебали ни звери, ни пламя, ни пытки, ни терзания бичом или когтями, обнажавшими их кости. Народ, раздраженный твердостию мучеников, завопил в амфитеатре: «Поликарпа, Поликарпа!» Старец, едва убежденый мольбами близких, удалился из города в соседнее село, где проводил день и ночь на молитве; там за три дня до смерти, в тонком видении, представилось ему возглавие одра его горящим, и обратясь к своим, в духе пророческом сказал он: «Меня сожгут». Ищущие старца скоро обрели дом, где он скрывался, и хотя Поликарп мог бы еще спастись в другое жилище, однако же он сам предался в их руки, говоря: «Воля Господня да будет», и велел радушно угостить воинов, прося у них только одного часа на молитву. Пламенна была эта молитва, изумившая самих язычников, и ею обнял он весь мир Христианский, все Кафолические Церкви: то было накануне Пасхи. Начальники игрищ встретили на пути старца и, взяв к себе в колесницу, убеждали назвать Господом кесаря и жертвовать богам, но, услышав решительный отказ, свергли с колесницы; уязвленный продолжал весело путь к амфитеатру. Восшумела толпа, проконсул тщетно умолял его сжалиться над своим преклонным возрастом и произнести обычную на христиан клятву: «Да исчезнут нечестивые!» Строго взглянул на него епископ и на весь неверный народ язычников, потом воззрел к небу, простер над ними руки и громко воскликнул: «Да исчезнут нечестивые!» Яростью закипела чернь; еще однажды заклинал его проконсул сказать хулу на Христа. «Восемьдесят шесть лет я служу ему, — отвечал старец, — и что изреку на Царя и Спаса моего?» «Поклянись хотя счастьем кесарей, — сказал правитель». «Я христианин», — повторил Поликарп. «Итак убеди народ», — возразил первый. «Тебе ответствую как властителю, — сказал исповедник, — ибо мы должны уважать всякую власть, поставленную от Бога; а сей народ недостоин оправдания Христианского». «У меня есть на тебя звери, у меня есть и пламя!» — воскликнул разгневанный проконсул. И тихо отвечал ему Поликарп: «Всякие мучения спасительны; ты говоришь об огне временном, но есть вечный для нечестивых; что долго медлишь, я готов!»

Тогда глашатай всенародно возгласил в амфитеатре: «Поликарп исповедал Христианство», и яростная чернь возопила: «Вот учитель Азии, вот отец всех христиан и разоритель богов. Зверей! Зверей!» Но их блюститель объявил народу, что игрища звериные уже кончены; тогда все воскликнули: «Сжечь Поликарпа!» Язычники и Иудеи устремились за орудиями казни, собрали дрова из окрестных бань и домов, и вознесся высокий костер. Старец снял с себя пояс и одежду и с трудом развязал обувь, по непривычке, потому что верные так уважали его добродетель, что всегда исполняли сами около него все служебные обязанности. Когда хотели приковать мученика к столбу на костре, он просил оставить его без гвоздей, потому что Тот, Кто дал ему силу вытерпеть пламя, даст и твердое стояние на костре; однако же ему связали руки; и он подобен был овну, избранному из всего стада во всесожжение Богу. Тогда, подняв взоры к небу, он произнес сию молитву: «Господи Боже всемогущий, Отец благословенного и возлюбленного Сына Твоего Иисуса Христа, через Которого получили мы милость познать Тебя, Боже Ангелов и Сил и всякой твари и всего рода праведных, живущих пред лицом Твоим, благодарю, что дал мне достигнуть до сего дня и часа, и дал мне часть в числе твоих мучеников и в чаше Христа Твоего, чтобы воскреснуть мне душою и телом к жизни вечной в нетлении Святого Духа, аминь». Едва заключил он молитву, как поднялось обширное пламя костра, и странное чудо! Огонь наподобие свода окружил мученика, подобно парусу, наполняемому ветром; он же стоял посредине, не прикосновенный огню, как испекаемый хлеб, как злато и сребро очищаемые в горниле, и вокруг него разливалось как бы благовоние фимиама. Мучители, видя бездействие пламени, велели довершить Поликарпа мечом, как добивают зверей в амфитеатре; когда же воин пронзил его тело, обилие крови потушило пламя, и зрители изумились, видя такое различие между христианами и прочими людьми. Иудеи просили проконсула не погребать тела Поликарпова — из страха, чтобы христиане не стали ему поклоняться вместо распятого Христа; но начальник стражи велел сжечь мертвые останки на том же костре, где не мог сгореть живой, и верные собрали его кости, несмотря на все усилия Евреев.

Повесть о мучении Св. Поликарпа написана была очевидцами Церкви Смирнской, по прошению христиан Церкви Филадельфийской, и разослана ко всем Церквам по вселенной. «Блаженный Поликарп, — писали они, — казалось, запечатлел смертью своей гонение, которое престало. Но как могли думать гонители, что мы оставим для него Распятого, страдавшего для спасения всего мира, Которому поклоняемся как Сыну Божию? Мы по справедливости уважаем и мучеников, но только как Его свидетелей и подражателей, ради их неодолимой любви к Царю и Богу своему, дабы и нам быть в общении с ними. Кости Поликарпа, более для нас драгоценные, нежели злато и камни, положили мы в сохранное место, где по милости Божией, когда можно, будем собираться, чтобы светло праздновать день его мучения и чтобы памятью прежних подвижников приготовлять себя и других к будущим подвигам». Так уже в самом начале Христианства уважаемы были останки праведных.

Как после смерти Игнатия, так и после Поликарповой временно прекратились гонения в Азии, испуганной страшными землетрясениями, кесарь Марк Аврелий внял двум апологиям Мелитона и Аполлинария, епископов Сардиса и Иераполя, и даже издал благотворный указ в пользу христиан, в котором упрекал подданных за их преследования, когда сами небрегли о богах своих. Еще более возвысилось доброе мнение императора о христианах во время его похода против Сарматов в Германии, где легионы Римские застигнуты были врагами в безводных ущелиях. Много воинов христианских находилось в рядах языческих и все они, видя отчаяние легионов, собрались на молитву. Внезапно посреди их молитвы небо обложилось тучами, и с сильным громом восшумел освежающий дождь над Римлянами, утоливший их жажду, над врагами же рассыпались молнии и град, доколе не обратились в бегство. Дивное событие, давшее легиону христиан название молниеносного и в седьмой раз титул императора кесарю, засвидетельствовано в Риме между трофеями, на изваяниях колонны Антониновой.

Глава 9. ЧЕТВЕРТОЕ ГОНЕНИЕ

Однако же кровь христианская потекла опять при том же Аврелии, и недалеко от места победы в Галлии. Там Церковь Лионская была дочерью знаменитой Церкви Смирнской, а первый ее епископ Пофин — учеником Поликарпа, который подарил ее и другим, еще более славным, пресвитером Иринеем. По этому случаю и подробное описание страданий мучеников в городах Лионе и Виенне обращено было к Церквам Азии, откуда свет Христианства воссиял на Галлию, в надежде на участие и сострадание старших братии. Гонения начались сперва ругательством черни против христиан и требованием их на судилище. Некоторые не устояли в вере, к чрезмерной радости язычников, а между тем темницы наполнялись верными, которых обременяли страшными клеветами; явились исповедники истины, не только мужи, но и слабые жены. Бландина раба и другая, именем Библис, Матурн и Аттал, и диакон Санкт утомили мучителей терпением самых ужасных мук, которых, казалось, не чувствовали, повторяя только: «Мы христиане». Измученные почти до последнего издыхания, оживали в темницах и даже утешали тех, которые там умирали еще в ожидании мук.

Очередь дошла до девяностолетнего епископа Пофина, слабого годами, крепкого желанием смерти. Его повлекли на судилище посреди проклятий народных; его спросили: «Кто есть Бог Христианский?» «Узнаете, если будете достойны», — отвечал он. Тогда со всех сторон посыпались на него удары, без всякого уважения к преклонному возрасту, и его ввергли в темницу, где два дня спустя предал душу Господу. Так исполнились слова Христовы над его учениками, что всякий, кто будет убивать их, возомнит тем службу приносить Богу. В той же темнице находились исповедники и отступники, потому что и самое отречение не спасало; но какое различие в состоянии их духа! Первые ликовали со светлым лицом, ожидая новых страданий, последние в отчаянии просили молитв и пощады. Диакон Санкт, Бландина, Матурн и Аттал изведены были опять в амфитеатр, где снова прошли все мучения для удовлетворения ярости народной; двух довершили железные строгала, стул раскаленный и звери; но Бландины не коснулись звери, Аттала же на время спасло гражданство Римское. Так глубоко было их смирение, что после всех сих страданий они еще не смели называть себя мучениками, представляя столь светлое имя тем только, которые смертью запечатлели свое исповедание, и со слезами молили, чтобы им даровано было это утешение. Не возносясь гордостью против падших, они, напротив, старались примирить их с верными и утверждали своим примером к новому испытанию. Между тем пришел указ кесарев, чтобы щадить одних отступников, предавая смерти прочих, и начались казни. Некто Александр, родом из Фригии, возбуждавший на судилище христиан к мужественной защите, с ними приял осуждение и венец; Аттал, на раскаленном стуле, восклицал к народу: «Что нас обвиняете? Не вы ли сами едите человеческую плоть?» Последняя из всех, в третий раз, предстала на муки Бландина с младенцем, одушевленным ее примером, и готовилась к смерти как на брак; после бичевания и раскаленного стула ее опутали в сети и бросили разъяренному быку, наконец, поразили мечом; твердость ее превзошла чаяние язычников; но над телесами мучеников довершили они свою злобу: шесть дней стерегли в амфитеатре обгорелые и объеденные остатки членов, с насмешками ожидая их воскресения, в седьмой же бросили в мимотекущую Рону.

Пресвитер Ириней избран был епископом на место Пофина, по возвращении из Рима, куда посылали его мученики Лионские к папе Элевферию для устроения дел церковных. Будучи в Риме, обличил он двух пресвитеров Власта и Флорина, непокорных Священным Преданиям, и сам, как твердый их блюститель и достойный ученик Поликарпа, писал еще отступникам из Лиона о единстве исповедания: «Догматы ваши не соответствуют здравому учению; не то прияли мы от святых предместников наших, обращавшихся с Апостолами. Будучи отроком, я был при Поликарпе и помню события того времени лучше нынешних, потому что впечатления детства растут и сливаются с душою. Я до сих пор могу показать место, где сиживал блаженный старец, когда говорил с нами, и я опишу его осанку и поступь, и образ жизни и сами речи: как он нам рассказывал о своем житии при Апостоле Иоанне и что от него слышал о чудесах и учении Господа. Все искренно передавал нам Поликарп, потому что сам всему научился от очевидцев Божия Слова; мне же даровал Господь благодатное внимание к подобной беседе, которую записывал не на бумаге, но в сердце, и по милости Божией доселе непрестанно о том помышляю».

Таким образом, Предание божественное, сходное со Св. Писанием, сохранялось неприкосновенным по долговечности мужей Апостольских, как некогда патриархов допотопных, и чрез 200 лет от Р. X. доходило только до третьего рода через Иоанна и Поликарпа. Мудрый Ириней, чувствуя, сколь важно его свидетельство по такой близости к веку Апостолов, написал для утверждения верных обличительную книгу на все современные ереси и как разительную противоположность представил в ней единство духа всех Кафолических Церквей, рассеянных в Германии, Галлии и Испании, Востоке, Египте и Ливии, которые все просвещались одною верою как одним солнцем.

Для убеждения еретиков Ириней приводил в свидетельство дар исцелений, чудес и пророчеств, которые в его время еще весьма обильны были между верными; истину учения подкреплял Св. Писанием и Преданием, называя четыре Евангелия, единодушно признанные всей Церковью, и сожалел о тех людях, которые, чуждаясь правых догматов, не знали сами на чем основаться. Твердость же Преданий доказывал он непрерывным преемством епископов от времен Апостолов, которые поставляли лучших мужей на свои места, и предлагал в пример Церковь Римскую, как одну из древнейших и самых обширных, советуя всем держаться чистоты ее учения. Ириней хвалил также и Церковь Смирнскую, утвержденную Поликарпом, с которою соображались все Церкви Азийские, и говорил, что в случае недоумения всегда должно прибегать к древним Церквам, где пребывали некогда сами Апостолы; если бы даже они не оставили после себя писания, должно следовать сохранившимся от них преданиям, что встречаются между многими народами варварскими, которые, не зная письмен, веруют в Иисуса Христа, и Духом Святым право соблюдают в сердце чистое учение о Боге. Учение это излагал Ириней в следующем символе:

«Церковь, по всему миру и до конец земли рассеянная, прияла от Апостолов и их учеников веру во единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, моря и всяческих, и во единого Господа Иисуса Христа Сына Божия, воплощенного ради нашего спасения, и в Духа Святого, глаголавшего чрез Пророков о Промысле Божий и Его пришествии, рождении от Девы, страсти, воскресении из мертвых, вознесении на небо и о сошествии с неба во славе Отчей для обновления мира и для воскрешения всякой плоти человеческой. Пред И. X. Господом нашим, Спасом и Царем, преклонится всякое колено небесных, земных и преисподних, по произволению невидимого Отца, и всяк язык исповедает Его, когда сотворит праведный суд над всеми ангелами и человеками». О воскрешении же тел говорил Ириней, что они получают эту надежду и делаются нетленными, чрез таинство причащения, подобно как хлеб земной, прияв освящение, перестает быть простым хлебом, но делается Причастием, состоящим из земного и небесного: земное есть Плоть И. X., подобострастная нашей, небесное же, Дух Его, т. е. Душа и Божество в Причастии Его Тела.

Нужно было говорить против ересей, потому что они умножались на Востоке в царствование Коммода, сына Марка Аврелия, который, несмотря на свою жестокость, не гнал однако же христиан. Между известными последователями ереси Валентина почитались Марк, занимавшийся волхвованиями, Коларваз и Вардесан, родом из Месопотамии, впоследствии однако же обратившийся. Гермоген в Африке и Гермий в Азии, предавшись учению стоиков, утверждали вечность материи, из которой создан мир; Феодот Византийский, отвергая божественность Слова, приобрел секте своей название бессловесных, а Кассиан Египтянин начал секту докитов, которым казалось призраком тело Господа Иисуса; и Тациан, ученик философа св. Иустина, написавший книгу против Эллинов, сделался сам главою энкратитов или воздержников, которые осуждали брак, запрещали вино, употребляли воду в самом таинстве причащения, чуждались мяса животных и не признавали Ветхий Завет происшедшим от Бога, проповеданного в Новом Завете.

Но всех сильнее и продолжительнее была ересь евнуха Монтана, родом Фригийца, отчего и последователи его назывались катафригами. Не удовлетворенный в честолюбивом искательстве, Монтан впал в тонкую прелесть и возмечтал быть тем утешителем, которого обещал послать в мир Спаситель; он начал пророчествовать вопреки преданий Церковных, потому что полагал себя исполненным Духа в большей мере, нежели сами Апостолы: к нему присоединились две развратные женщины, Прискилла и Максимилла, выдававшие себя за пророчиц, которые увлекали многих льстивыми предсказаниями. Монтан проповедовал, что только через сошествие на него Духа вполне совершилось искупление человеков, запрещал второй брак, определял новые посты, не принимал вовсе покаяния и жестоко осуждал избегавших мученичества. Такая необычайная строгость производила сильное впечатление на людей неопытных и особенно на тех, которые по отдалению не могли сами видеть нелепостей Монтана; он же учреждал и новые степени иерархические свыше епископов, которые всегда занимали первое место во всей Кафолической Церкви, и, собирая отовсюду подаяние, деньгами поддерживал учеников своих.

Хотя этот мечтатель и одна из пророчиц кончили преступное поприще бедственной смертью, наложив на себя руки в порыве отчаяния, однако же ересь их до того распространилась, что многие епископы вооружились против нее словом и писаниями. Серапион Антиохийский осудил ее торжественно и Елевферий Римский принужден был отказаться от тех грамот, которые по неведению писал сперва в пользу Монтана, полагая его исполненным истинного духа. Дионисий Коринфский, знаменитый не только святостью жизни, но и посланиями ко многим Церквам, предостерегал их против ересей маркионитов и монтанистов. Подвизался за истину и преемник Серапиона епископ Феофил, сам долгое время неверовавший бессмертию души, которого не мог постигнуть; когда же принял это спасительное учение вместе с Христианством, старался выводить язычников из заблуждения, излагая им учение о бессмертии и догмат Св. Троицы.

194-й от Рождества Христова

Между тем, как странные мнения о вере проявлялись в различных местах Христианства, а мужи Апостольские и их ближайшие последователи мало-помалу отходили к покою, Промысл Божий, пекущийся о Церкви, устроял, чтобы воспринимали силу более обыкновенные средства, для охранения и распространения истинных догматов. Огласительное училище Александрии, по преданию, ведущее начало еще от ев. Марка, процвело в этом средоточии вселенской торговли и просвещения с такою славою, что повсюду возбуждало и распространяло желание употребить любознательность на украшение и защиту Христианства. Как некогда Евреи, уходя от Египтян, взяли их сокровища и употребили на украшение скинии истинного Бога (хотя, к сожалению, отчасти и на излияние золотого тельца), так христиане, в том же Египте, взяли у язычников то, что было сколько-нибудь ценного в естественном любомудрии и употребили на украшение духовного храма истинной религии, хотя, к сожалению, из тех же материалов еретики не раз покушались вылить идол философского мудрования и выставить на посмешище Христианство. Со всех сторон тысячами стекались верные в Александрию искать естественного и вместе Христианского образования, под руководством таких епископов, каковы были Юлиан и Димитрий, 43 года покровительствовавшие училищу своей Церкви, и таких наставников, как Панфен и его преемник Климент Александрийский. Первый, много послужив Богу распространением догматов веры, хотел еще сам сделаться проповедником в краю диком; он последовал за купцами в Индию и там нашел многих христиан, пользовавшихся Евангелием от Матфея, которое перевел для них Апостол Варфоломей.

Климент, принявший после Панфена училище Александрийское, распространил свое влияние на Палестину, где был наставником св. Александра епископа Иерусалимского, и оставил по себе другого еще более знаменитого ученика Оригена. В оглашениях своих Климент изъяснил все Св. Писание, но нам сохранились только его увещание к язычникам и две книги Строматы и Педагог, которые вкратце заключают в себе всю нравственность христианскую, под руководством божественного педагога или наставника. Под именем Стромат, т. е. узорчатой ткани, разумеет Климент духовную ткань философии христианской, изъясняя в ней, что начало всякого учения не есть доказательство, но вера в самое учение; он опровергает ложные мнения философов языческих и современных еретиков о браке, мученичестве и грехе и в обличение тем, которые величали себя громким названием гностиков, начертал характер истинного гностика.

«Истинный гностик, — писал он, — научается верою от слова Божия, которому все доступно; знание же человеческое служит только приготовлением к вере. Гностик чуждается страстей или одолевает их; он покоен духом, ибо ничто не может уклонить его от Бога и не может питать он зависти или ненависти ни к какой из тварей, через которых научается любить Творца; желаний нет у него, ибо душа его уже достигла высшего блага, и в созерцании его исчезают пред ним все наслаждения земные».

Философия эллинская, по замечаниям Климента, несмотря на покровительство кесарей, не могла убедить мир, и каждая ее система имела весьма мало последователей; одна только философия Христианская, гонимая от самого начала всеми властями, распространилась по вселенной и со дня на день более цветет. Сами ереси служат свидетельством непоколебимости истинной веры по мере того, как обличаются отступники правых догматов, и Кафолическая Церковь, единством духа и преемством своих епископов и преданий, ведущих начало от Христа и Апостолов, резко отличается от нововводителей, нарушивших священную цепь, которым легко можно указать, когда, от кого и где они начались.

196-й от Рождества Христова

В то время один важный вопрос занимал всю Церковь, о дне празднования Пасхи, и по многим местам собирались для этого частные соборы, начатки тех великих Соборов, которыми впоследствии столь торжественно представлялось единство Кафолической Церкви, распространившейся по всей вселенной. Опасаясь, чтобы разновременное празднование величайшего дня Пасхи не нарушило единства христианского, несколько епископов соединились в Кесарии Палестинской: местный Феофил, Кассий и Клар, епископы Тира и Птолемаиды, и Наркисс Иерусалимский, знаменитый святостью жизни и чудесами, который однажды, накануне Пасхи, по недостатку елея, велел диаконам, с несомненною верою, влить воду в лампады и в них загорелся елей; оклеветанный впоследствии пред своею паствою, он укрылся в пустыню, и лжесвидетельствовавшие на него восприяли то наказание, которому каждый обрекал себя в клятве для доказательства клеветы. Папа Виктор в Риме, Приней в Галлии, Вахил епископ в Коринфе, Амастрийский епископ Пальмас в областях Понта и несколько епископов Озроены созывали у себя также соборы, чтобы единодушно установить празднование Пасхи в первое воскресение после весеннего полнолуния.

Но Поликрат Эфесский с несколькими епископами окрестных Церквей малой Азии сильно тому воспротивились. Он написал пространное послание к Виктору Римскому и основывал свое мнение на примере Апостолов Филиппа и Иоанна, который, по свидетельству Поликрата, был еще сверх того и первосвященником и носил на челе своем златую повязку архиереев иудейских: (может быть, она перешла к нему от Иакова, брата Господня, первого епископа Иерусалимского, как последнему из живых между Апостолами, когда прекратилось ветхозаветное священство). Упорство епископов Малой Азии совершать Пасху 14 апреля раздражило Виктора, и он хотел нарушить с ними общение, известив грамотами прочих своих собратий епископов; но все они сильно восстали против такого поступка, чуждого любви христианской, и многие советовали ему, в письмах своих, помышлять более о том, что споспешествует к миру и единству между братиями. Ириней Лионский, от лица всего собора Галлии, напомнил ему пример его предместника Аникиты, который в таком же случае не чуждался общения с Поликарпом Смирнским и даже уступил ему освящение даров в своей Церкви, ибо вопрос о времени Пасхи не был догматический, но только обрядовый. Миролюбивое послание Наркисса Иерусалимского и всего собора Кесарийского было действеннее угроз Виктора для водворения единодушия между Церквами Малой Азии, и престолу Александрийскому исключительно поручено было определять время Пасхи и возвещать ее окружными посланиями всем Кафолическим Церквам.

Третий век христианства

Глава 10. ПЯТОЕ ГОНЕНИЕ

Третий век, вполне мученический, открылся подобно второму, гонением против христиан, столь жестоким, что они полагали уже близким явление антихриста, и все столетие протекло почти в непрестанных гонениях со стороны властителей Римских. После смерти кесаря Коммода Септим Север, одолевший всех искателей престола, будучи раздражен на Иудеев Палестинских за то, что благоприятствовали его соперникам, смешал в гневе своем евреев с христианами. Область Африканская, которая уже процветала множеством церквей, хотя история не сохранила времени ее просвещения, более других прославилась своими мучениками и исповедниками в это пятое гонение. Первые двенадцать жертв, из которых главные были Сперат, Нарзал, Цеттан и три женщины, Доната, Секунда и Вестина, пострадали в Карфагене и, как граждане Римские, усечены были мечом, по приговору жестокого проконсула Сатурнина, который вскоре ослеп.

Вслед за ними взяты были под стражу четверо, еще только оглашенные верою, из сословия рабского, между ними была одна беременная рабыня Фелицитата, и в ту же темницу заключили благородную жену Перпетую с грудным младенцем; шестой исповедник Сатир присоединился добровольно, и Перпетуя, сохранившая удивительное присутствие духа, сама описала первую часть своих страданий. Тщетно ласками и угрозами старался совратить ее престарелый отец-язычник; она воспользовалась кратким сроком жизни, чтобы принять святое крещение вместе с участниками заключения, утешала мать и брата, кормила своего младенца, и душная темница показалась ей раем; небесные видения услаждали ее в узах; она предузнала о тех, кому надлежало предварить ее в получении мученического венца. Судия, упрошенный отцом ее, убеждал на первом допросе Перпе-тую отречься от Христа и приговорил ее за упорство на терзание зверям с прочими исповедниками. Радостно возвратилась она в темницу, и по обычаю просила кормить младенца, но жестокий отец отказал ей и в последнем утешении.

Сатир подкреплялся также небесными видениями и еще заживо беседовал с прежними мучениками Африканской Церкви, епископами и пресвитерами, уже восприявшими страдальческий венец. Другая узница Фелицитата родила в темнице; с нетерпением ждала она часа разрешения, чтобы не отложили для нее дня казни, и просила о том молитвы сподвижников; ее желания и их молитвы исполнились за три дня до определенного срока мучений. Тяжки были безвременные роды в узах, слабая жена не могла удержать воплей. «Ты плачешь теперь, — сказал ей один из стражей, — что же сделаешь посреди зверей?» — «Тогда Другой будет страдать во мне, потому что я за Него страдать буду!» — отвечала она. Диаконы втайне утешали страждущих.

Накануне казни мученикам приготовили обычную трапезу пред вратами темничными, они же обратили ее в вечерю любви и смело увещевали всех сделаться христианами. «Наглядитесь завтра, — говорили они любопытной толпе, — теперь же всмотритесь лучше в наши лица, чтобы узнать их на страшном суде!» Со светлым челом предстали все в амфитеатре и отринули одежды языческие, какими обыкновенно облекали обреченных на игрища. Перпетуя пела гимны; мужественная осанка прочих раздражила чернь. На них выпустили зверей, но леопард и медведь слегка только смяли свои жертвы, разтерзав одного Сатира. Перпетую и Фелицитату обнажили ради большего поругания, и опять прикрыли рубищем из омерзения, потому что народ не мог на них смотреть в таком виде, после недавних родов. Обеих мучениц опутали сетьми, и разъяренная телица, однажды взбросив их на воздух, промчалась мимо; первой поднялась Перпетуя и, собрав целомудренно свою одежду, подняла за руку Фелицитату, словно и не чувствуя удара рогов. «Когда же бросят нас зверям?» — спросила она в дверях амфитеатра и не хотела верить, что уже прошла испытание; ее в том убедила разодранная одежда. Свирепая чернь вопияла о смерти мучеников; спокойно взошли они опять в амфитеатр и дали друг другу последнее целование мира; не было слышно их воплей, под неопытными ножами учеников гладиаторских, которые всегда довершали пощаженных зверями.

Стольких ужасов не вынесла пламенная душа красноречивого Тертулиана, который, будучи сыном сотника Карфагенского, обратился с юных лет к Христианству и получил впоследствии степень пресвитера. Он уже славился в Церкви многими духовными творениями, о таинствах крещения, покаяния, брака, и громкими обличениями против идолослужения и зрелищ, когда жестокость язычников побудила его написать не только утешительные увещания к мученикам, но и сильную апологию в защиту христиан. В смелых выражениях доказывал он властителям Римским всю несправедливость их судебных преследований, ибо когда прочих преступников предавали казни после первого признания, добровольное исповедание христиан служило для них только началом мучений. Напомнив о кесаре Тиверии, который получил от раскаявшегося Пилата все сведения о распятии Господа и даже хотел включить его в число богов, но был остановлен сенатом, Тертулиан называл Траяна, Адриана и других благонамеренных кесарей, издававших милостивые указы в пользу христиан, и указывал на первого их гонителя Нерона, как на позор человечества. Потом, обличая нелепость мифологии язычников, невольно приводил каждого к сознанию единства Божия и предлагал примером первоначальное свое неверие: «Люди не родятся, но делаются христианами, — писал он, — и мы прежде смеялись над тем, чему веруем ныне».

Тертулиан приводил в свидетельство истины, события всех пророчеств над Иудеями и самое затмение солнца в час распятия, записанное в архивах Римских. Потом излагал учение о Сыне Божием и о каждом Лице Св. Троицы, в противоположность лжеучениям языческим, внушенным демонами. «Приведите, — смело говорил он, — приведите беснуемого или волхва вашего на судилище, куда влечете христиан, и каждый из нас заставит демона обличить самого себя; если же то не будет, пролейте тут же, на месте, кровь христианина. Всем дозволяете вы свободно исповедовать свою веру; одни мы лишены такого преимущества, хотя непрестанно молимся о благоденствии кесарей, о тишине их державы, мудрости сената, крепости воинов, благочестии народа и о мире всего мира, по заповеди Божественного Учителя. Вы гоните нас, однако же мы многочисленнее каждого из подвластных вам народов, ибо мы не составляем одного народа, но во всех обретаемся, и могли бы вредить вам, если бы только хотели. Давно ли мы? И вот уже наполняем ваши грады, села, замки, дворцы, сенат! вам остались одни ваши капища. Но не бойтесь союза с христианами и не клевещите на них: мы чужды всякого честолюбия, чужды и шумных наслаждений; собираемся только на молитву и на трапезу любви, милостыней поддерживая друг друга. Лучшим свидетельством нашего благонравия служат ваши судебные акты: загляните в них, найдете ли хотя одного христианина между преступниками? Причиною тому истинное понятие наше о Божестве. То, что едва знают у вас одни философы, доступно у нас каждому простолюдину. Многое писали философы ваши, как должно преодолевать мучения и смерть, страдания же христиан действительнее на самом опыте их тщетных увещаний».

Так писал Тертулиан, но гонения не преставали; жертвою их пал, со многими мучениками, знаменитый епископ Ириней в Галлии. Еще более пролилось крови в Египте. Некоторые бежали из Александрии, следуя, впрочем, заповеди Евангельской: «Когда будете гонимы в едином граде, бегите в другой». Ученый Климент оставил свое училище и поселился в Каппадокии, где временно принял попечение о сиротствующей Церкви одного заключенного епископа, исповедника Александра, и утвердил ее в вере. Александр избран был впоследствии на престол Иерусалимский, когда престарелый Наркисс, возвратясь к общей радости своей паствы, из сокровенной пустыни, не мог уже более управлять по дряхлости: он обещал народу, что Бог пошлет ему преемника в том человеке, который встретится первый во вратах города, и встретился Александр, шедший на поклонение св. местам.

Между тем Клименту готовился также славный преемник в юном Оригене. В числе мучеников Александрийских находился отец его Леонид, воспитавший сына с чрезвычайною заботливостью до семнадцатилетнего возраста, будучи сам исполнен удивления к необычайным его способностям. Когда открылось поприще мучений и Леонид был ввержен в темницу, сердце юноши воспламенилось неодолимой ревностью пострадать вместе с ним за имя Христово, и едва могла силою удержать его мать, отняв необходимую одежду. Тогда Ориген излил свои чувства в сильном послании, ободряя к смерти отца, умоляя его забыть о своем малодетном семействе, и ту же чрезвычайную ревность оказал он во все продолжение гонений, сопутствуя мученикам до места казни, омывая раны исповедников, посещая узников, так что не раз подвергался ярости народной, и полумертвого приносили домой. Провидение хранило его для иных подвигов: претерпевая нищету, он снискивал себе пропитание преподаванием грамматики, доколе епископ Димитрий не поручил ему училища, оглашаемых верою. Но посреди непрерывных занятий Ориген вел образ жизни самый суровый для своего тела, изнуряя его бдениями, постами, зноем и холодом, и отвергал всякое пособие друзей, которых привлекал к себе сладостью речи и лаской обращения. Несмотря на юный возраст, в короткое время собралось вокруг него множество учеников, даже из числа язычников и философов эллинских, изумленных его необычайной мудростью. Семь из ближайших последователей Оригена различными мучениями запечатлели истину, которой он их научил; первый и более именитый был Плутарх, не только обращенный им к Богу, но как бы и переданный в руки Божий, ибо заботливый наставник укреплял его беседою до последней минуты.

Посреди сих мучений ясно обнаружилось, сколь многое может молитва праведных, споспешествуемая верою, даже и после их смерти. Потамия, рабыня, редкой красоты, предана была суду, как христианка, своим владетелем, который не мог склонить ее к удовлетворению постыдной страсти, и обещал большие деньги префекту Египта, если он убедит ее пожертвовать собою; но обольщения остались тщетными и целомудренную рабыню присудили ввергнуть в кипящий котел. Потамия испросила только сохранить свою одежду, предлагая взамен сей милости, чтобы ее постепенно опускали в котел и тем умножили муки. Согласился префект и велел одному из стражей, Василиду, вести ее на казнь; но воин, исполненный сострадания, старался облегчить ей тяжкий путь кротким обращением, отклоняя от нее яростную чернь; тронутая Потамия обещала ему умолить о нем Господа, тотчас по исходе из временной жизни; обещала и то, что он скоро почувствует действие ее признательности, и с чрезвычайной твердостью перенесла все муки; тут же сожгли и мать ее Маркеллу. Немного спустя, товарищи Василида хотели заставить его поклясться ложными богами, но он отвечал, что христианину недозволена такая клятва. Сперва над ним смеялись, полагая, что и он смеется, но видя его твердость, донесли префекту и заключили в темницу. Там посетившие его христиане спрашивали о причине скорого обращения. «Мне явилась ночью Потамия, — отвечал он, — через три дня после ее кончины, и, возложив на меня венец, сказала, что уже испросила милость у Господа и что я скоро сподоблюсь небесной славы». Верные запечатлели нового брата таинством крещения, неверные же мученичеством, отсекши ему голову. Таким образом св. Потамия после блаженной кончины содействовала к спасению оставшегося еще в живых, силою молитвы, по неразрывному союзу Церкви видимой и невидимой, воинствующей и торжествующей. Ориген свидетельствует в своих писаниях, что он видел многих людей, столь чудным образом привлеченных к вере христианской, которые снами или видениями внезапно обращались и терпели смерть за истину, прежде ими ненавидимую.

Неодолимая ревность этого замечательного мужа увлекла его, однако же за должные пределы умеренности. Будучи обязан по должности огласителя непрестанно обращаться с учениками обоего пола, он убоялся искушений и решился последовать буквальному смыслу Евангелия о скопцах, скопивших себя ради царствия Божия. Ориген старался утаить от всех свой проступок, и епископ Александрийский Димитрий, когда узнал о том, не решился обличить виновного, положив, впрочем, не допускать его до священства. Но сам Ориген осуждал впоследствии столь грубое перетолкование слов Евангельских и изъяснил духовный смысл Св. Писания о скопцах.

211-й от Рождества Христова

Между тем смертью императора Севера прекратилось гонение, и в краткое правление жестокого его сына Каракаллы, и двух родственников, сладострастного Гелиогавала и тихого Александра Севера, отдыхала бедствующая Церковь. Ориген воспользовался временем мира, чтобы посетить Рим, где священствовал тогда епископ Зефирин и где знаменитый адвокат Минуций Феликс со славою защищал религию христианскую против нелепых клевет языческих, которые рассеевали юрисконсульты, в особенности же Ульпиян, бывший префектом Рима, потому что почитали сию религию враждебною всем основным постановлениям государства.

Едва возвратился Ориген в Александрию, как его потребовал к себе правитель Аравии, грамотами к епископу Димитрию и префекту Египта, чтобы совещаться с ним о ученых предметах и о вере. Междоусобная война заставила потом Оригена остановиться в Кесарии Палестинской, где по просьбе епископа Феоктиста стал преподавать открыто в училище, чем возбудил неудовольствие собственного пастыря, ревновавшего к славе школы Александрийской. Феоктист и Александр епископ Иерусалимский вступились за Оригена; однако же призывные грамоты Димитрия и личные убеждения посланных к нему диаконов заставили его возвратиться в Александрию.