Сотворение жизни. Поиск своего пути

Особенность разума в том, что он не знает, существует ли на самом деле или нет. Но до разума ничего нет, и только после него появляется всё остальное… даже до того, как будет установлено, существует он или же нет. Самость, А́тман – так его называют. И в представлении разума этот абсолют обладает постоянством и целостностью.[21]

Мозг – это орган, а разум, или психика, – эпифеномен, с которым сознание можно связать лишь отдалённо, потому что мы всё ещё не знаем, что это такое. Действительно ли мы существуем, потому что мыслим, как полагали сторонники картезианства? Принять такое суждение за постулат очень сложно в нынешних обстоятельствах, потому что человек может находиться во власти иллюзий, может страдать каким-то расстройством мышления или органическим нарушением мозга, которое препятствует связыванию различных сигналов воедино. И что же тогда получается? Я думаю, что я мыслю, но могу ошибаться?

То, что Калассо называет Самостью, согласуется с юнговским представлением об одноименном понятии: это нечто, что по сути своей таинственно, непознаваемо, но выражает себя автономно и чьи эффекты иногда могут быть осознаны. Идея Самости – это просто полезная фикция (от лат. facere – делать), или выдумка, не имеющая метафизической реальности. Более того, она может быть познана конечным, ограниченным сознанием не больше, чем то, что подразумевается под словом «Бог». Но Самость – полезная выдумка, потому что она позволяет нам различать закономерности, повторения, постоянство, которые со временем мы определяем с помощью других понятий, таких как характер, темперамент и даже типология. То, что регулирует химические процессы в организме, создаёт драматургию сновидений, выражает цель через симптоматику и время от времени проявляется как сознание, – очевидно, происходит от упорядоченной реальности, превосходящей понимание, от сверхразмерной реальности, называемой Самостью. Более того, именно очевидная интенциональность этой Самости объясняет нашу способность к символическому мышлению и пониманию его смысла.

Безусловно, Паскаль, Торо, Кьеркегор и другие мыслители интуитивно чувствовали присутствие этой энергии, которую мы называем Самостью. Хотя вряд ли они могли учитывать то, что мы обязаны принимать во внимание, – роль бурлящего бессознательного и психодинамические процессы, которые наделяют подлинное сознание больше надеждами, чем реальностью. Торо так выражает свои ощущения от интуитивной встречи с многообразной психикой:

Как и большинство людей, я обнаружил в себе и до сих пор обнаруживаю инстинктивное стремление, направленное к высшей, или, как её ещё называют, духовной жизни, которое существует во мне одномоментно со стремлением к дикости, бунтарству. Я почитаю обе эти свои стороны. Люблю дикость не меньше, чем добро.[22]

Он также чувствовал за видимым миром другой, наполненный более глубокими, земными силами, милями, пройденными «по самому глубокому снегу ради встречи с каким-нибудь буком, или пожелтевшей берёзой, или старыми знакомыми – соснами».[23] В то же время самое пространное и самое развёрнутое повествование во всём «Уолдене» находится в первой главе под названием «Экономика». Даже пребывая в деревенской среде, Торо ощущал огромную силу зарождающегося духа времени, способную вывести человека из гармонии с природой и с самим собой. Он видел, как люди, обладая вещами, позволяют им брать над ними, хозяевами, верх, и, глядя на соседей, держащихся за свои дома и участки, представлял на их месте души, которые вынуждены тащить на плечах, куда бы ни пошли, амбары, полные хлама, от которого так тяжело избавиться. Он видел, как люди становятся машинами, которые должны поддерживать в надлежащем состоянии машины, которые сами же изобрели, чтобы больше отдыхать, и как большинство вынужденно проживает жизнь в тихом отчаянии. Торо заметил, что люди беспрестанно стараются улучшать свои жилища, но не душевные качества тех, кто в них живёт. Совершенствуют системы связи, но всё меньше общаются друг с другом. Как нашей жизнью управляют причуды, безумие и мода, так что то, что носит «главная обезьяна Франции», скоро появится в местных магазинах.

Тем временем Кьеркегор борется за gnothi seauton, как написано в храме Аполлона в Дельфах:

Прежде чем познать что-либо ещё, человек должен научиться познавать самого себя (gnothi seauton). Только когда человек внутренне понял себя, а затем увидел, какой путь ему предстоит пройти, его жизнь обретает покой и смысл. Только тогда он освобождается от этого надоедливого и рокового попутчика – той жизненной иронии, которая появляется в сфере познания и требует, чтобы истинное познание начиналось с незнания.[24]

В XVI веке Паскаль берётся за проблему идентичности, знания и известного:

И если кто-то любит меня за мои рассуждения или воспоминания, следует ли из этого, что он любит меня? Меня самого? Нет, ибо я могу потерять эти качества, не теряя себя. Где же тогда это «я», если его нет ни в теле, ни в душе? И как любить тело или душу иначе, кроме как за эти качества, которые не создают меня, поскольку тленны и преходящи?[25]

Несмотря на то что эти исследователи, занимавшиеся глубоким самопознанием, в целом верили в единую Самость, они также ощущали, насколько шатки их выводы. Ощущение зыбкой прочности бытия рождало страх, отголоски которого можно найти даже в самых дальних уголках западной культуры. Этот мотив мы улавливаем в словах Гамлета, в речах Просперо, в которых всё сущее, представляющееся нам фантасмагорией, тает без следа, исполнив свою роль, и мы – в том числе, поскольку созданы из того же вещества, что и наши сны. На Востоке глупые утверждения Эго выглядят смешными в свете идеи смерти и возрождения, существующей в индуизме, а в буддизме Самость рассматривается как препятствие на пути к освобождению от круговорота страданий. Она стремится к Ана́тману, который вышел за пределы мира желаний и сопутствующих им страданий. Но то, что Юнг подразумевал под Самостью, не так уж привязано к эго-психологии модернизма, как полагают некоторые. Взгляды Юнга не ограничиваются такими искусственными границами:

Самость – это родство; самость не существует за пределами отношений. Она имеет корни только тогда, когда отражается во множестве зеркал. Вы никогда не сможете подойти к ней, если построите хижину на вершине Эвереста и будете предаваться медитациям; вас будут посещать только ваши собственные призраки, а это не индивидуация: оставаясь наедине с собой, вы лишаетесь самости. Она заключена не в понимании того, что вы существуете, а в процессе создания – вы создаёте самость. Она проявляется в ваших поступках, а поступки всегда означают отношения.[26]

Фактически, говоря о сверхмудрости, которую можно выразить через простую и понятную метафору «мудрость природы», Юнг утверждает множественность Самости, рассматривает её как действие, а не как бытие, и таким образом превращает из существительного в глагол – selving, то есть самоосуществление.

Парадоксальность Самости как глагола интуитивно смог передать поэт XIX века Джерард Мэнли Хопкинс:

Всяк смертный делает одно и то же: Являя миру суть свою, кричит: «Я то, чем я являюсь»; В себя проникнув мыслью, заклинает: «Мои дела – то я: для этого и был рождён когда-то».[27]

Самость – это то, ради чего мы пришли, а процесс её самоосуществления называется индивидуацией. И всё же другая сторона этого парадокса заключается в определении того, что движет осознанием самоосуществления, которое соматическими, аффективными или интеллектуальными способами вечно стремится к своему дальнейшему проявлению.

В поисках этой интуитивной сверхмудрости Запад больше всего полагался на мистиков, авторитеты, священные писания и разум. Паскаль, Торо и Кьеркегор считали, что именно с помощью разума они могут проложить себе путь сквозь заросли неопределённости. Однако для многих наших современников идея последовательной, упорядоченной и упорядочивающей Самости сама по себе является подозрительной. Как говорит юнгианский аналитик Пол Куглер:

Сегодня именно говорящий субъект, объявивший сто лет назад Бога мёртвым, ставит под сомнение само свое существование. Больше не предполагается, что он является источником языка и речи, существования и истины, автономии и свободы, единства и целостности, идентичности и индивидуальности. Сегодня декартовское «мыслю» уже не столь однозначно. Говорящий субъект оказывается не источником прямой речи, а скорее фрагментарной сущностью, порождённой актом говорения. Каждый раз, когда произносится местоимение первого лица, оно проецирует другую сущность, другую перспективу и идентичность. Оно позиционируется в другом месте.[28]

Таким образом самоосуществляется мнимая, фиктивная Самость, рождённая тайной, которая отпечатывается и исчезает в бесчисленном множестве зеркал, всё сильнее отдаляясь от вечности. Тут вспоминается история о человеке, который пришёл к гуру, чтобы задать экзистенциальный вопрос: «На чём держится мир, на котором мы пытаемся устоять?» Гуру ответил: «Наша земля держится на спине великой морской черепахи». – «А на чём держится великая морская черепаха?» – спросил встревоженно человек. «На великой небесной черепахе». – «А она-то на чём?» Тут гуру, устав, прервал его взмахом руки: «Не волнуйся, эти черепахи уже давно потеряли равновесие и летят вниз».

Здесь нужно понять и запомнить не то, что мы должны осознавать наши вымыслы, а то, что должны научиться жить в уважении к таинству, принимая вымыслы как то, чем они и являются, – нашими вымыслами. Быть мужественными перед бездной возможностей – единственный способ чтить тайну. Возможно, никакой Самости не существует, но это не мешает считать её полезной фикцией, которая помогает найти архимедову точку опоры, позицию за пределами Эго, с которой можно подвергнуть сомнению все остальные точки. Создавать фикции сознательно – это здравомыслие и прагматизм; не прибегать при этом к сознанию, попадать под их власть – это безумие, которое свойственно буквализму, сциентизму, фундаментализму и большинству эго-психологий.

Паскаль, Торо и Кьеркегор верили, что истина достижима. Даже если сегодня мы перестали писать это слово с заглавной буквы и говорим только о наших собственных, личных истинах, они не обязательно были не правы. Если мореплаватель только предполагает, что где-то далеко существует неизвестный берег, но не может его физически или мысленно изучить и освоить, сделав своим, это не значит, что он должен навсегда остаться на суше. Через бури и штормы человека несёт вымысел, и это подтверждает его полезность как пригодного для путешествия судна.

4. Истории людей

Теперь я постараюсь спокойно посмотреть на себя и начать внутренне работать, ибо только так я смогу, как ребёнок в своём первом осознанном действии называет себя «я», назвать себя «я» в более глубоком смысле.

Сёрен Кьеркегор. Бумаги и дневники

Главная причина человеческих ошибок кроется в предрассудках, усвоенных в детстве.

Рене Декарт. Рассуждение о методе

Существует древняя еврейская легенда о том, что Яхве создал людей, потому что любил истории. Можно предположить, что мы, человечество, в любом случае стали бы источником множества разных историй, ведь наша психика излагает свои истины в повествовательной форме. Возможно также, что истории Яхве или Аллаха живут в нашей жизни, хотя нам кажется, что мы являемся их авторами. Тем не менее история – это повествование одной личности, и не только в том смысле, в каком о ней говорили Томас Карлейль и Ральф Уолдо Эмерсон, утверждавшие, что под историей понимается жизнеописание конкретного человека, или Наполеон, которому приписывается фраза «История – это ложь, с которой все согласны».

Каждый из нас проживает свою историю, динамичное повествование, единственное постоянство которого заключается в том, что мы каким-то образом появляемся в каждой из сцен. Хотя сюжетная линия может быть нам неизвестна, она существует и, разумеется, определяется генетическими, семейными и культурными предпосылками, существующими на момент рождения человека. Я не имею в виду некие прошлые жизни, в существование которых наверняка верит множество людей; моё мнение в этом вопросе неизменно – принцип, известный как «бритва Оккама», тут по-прежнему применим. Средневековый философ Уильям Оккам утверждал, что если возможно несколько объяснений, следует предпочесть наиболее простое из них, требующее как можно меньше дополнительных усилий для его прояснения. Короче говоря, существует множество других способов для осмысления биологических, социальных или психологических начал, определяющих поведение человека, и они гораздо проще, чем следование сложной структуре, построенной на вере в существование неких прошлых жизней.

Истории, которые мы проживаем, могут испытывать на себе влияние изменчивой судьбы, других людей, а иногда и последствий нашего сознательного выбора. Чем сильнее зашорено сознание, тем большее влияние оказывают на нас перипетии нашего собственного жизненного пути. Как заметил Юнг, то, что мы отрицаем внутри себя, придёт к нам в виде судьбы, это означает следующее: поскольку мы можем осознавать себя лишь частично, то бессознательно чаще всего предпринимаем шаги в направлении выбора, за который осудили бы, будь у нас такая возможность. Вот почему в жизни человека так часто появляются определённые паттерны, даже если он логически вынужден признать, что никто не заставлял его выбирать именно этого человека, этот путь или это поведение.

Хочется снова обратиться к мудрости классического воображения, которое интуитивно уловило этот парадокс. Боги приводят мир в движение, но право выбора остаётся за нами. Совокупность вариантов выбора, которые нам доступны, и их последствий, которые могут отразиться на последующих поколениях, и составляют историю нашей жизни. Как отметил Кьеркегор в отрывке, открывающем эту главу, прежде чем сказать «я» так же легко, как это звучит в речи ребёнка, мы должны совершить путешествие внутрь себя и познакомиться с тем, кого там встретим. Основательно, серьёзно, с толком. Поиск своей истории, исследование правил, по которым она разыгрывается, принятие того факта, что поверх неё может быть написана новая история, героями которой снова окажемся мы, – вот задача психотерапии или любого притязания на познание жизни.

Представьте себе женщину сорока восьми лет, которая пребывает в состоянии депрессии. Она чувствует себя безнадёжной и беспомощной. Двое детей и муж отнимают у неё все силы, из-за чего она чаще всего угрюма и обиженна. И вот ей снится, что она переживает родовые схватки, но большая чёрная масса блокирует её родовой канал и она не может родить. Большая чёрная масса, или massa confusa, – Юнг описывал это состояние в алхимических терминах, – это её депрессия, которая на начальной стадии преобразования должна стать nigredo. Так психика, блокируемая депрессией, стремится к новой жизни. Это её нынешняя история, но подлинная история связана с тем, что находится внутри чёрной массы, мешающей развитию личности.

Парадоксальность депрессии этой женщины заключается в том, что она представляет собой неопровержимое доказательство того, что психика недовольна её жизнью, её выбором. Симптоматика пропорциональна угнетению, от которого страдает женщина. Депрессия свидетельствует о динамическом характере психики, которая желает жизни, и её исцеление наступит только тогда, когда человек будет вынужден остановиться и спросить, почему и откуда появилась эта чёрная масса.

Другие терапевтические школы при работе с такой клиенткой попытались бы избавиться от чёрной массы с помощью лекарств, изменения поведения или когнитивного рефрейминга, и всё это, безусловно, полезные инструменты. Но ни один из них не учитывает, насколько депрессия настойчиво требует от человека изменить его жизнь. Даже если в данный конкретный момент в этом сложно убедиться, massa confusa может скрывать за туманом переживаний мощную волю к жизни.

Истинная история, таким образом, заключается не в том, что женщина чувствует себя застрявшей в домашней роли, а в том, что нечто внутри неё блокирует доступный выбор. Стоит нам узнать о её родителях, которые по поводу и без критиковали и были скупы на выражение эмоций, перед нами сразу появится девочка, которую постоянно обделяли жизненно важным, не разрешали быть такой, какой она является, что вынуждало её постоянно искать одобрения окружающих. Сама способность чего-то желать для себя в ней с самого начала была притуплена, что обнаруживается и во взрослом состоянии: для воли, которая всю жизнь была и остаётся подавлена, подорвана и направлена на служение другим, оказывается невозможным преодолеть рамки, законные или нет, предъявляемые уже её собственной семьёй.

Настоящая история – это то, что происходит в бессознательном, которое не подвластно времени. Там царят интериоризированные переживания детства, давящие тем сильнее, чем дольше остаются неосознанными. Поэтому можно поблагодарить депрессию как дар психики, которая желает, чтобы старые раны наконец были исцелены. Новая жизнь уже находится в родовом канале. Рождение блокируется чёрной массой, слепленной из проблем, которые стоят перед волей в настоящем, а также из разрешения и мужества противостоять тому, что когда-то было властным и всё ещё распространяет своё влияние на различные объекты жизни.

Благодарить депрессию как ангела, внимательного и несущего исцеление «вестника» кажется странным для современной культуры, которая патологизирует подобные проявления и стремится к их скорейшему устранению. Однако история женщины, которая лежит в основе её жизни, может возобновиться только тогда, когда она войдёт в чёрную массу и восстановит способности, которыми природа наделила людей, отправляя в это странное и захватывающее путешествие. Все силы женщины с самого детства были направлены на то, чтобы оставаться маленькой. Но призыв сдвинуться с места и воплотить свою историю в мире требует наконец вырасти, стать взрослее и сильнее, как и положено на пути взросления.

За несколько столетий до появления глубинной психологии Блез Паскаль задумывался о том, насколько зрелы его отношения с окружающими. Его мать умерла, когда ему было три года, и когда он вырос, он часто укорял свою сестру Жильберту за то, что она так ласкова со своими детьми и охотно принимает нежное отношение в ответ. Он писал:

Неправильно, если кто-то привязывается ко мне, даже если он делает это с радостью и по собственной воле. Я ввёл бы в заблуждение тех, в ком вызвал такое желание, ибо я не являюсь ничьей целью и не имею никаких средств для того, чтобы удовлетворить кого-либо в чувствах. Я виновен, если кто-то меня полюбил.[29]

Внешняя история Паскаля – это история о гениальном математике, который основал теорию вероятностей. Об учёном, который внёс вклад в понимание давления воздуха и состояния вакуума, изобрёл вычислительную машину и блестяще защищал свою теологию. Его поиски Бога, его любовь к числам, страсть к открытию тайн мира природы способствовали развитию цивилизации. Его эрос был направлен на открытие, желание – на поиск, а страсть – на неуловимую определённость. Там, где жизнь, казалось, теряла свои очертания, их обретали числа. Там, где судьба проявляла жестокость и капризность, теория вероятностей и рациональное, упорядоченное познание Бога давали в руки инструмент, позволяющий контролировать. Ранняя потеря матери стала его судьбой, а компенсаторная мобилизация и реализация феноменального дара – его историей.

Из этого короткого воспоминания, приведённого выше, вытекает ещё одна история. В ней рассказывается о брошенном ребёнке, который считает себя недостойным. Бессознательное всегда функционирует логично, хотя и зачастую ошибочно. Раннюю потерю, с которой ребёнок столкнулся, он интерпретировал как адресованное ему безапелляционное феноменологическое заявление: этот мир зыбкий, неопределённый, непостоянный, а сам ты неполноценен, поэтому не сможешь завоевать и удержать его любовь. Такое убедительное прочтение своей судьбы, даже если оно неверно, ребёнок экстраполирует на всё, что его окружает, – на другие времена, события, людей. Такой ребёнок считает, что он не годится в качестве объекта привязанности и другие думают так же. Поэтому он выбирает отпугивать от себя окружающих и часто справляется с этим очень успешно.

Но не содержится ли в этом послании жалобный крик и всепоглощающее порицание, направленное на самого себя? «Если кто-нибудь полюбит меня, я буду в этом виноват». Но в чём же заключается эта вина? В том, что он проявил свою привязанность только для того, чтобы утвердиться в своей неполноценности? Возможно ли, что он, как и другие осиротевшие дети, с помощью магического мышления пришёл к выводу, что именно его неполноценность каким-то образом стала причиной смерти матери? Мы знаем, что дети винят себя в разводах, в смерти, в неблагоприятных событиях, которые происходят в семье, и фантазируют, что должны или нести за это наказание, или стараться хорошими поступками искупить вину, добиться успеха. Именно это мы и можем увидеть в биографии Паскаля, который совершил прорыв в науке и вознёсся на небывалую высоту, но в собственных глазах остался недостойным любви. Его заявление звучит как предупреждение другим: «Вы пострадаете, если приблизитесь, потому что я представляю собой сломанный механизм, который невозможно починить». Подобное прочтение своей судьбы исключительным умом, истинное оно или ошибочное, – достаточное свидетельство того, насколько огромное влияние оказывает на человека ранний формирующий опыт. И оно не ослабевает, а продолжает доминировать на протяжении всей жизни. Обладай Паскаль другой судьбой, его история привела бы совсем к другим результатам. Как однажды заметил Фрейд, ребёнок, чувствующий безусловную любовь матери, будет ощущать себя непобедимым.

Можно увидеть, что задача воспитания состоит в необходимости поддерживать ребёнка и смягчать экзистенциальное напряжение, которое возникает при разлуке, которую мы называем рождением. А затем в постепенном отдалении от него на стадиях, на которых он способен с этим справиться, чтобы однажды наконец уйти из его личного пространства и остаться в отдалении, исполняя роль поддерживающего взрослого, Родителя. Поскольку эта задача, требующая тонкости и точности воздействия, ложится на плечи обычных людей, чей собственный опыт привязанности или брошенности, вероятнее всего, также основывается на травме, вряд ли можно ожидать появления в их родительстве какого-то необычного паттерна. Часто паттерны берут начало в судьбе, как это было у Паскаля, когда тот потерял свою мать, и пронизывают бессознательную парадигму отношений между самим человеком и Другим, которая доминирует в нашем процессе развития.

Если человек может найти в себе безусловные рефлексивные стремления объяснять то, что происходит в его жизни, то он сможет довольно быстро объяснять свои обработанные логикой переживания и углубляться настолько, чтобы чувствовать ногами твердь самого раннего, формирующего опыта. Тогда такой человек сможет представить себе возможные альтернативные установки и модели поведения. Наличия симптомов на протяжении всей жизни уже достаточно для того, чтобы понять: психика с самого начала выражала свой протест, закрепляя его в молчаливых корректирующих жестах. Честная оценка своего самочувствия в эти периоды ещё сильнее подтвердит, что адаптивная личность никогда не чувствовала себя правильно. Отказ от адаптивных реакций и защит будет пугать, но в конце концов вознаградит человека поддерживающей психикой. Паскаль мог бы почувствовать себя любимым, если бы его великий ум смог отделить приобретённую историю от естественного желания богов. Но он не смог этого сделать, и это подтверждает, какой ловушкой становится рационализм, заставляющий нас заблуждаться, будто познать себя можно и вне диалога с Другим и миром.

Этого Другого можно было бы найти благодаря отношениям с человеком, чья любовь откроет возможность иной интерпретации себя и мира, чем та, которую до сих пор преподносила судьба. Или же Другой родится во внутреннем диалоге с психикой, который ведётся в снах, – по этому пути сегодня пытается идти и психотерапия. Он мог бы вырваться из ловушки Эго, в которую попадаем мы все. Эго постоянно чувствует себя в опасности, поэтому укрепляет свои стены и ставит на них столько верных слуг, сколько может найти. Но слуги, преданные только Эго, лишь возвышаются над ним, не позволяя выбраться наружу. Подобно тому как Паскаль смог признать в другом своём сочинении, что «у сердца есть причины, о которых Разуму неизвестно»,[30] всё же его собственный разум продолжил служить Эго и его приспешникам, а его история осталась нерассказанной. Можно сказать, что пережитая им в детстве травма вынудила его стать гением, подобно тому как, по словам Одена, безумная Ирландия довела Йейтса до поэзии. Наверняка удивительные способности Паскаля и в другой истории позволили бы миру говорить о нём как о выдающемся человеке, но в ней он, возможно, получил бы большее удовольствие от своей человечности.

Меланхоличный датчанин Кьеркегор позаимствовал жизненный девиз у поэта-философа Гёте: «Наполовину детскими забавами, наполовину Богом переполнено моё сердце».[31] Он считал себя носителем проклятия, которое досталось ему от отца, и, возможно, был прав.

Отец Сёрена, Микаэль, прошёл путь от обедневшего пастуха до представителя среднего класса и преуспевающего торговца. Его юность прошла среди безрадостного пейзажа ютландских пустошей, где он, испытывая одиночество, холод, страх, проклял Бога. Став старше и встретив свою будущую супругу и мать Сёрена, Микаэль соблазнил её и после женитьбы полностью подавил, заставив превратиться в тень от себя прежней. Когда Сёрена спрашивали, почему он верит в Бога, тот всегда отвечал, что знает: Бог его ненавидит.

Финансовый успех Микаэля не уберёг семью от несчастий: один за другим умерли дети, потом мать, и над всем этим витал дух неизвестного психического заболевания. Сёрен, последний из семи детей, считал, что должен искупить проклятие, наложенное на отцовский род, своими страданиями и ранней смертью. Он стал радикальным критиком эпохи, её институтов и всего того, что несло на себе строгий отеческий образ. «Не будь как Сёрен», – говорили матери Копенгагена своим детям. Он сетовал: «Я написал вещи, которые, казалось бы, должны доводить до слёз и камни, но вместо этого они довели моих современников до оскорблений и зависти».[32] Всё это время он чувствовал на себе тяжесть отцовского проклятия:

Меня страшит мысль о человеке, который, будучи маленьким мальчиком, пасшим овец на пастбищах Ютландии, сильно страдая и изнемогая, однажды встал на холме и проклял Бога! И этот человек не смог забыть о том, что сделал, даже в восемьдесят два года.[33]

Елизаветинская трагедия, разыгравшаяся с лёгкой руки Шекспира в Эльсиноре, сравнима с поистине греческой трагедией, нашедшей своё воплощение в Копенгагене.

Кьеркегор чувствовал, что несёт в себе нечто большее, чем проклятие богов. По мнению Юнга, он нёс непрожитую жизнь, бессознательную историю родителей. Используя здесь слово «либеральный» в значении «свободомыслящий», Кьеркегор писал:

Опасность не в том, что отец или воспитатель является либералом или лицемером. Нет, опасность в том, что он благочестив и богобоязнен, но, несмотря на то что его ребёнок искренне и глубоко убеждён в этом, он всё равно замечает глубокое беспокойство в душе отца. Как будто даже то, что он богобоязненный и благочестивый, не принесло мир в его душу. Опасность заключается именно в том, что в этой ситуации ребёнок получает возможность сделать вывод, что любовь Бога не бесконечна.[34]

Чувствуя давление проклятья отца, подвергаясь, с одной стороны, суровому и требовательному imago Dei, а с другой – властному призыву к радикальной религиозности, обречённый на болезнь и раннюю смерть Кьеркегор, подобно Паскалю, считает себя нелюбимым, недостойным, тем, кто долго не проживёт. Он со скандалом разорвал помолвку с Региной Олсен – поступок, который, учитывая нравы того времени, обрушил на него большое общественное порицание. Мы можем только догадываться о мотивах этого поступка, но, предположительно, Кьеркегор не мог выдать свою «патологическую тайну», то есть семейное проклятие. Также он вряд ли желал разделить с возлюбленной своё жалкое, короткое существование и подвергнуть её второму семейному проклятию, которое, как я подозреваю, заключалось в неизвестном психическом заболевании, в котором можно угадать биполярное расстройство.

Раздираемый изнутри, я не надеялся на счастливую земную жизнь… не надеялся на счастливое и безоблачное будущее… Неудивительно, что в отчаянии я ухватился за интеллектуальную сторону человека и сделал это так крепко, как только возможно. Мысль о значительных способностях моего ума стала единственным утешением, идеи – единственной радостью, а человечество всё это время было и оставалось ко мне равнодушным.[35]

Кьеркегор поступил так же, как и все мы: он ухватился за свой талант, использовал его как защиту от жестокости неумолимой судьбы – тяжести родового проклятия и депрессии, которые довлели над семьёй. Он всё лучше адаптировался к жизни и становился всё более взрослым человеком, перед которым открывался мир, полный возможностей. По мнению Юнга, односторонняя адаптация к требованиям окружающей среды порождает невроз, поскольку она ставит в привилегированное положение отдельные части личности в ущерб другим её частям. Если бы мы наложили жгут на одну из наших конечностей, то сначала почувствовали бы боль, а потом все ощущения полностью бы пропали. Но оставленная без нашего внимания конечность со временем начала бы мстить всему организму, и рано или поздно отравила бы его. Такое компенсаторное страдание является нашим обычным состоянием.

Будучи одним из самых психологически проницательных мыслителей времени – а глубинная психология тогда ещё не была открыта, – Кьеркегор понимал, насколько его жизнь, как и все наши жизни, подпитывается защитой от тревоги. В другой своей работе я описал так называемую вре́менную личность, то есть приобретённое, а не естественное самоощущение, которое представляет собой совокупность поведения, отношения к себе и другим, а также рефлексивных реакций, цель которых – справиться с тревогой, испытываемой ребёнком.[36] Такая совокупность повторяется, складывается в систему и фиксируется, становясь вре́менным проводником души, даже если при этом является инструментом постепенного отчуждения от неё.

Кьеркегор задался вопросом, какой была бы его жизнь без этой адаптивной личности.

В глубине души каждого человека живёт тревога, что он окажется одиноким, забытым Богом, не замеченным среди миллионов и миллионов людей, обитающих в этом огромном доме, который называется «мир». Человек сдерживает эту тревогу, видя вокруг себя множество людей, связанных с ним узами родства и дружбы. Но тревога всё равно остаётся. Вряд ли кто-то осмелится подумать, каково будет, если всё это отнять.[37]

А что будет, если люди станут действовать исходя из естественной сути своего существа? Иногда, когда мы ведём себя наиболее спонтанно или полностью находимся в моменте, так и происходит. Слегка ударяя новичка, только постигающего дзен, мастер делает это не в наказание, а чтобы призвать вернуться в данный конкретный момент, который есть всё. Прошлое уже в прошлом, будущее никогда не наступит. Сейчас есть только момент. Об этом напоминал и Т.С. Элиот, говоря, что значимо не само прошлое, а его вездесущее присутствие.[38] Компенсаторная активность психики, выражающаяся в настроениях, снах, симптомах, и является её попыткой настойчиво напомнить нам, как важно её чтить. Когда Юнг, говоря о неврозе, назвал его раненым богом, он хотел сказать, что симптоматика, которую мы так быстро подавляем, является динамическим представлением травмы какой-то глубинной части нашей души.

Именно сила приобретённых привычек к рефлекторному реагированию, глубина бессознательного, тонкая способность и меркантильная заинтересованность Эго обманывать себя затрудняют определение истории, которой живёт человек. Она имеет реактивный характер? Естественный? Как утверждает Джеймс Хиллман, у души есть свой код, который, хоть иногда и преобладает над всеми препятствиями, гораздо чаще подчиняется формирующим силам истории.[39] Хиллман говорит, что Генри Киссинджер был рождён, чтобы стать государственным секретарём США, это естественный ход истории, начавшейся в тот момент, когда его юное сердце замерло от страха при виде марширующих сверстников, поголовно вступивших в гитлерюгенд и сменивших одни короткие штанишки на другие. Но не этот ли ранний ужас побудил его стремиться к равноправию? Разве власть одних над другими вызывает только лишь влечение, как афродизиак высшей пробы? Возможно, юный Генри и был рождён, чтобы стать политиком, но с такой же вероятностью он мог стать пивоваром, или актёром, или коммивояжёром, очень хорошим, даже самым лучшим, но мы этого никогда не узнаем. Как заметил Торо:

Мы не знаем, где находимся. Помимо этого, почти половину времени своего дня спим. И тем не менее считаем себя мудрыми и поддерживаем хотя бы видимый порядок в своей жизни. [И всё равно] я думаю о великом Благодетеле и Разуме, который возвышается надо мной, человеческим насекомым.[40]

«Видимый порядок», о котором говорит Торо, – это, конечно же, приобретённая личность, опирающаяся на природные инстинкты и таланты. Можем ли мы когда-нибудь представить себе нашу историю не как рефлекторную реакцию на угрозу, а как то, что видит великий Благодетель и Разум?

Переосмысленная история – это то, что мы видим, когда обращаемся к своим снам, занимаемся активным воображением и иным образом уделяем терапевтическое внимание душе, в результате чего диалог с собственным большим неизвестным расширяет знакомый нам мир. Рильке однажды сказал, что мы никогда не сможем увидеть Бога, бесконечную тайну, выходящую далеко за пределы наших ограниченных возможностей, но мы можем повернуться и увидеть мир таким, каким его видит Бог.[41] Именно это имеет в виду аналитическая психология, когда просит Эго согласиться на честный обмен, который Юнг называл Auseinandersetzung, то есть диалогом с собственной Самостью, архетипом естественной целеустремлённости организма.

Из этого диалога вытекает более масштабная история, чем та, которая когда-либо может быть достигнута в узких рамках мира Эго. Вот почему рационализм и современные психологии, ориентированные на эго, неэффективны. Такие подходы лишь укрепляют историю, в которой мы заперты, – безопасный бункер приобретённых установок и утилитарных оправданий. Такие истории – это не те истории, для которых мы были предназначены.

5. Необходимые вымыслы

Часть меня, которая когда-либо будет мне известна, никогда не превысит размеров небольшой поляны посреди дремучего леса… Странные боги выходят из чащи… а потом исчезают и снова возвращаются. Я должен набраться смелости, чтобы позволить им это делать – приходить и уходить.

Д. Г. Лоуренс. Сыновья и любовники

Я чувствую себя чужеземцем

В мире, построенном не мной.

Это так пугает.

A. Э. Хаусман. Шропширский парень

Истинным называется всё, во что мы верим.

Уильям Джеймс. Плюралистическая вселенная

Ещё два столетия назад укрепилось мнение, что мы все живём в окружении мифов. «Миф» используется в этой книге в значении аффективно заряженных образов, или има́го, которые служат для активации психики и направления либидо на службу той или иной ценности.

Человек никогда не покидает пространство мифа, поскольку на протяжении всего жизненного пути служит то одному, то другому заряженному образу. Такие образы могут возникать из веяний духа времени, культурных нравов, из нашей родительской семьи, а могут брать начало и в нашей внутрипсихической жизни. По сути, то, что мы называем комплексом, частично содержит в себе мифологию, поскольку обладает определённым мировоззрением, аффективным зарядом, искажает линзу, через которую мы смотрим на мир, соответствует времени и месту, в которых образовался, и имеет сопутствующий сценарий, который мы бессознательно разыгрываем. Когда человек испытывает сильную реакцию по отношению к другому человеку – неважно, позитивную или негативную, – он попадает под власть сильно заряженного образа: возможно, это образ родителя, а может, хищника или объекта желания. Таким образом, мы никогда не покидаем пределов того или иного мифа. Вопрос лишь в том, поддерживают ли заряженные образы, которым служит наша психика, телеологию нашей собственной души или же они враждебны ей?

Когда на человека влияет образ, созвучный желаниям души, он испытывает чувство гармонии, поток его собственной энергии совпадает с движением окружающего мира. В обратной ситуации его терзают сознательные или бессознательные страдания.

В отличие от физической боли, которую человек способен хорошо осознавать, боль по причине вынужденной неаутентичности чаще остаётся неосознанной, но всё ещё может порождать глубокие мучения, которые приводят к тому, что человек погружается в депрессию, испытывает психосоматические болезненные ощущения, которые пытается притупить различными препаратами, может проявлять и по отношению к другим людям или объектам насилие – лишь бы заглушить собственную боль. Согласно одному исследованию, такие страдания переживаются как…

…угроза повреждения целостности Самости, что подразумевает несоответствие между тем, чего человек ожидает от себя, и тем, что он делает или чем является. Серьёзное нарушение психосоциальной траектории жизни человека может вызвать такое несоответствие и тем самым побудить к изменениям в самоощущении.[42]

Большинство из нас живут с этими страданиями с самого раннего детства и настолько привыкли к их постоянным вибрациям, которые не слышны за шумом повседневной жизни, что, стихни мир на минуту, и они растерялись бы, не зная, что делать с открывшимся знанием. Об этом говорил Кьеркегор, когда задавался вопросом, что бы с нами было, если бы мы не испытывали постоянную тревогу.

Антропологи, придерживающиеся идей структурализма, заметили, что гораздо важнее выяснить, как мифы существуют в жизни людей, чем пытаться определить, как их проживают люди. Такие конструкции, вымыслы придают ценность нашей жизни и определяют её, и тем сильнее, чем более они бессознательны. Когда во втором десятилетии прошлого века Юнг переживал кризис среднего возраста, он спросил себя, каким мифом живёт, и обнаружил, что не знает ответа. Этот вопрос послужил отправной точкой для исследования, которым он занимался до конца своей жизни.

Нам всем полезно задаться подобным вопросом. Какие мифы мы проживаем? Проживаем ли мы непрожитые жизни наших родителей, компенсируя их страхи? Зависим ли от стадных инстинктов, которые могут оскорблять душу, но позволять нам чувствовать себя частью толпы? Подвержены ли мы влиянию осколков мифов и будут ли они управлять всей нашей жизнью, незаметно действуя из бессознательного и ведя нас на автопилоте? Нам тоже полезно оттолкнуться от этих вопросов и, как Юнг, работать над их решением как над главным проектом нашей жизни.

То, что я назвал перевалом в середине пути, возникает в результате столкновения вре́менной личности – совокупности моделей поведения, отношения к себе и другим и рефлексивных реакций, которые ребёнок вынужден был собирать и накапливать, чтобы управлять своими отношениями со всемогущим окружением, – с бунтующей естественной, инстинктивной Самостью. Этот бунт, как взрыв, может сотрясать сферу интимных отношений, давая выход всему, что успело накопиться, а иногда становиться громким ответом на внешний кризис или потерю. На перевале происходит переход, который переживается как несостоятельность прежнего способа видения себя или своего функционирования в мире. Человек может отчаянно пытаться применить прежние приёмы, но они всё равно окажутся неэффективными – их время прошло. Старое уже вычерпано до дна, а значит, нужно дать возможность появиться новому, что наполнит человека, как если бы он умер и должен был возродиться. Несмотря на результат, который нас ждёт, мы редко с радостью переживаем процесс вытеснения прежних ценностей. На самом деле человек может очень долго блуждать в одиночестве и страхе в великом «Между», прежде чем возникнет новый психический образ, который направит либидо в нужное русло развития.

К примеру, основная задача психотерапии и анализа сновидений – определить, какие образы будут возникать в динамической, спонтанной психике. Чем точнее человек может согласовать мир сознательного выбора с указаниями бессознательного, тем более гармонично и наполненно он будет себя чувствовать, не завися при этом от того, поддерживает ли его индивидуальный выбор коллективное окружение. Зависимый ребёнок никогда не сможет испытать радость внутреннего выбора. Конечно, он будет пытаться его делать, но довлеющая сила окружения станет для него главным уроком социализации: это она определяет, что несёт благо, а что вред, а значит, только она решает, что необходимо выбирать. Только находчивый и смелый взрослый может рискнуть пойти против толпы, впасть в немилость окружения, но выбрать другой курс, потому что, как говорил Торо, он услышал сквозь барабанный бой, под который идёт толпа, звучание какого-то другого барабана. В конце концов, такой выбор сводится к тому, согласится человек или нет с тем, к чему его призывает Самость. Этот призыв – наше призвание, призвание стать самим собой, неотъемлемая часть индивидуации.

Естественная зрелость Эго и укрепление сознания могут помочь и в другом. В течение жизни человек то и дело обнаруживает себя среди множества возможностей, которые отличаются от тех, что диктуют его семья и среда, в которую его поместила судьба. Человек путешествует, учится, перенимает чужой опыт, усваивая другие культуры, другие мировоззрения. Гуманитарные науки очень полезны для расширения способности видеть окружающие возможности, а получение знаний в этой области расширяет спектр доступных человеку образов, ограничение которых представляется главным препятствием на пути к жизни, в самой основе которой лежит принцип бесконечного многообразия выбора. Чтобы жить осознанной жизнью, не нужны специальные навыки – их мы приобретаем уже во взрослом возрасте, после обучения в университете, и они скорее облегчают наш профессиональный путь. Но если не ставить своей целью познать свою жизнь и своё место в ней, то стоит задуматься хотя бы о том, чтобы расширить диапазон воображаемых возможностей – они являются необходимой составляющей истинного выбора.

Когда Торо отправлялся в лес, он делал это не ради уединения. Он усердно изучал каждое дерево, каждый лист, каждый пруд, зная, что всё это не только принадлежит к своему роду и виду, но и говорит на своём языке. Он научился дружить и вести диалог с этими «говорливыми» соседями. А также описывать их чрезвычайно разнообразный и сложный мир, проникая пытливым взором в его тайны за прогулкой или сидя на заднем крыльце дома. Можем ли мы, современные люди, переключающиеся с одного инфоповода на другой, хотя бы представить себе такой досуг, такую созерцательность, такую вдумчивость?

Торо тоже был окружён множеством отвлекающих факторов, но он удалился от жизни в Массачусетс, чтобы погрузиться в намёки собственного внутреннего мира. По мере того как какофония внешних звуков приглушалась, диапазон звучания оркестра его психики становился всё более ощутимым. Недаром в старой пословице говорится, что лучшим лекарством от одиночества является уединение. «Один» не приравнивается к «одинок», потому что означает радость внутреннего диалога с очень приятным собеседником – самим собой. В быстро меняющемся мире, полном шума и движения, мы не слышим его голос, и это главная проблема нашего времени. Если для Вордсворта в 1802 году мир был чрезмерен и тяжёл, а Торо в 1840-х потребовалось ради уединения покинуть деревню Конкорд, то что тогда говорить о нас, современных людях?

Однако перед сознанием стоит ещё более масштабная задача – определить, кем мы хотим стать, когда вырастем.

Этот вопрос мы часто задаём детям и совершенно забываем задать его себе, когда достигаем середины жизни и оказываемся в ситуации, в которой понимаем, что какие-то решения себя уже изжили, а какие-то нам просто не подходят, потому что не работают. Дезориентированные, мы, тем не менее, одарены опытом предчувствий, надежд, желаний (несомненно, с оттенком реальности взрослой жизни, а не героических фантазий юности) и стремлений, которые долгое время оставались на задворках сознания. А ещё мы одарены знанием о том, что у нас действительно получается.

Если мы считаем, что проживаем нашу жизнь, а не чью-то ещё; если это единственное, что нам дано; если выбор возможен и имеет значение, то когда же мы планируем повзрослеть, чтобы наконец взять на себя ответственность за свою жизнь? Какой человек не захочет поверить в то, что может жить в полную силу?

Персонаж греческого мифа Титон обладал бессмертием, но оно не доставляло ему радости: жизнь казалась пустой, ведь любой выбор стал бессмысленным. По желанию он мог совершать выбор и отменять его – столетие здесь, столетие там, какая разница. Обращаясь к богам с просьбой, он молит их дать ему смертность, право влиять на жизнь своим выбором – чтобы она тем самым обрела значение. И они его благословляют, как благословляют нас всех, и наш выбор становится мерилом ценности жизни, которую мы проживаем. Именно об этом печальные строки, которыми Джон Ми́льтон завершает свою поэму «Потерянный рай»:

Лежал пред ними целый мир, Где выбрать следовало место для гнезда, Для рода и для жизни полной. Не зная, где остановиться, Они с трудом шагали. Как путники – след в след, рука в руке. Их путь лежал сквозь одиночество По склонам рая.[43]

На пути из Эде́ма – мира детских снов – в мир греха, где необходимо делать выбор и принимать его неизбежные последствия, мы обретаем смысл жизни. В райском саду нет человечности, только инстинктивные побуждения. Достигнуть взрослой жизни, наполненной смыслом, возможно лишь после «падения» в сознание, но только потому, что понимание человеком, что он смертен, делает выбор значимым.

Так что же выбрать человеку, который решил повзрослеть? Как сказал Шелли, восхваляя необходимость творческого обновления, привычка – великий убийца.[44] Страх и апатия подобны двум злобным близнецам, обладающим волшебной силой: каждое утро они караулят у изножья кровати, чтобы отнять у нас решимость и желание. Они – наши враги, как враждебно нам и разрешение быть самими собой, которое давалось или не давалось нам в детстве так часто, что многие покорно ожидают разрешения на это основополагающее право даже во взрослой жизни. Однако, как утверждал Шопенгауэр, воля – это жизненная сила, ищущая своего выражения. Она нечто большее, чем осознанное намерение, хотя сознание может мешать или помогать. Воля выражается через тело, через желания, сны и мимолётные виде́ния, сопровождающие нас на протяжении всей жизни, – виде́ния полнокровной, наполненной жизни.

Чаще всего тревога, вызванная побуждением к полноценной жизни, оказывается сильнее, чем мы можем вынести. Полнокровная жизнь – это стремление души, а не родителей, культуры или даже нашей сознательной воли. Стремление души не получится отвергнуть, хотя его возможно подавить. Это проявится в депрессии, вялости, тоске и фантазиях. Глубинный замысел природы состоит в том, чтобы трансформировать либидо в высшие формы энергии. Как предполагал Юнг, традиционная задача религиозных и мифических образов заключалась в том, чтобы направлять энергию на эволюционное развитие.[45] С разрушением таких нумино́зных образов их энергия отступила в бессознательное и превратилась в патологию.

Интересно, что Торо тоже открыл для себя этот принцип выбора. Более того, он утверждал, что человек может помогать самому себе проживать необходимые вымыслы:

Мой опыт научил меня: если человек уверенно движется в направлении своей мечты и стремится жить той жизнью, о которой грезит, его ждёт успех, о котором он не мыслил даже представить.[46]

Жить жизнью, о которой вы грезите, значит жить так, как ваше воображение только способно мечтать. Ведь образ – это носитель психической энергии. Нет образа – нет и вместилища энергии. Такие образы могут быть получены от других людей, которых вы признаете героическими. Их можно найти в процессе свободного познания, в мифологических системах вашей общины, а также они могут спонтанно возникать в бессознательном. Торо упоминает о «грёзах», но не как о сновидениях, а как о визуальных образах, которые представляет психика и на которые сознание должно откликаться. Именно стремление человека прожить жизнь, которую он себе представил, и составляет суть, цель второй половины его жизненного пути. В свете этого отнюдь не иронией будет назвать бо́льшую часть его первой половины огромной неизбежной ошибкой. Не ошибкой сознательного намерения, а набором намерений, которые управляются бессознательными мифологемами вре́менной личности. По мере того как человек служит этим мифологемам, он вынужден всё дальше и дальше отходить от естественной, инстинктивной телеологии, формирование которой является целью нашей жизни. Только когда человек набьёт достаточно шишек, тычась в стену, у него появятся значительные сомнения по поводу приобретённой Самости. Задача второй половины жизни или того момента, когда такой радикальный призыв наконец станет осознанным, – вернуть себя в направление замысла богов и служить отныне исключительно образу души.

Афористичный парадокс Ницше, в котором человек сравнивается одновременно и с бездной, и с канатом, который над ней натянут, намекает на эту задачу.

Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком над бездной. Опасен переход, опасен путь, опасен взгляд через плечо, опасно дрогнуть в страхе и остановиться.

В человеке важно ценить то, что он – мост, а не цель: в человеке важно любить то, что он есть движение и смерть.[47]

Пугающая, угрожающая бездна также является нашей радикальной открытостью новым возможностям. Чтобы перейти через неё, мы должны смастерить канат в мастерской психики, выбраться, как это делает шелкопряд, из собственного кокона и пройти на другую строну по сплетённой из нашего воображения нити, которая тоже есть возможность. Таким образом, Эго гибнет, чтобы возродиться.

Торо продолжает напутствовать:

[Человек] оставит некоторые вещи позади, перешагнёт через невидимую границу; внутри и вокруг него установятся новые, универсальные и более свободные законы или старые будут обращены в его пользу… и он будет жить в свободе, какой должно владеть существо более высокого уровня. <…> Если вы построили воздушные за́мки, ваши труды не пропадут; именно там они и должны находиться. Настало время заложить под них фундамент.[48]

Хотя верно, что Торо пишет о воле и совершенствовании из свойственного XIX веку оптимизма, его советы по-прежнему актуальны. Мы периодически должны отказываться от того, что устарело, и переходить к решению более высоких и масштабных задач, держа в уме значительные цели. Проблема не в воздушных за́мках, ведь большинство людей оставили эти «сотканные из эфира дворцы» позади, не дожидаясь когда они перемешаются с обломками повседневности и разочарований. Задача состоит в том, чтобы шаг за шагом сооружать фрагменты, из которых потом можно будет построить фундамент, который удержит представленный образ. Именно на этом этапе становится незаменимой воля. Она является сфокусированным намерением, которое, если приложить достаточно усилий, со временем сотрёт практически все препятствия. Надо понимать, что речь идёт не о за́мке в прямом смысле этого слова, а о возможностях, из которых он складывается, о символических ценностях, которые должны быть достигнуты при его строительстве. Например, не обязательно быть профессиональным музыкантом, чтобы понимать музыку, наслаждаться ею и быть ей созвучным и скрашивать ею длительное путешествие.

В образе за́мка воплощён призыв души, а сознанию поручено воплотить это ви́дение в реальном мире, в котором мы живём и творим свою жизнь. В качестве ещё одного напутствия, в котором отражена народная мудрость Новой Англии, Торо добавляет: «Пусть каждый занимается своим делом и старается быть тем, кем он был рождён».[49] Лучше не скажешь, я не знаю другого такого верного способа выразить понятие индивидуации. Слова Торо – верный рецепт по улучшению общества: нужно заботиться о своих собственных делах, а не добавлять их к общему горю. Как говорила суфийская пророчица Ра́биа аль-Адави́я: «Моя любовь к Богу не оставляет мне времени на ненависть к дьяволу».[50]

Полезно вспомнить, что, употребляя слово «вымысел», как и слово «миф», мы не имеем в виду «неправду». Скорее вымысел восходит к латинскому facere, «делать». Таким образом, он обозначает вещь, конструкцию, образ, несущий в себе энергию. Мы называем всё это вымыслом для того, чтобы отделять от метафизических сущностей, поскольку, когда Юнг использовал такие термины, как А́нимус, Тень, Самость, он не описывал их так, словно бы они существовали в реальности, как индивиды. Это метафоры процесса; это глаголы. Самость – это самоосуществление.

Вымысел – это конструкт, который организует энергию. У нас нет иного выбора, кроме как действовать соответственно вымыслу, поскольку мы всегда служим сознательным или бессознательным конструктам. Часто они являются выражением культурных ценностей, но также за тем или иным конструктом понимаются комплексы – энергетические системы, содержащие аффекты, мифологемы, взгляды, тесно связанные с прошлым, и Weltanschauung, то есть определённое мировоззрение. Как говорится в старой песне Боба Дилана, «ты всегда должен кому-то служить».

Но как сложилась система предположений, принадлежащая конкретному человеку? Его ли она или на ней есть следы влияния других людей, а может, и интроектов судьбоносного, случайного опыта? Следовать конструкту, являющемуся продуктом жизненных размышлений, внутреннего согласия в чувственной сфере, придавать жизни смысл и цель, – значит вернуть себе немалую долю личной свободы, достоинства и автономии. Так как мы не можем в полной мере осознать, что такое бессознательное, соответственно, не можем и быть уверенными, не имеет ли то, в соответствии с чем мы действуем, скрытых пружин, развёртывающих готовые рационализации для объяснения и оправдания всего на свете. Вот почему юнгианские аналитики обращают внимание на инстинкты, несущие информацию о теле, на то, насколько открыто движется энергия в человеке: задавлена ли она или открыта, на что она расходуется и поддерживает ли сны и другие источники посланий, которые лежат за пределами легкомысленной склонности Эго к предательству и самообману. Кроме того, как следует из Библии, когда мы периодически исследуем плоды своей работы, то лучше понимаем, в чём же она заключается.

Конструкт, которому мы служим, прожитый вымысел – вот что определяет, насколько мы сильны в возможности делать выбор, а не следовать заимствованным паттернам. При всём пессимизме, звучавшем в первой главе, сила экзистенциального бунта огромна. Как однажды заметил Жан-Поль Сартр, французы никогда не обладали потенциальной свободой такой силы, как во время нацистской оккупации.[51] Ежедневно у них был выбор: сотрудничать, причислять себя к пленникам или оставаться свободными в действиях и духе. Они могли тайком сыпать песок в бензобаки, намеренно замедлять важное для оккупантов производство и, что самое главное, разжигать внутренний огонь свободы, оставаясь при этом под самым носом у захватчика. Парадоксально, но там, где мы испытываем сильный страх, там, где вокруг нас выстраиваются баррикады запретов, часто можно отыскать основу, от которой можно оттолкнуться и приблизиться к величайшему смыслу. Когда мы используем эту стратегию движения против страха бессознательно, то попадаем в ловушку гиперкомпенсации. Когда же она реализуется сознательно, жизнь обретает масштабность, становится более наполненной. Так тонкая нить возможности протягивается через ницшеанскую бездну, которая одновременно и пугает, и приглашает к исследованию.