Крылатый воин (СИ)

Он даже не подозревает, насколько прав.

— Других для вас не нашлось! — в тон ему ответил я.

— Да ладно тебе, не сердись! — по-доброму молвил он. — Летать вместе будем. Я штурман лейтенант Матюхин Сеня, а Ваня Сагань, — показал он на младшего сержанта, — стрелок-радист.

Я назвал свое имя и фамилию стрелку-радисту, потому что штурман прочел их в документах.

— Задолбались уже через день в наряды ходить, потому что не летаем! — пожаловался лейтенант Матюхин. — Нашего пилота младшего лейтенанта Жиганова машина сбила неделю назад. Ночью пьяный выскочил на дорогу, чтобы подвезла, шофер затормозить не успел. Сейчас в госпитале в Москве. Мы ездили к нему позапозавчера. Был в реанимации, не пустили к нему, но врач сказал, что должен выкарабкаться.

— Часто летаете на бомбежку? — поинтересовался я.

— Только на учебное бомбометание и патрулирование. Наш район от окраины Москвы до Владимира. У нас налета у всех мало. Летом выпустились и ждали самолеты в станице Кривянской возле Новочеркасска, где формировался полк. Сначала были Сороковым, а в конце сентября переименовали в Пятьсот одиннадцатый и второго октября сюда перевели, включили в Десятую сводную авиадивизию. Здесь мы и получили две эскадрильи — восемнадцать «Пе-3», а позже три «Пе-2» для звена управления. Командиры поменяли «двушки» на «трешки», и в итоге наш экипаж оказался на «Пе-2». Теперь ждем, когда погода наладится, — поведал он.

— Я приехал, значит, скоро полетим воевать! — сказал ему шутливо.

— Хорошо бы! — согласился штурман и приказал стрелку-радисту: — Проводи его в казарму младших командиров, помоги обустроиться.

Это было старинное двухэтажное каменное здание. На первом этаже находились служебные помещения, включая склад и комнату завхоза при нем. Добродушный усатый старшина Презенчук в возрасте за сорок, был совершенно не похож на кадрового военного. Ему бы в детском садике работать. Завхоз уже собирался ложиться. Что-то бурча под нос, наверное, самые лучшие пожелания в мой адрес, он выдал мне матрац и постельные принадлежности и попросил моего стрелка-радиста на обратном пути зайти в столовую и предупредить, что с завтрашнего дня будет на одного едока больше, а то я останусь без завтрака. Рапортичку передадут утром.

Мы поднялись на второй этаж. Там были семь больших комнат на шесть коек каждая: четыре слева от лестницы и три и плюс санузел справа. Две смежные обогревала одна грубка, топка которой выходила в коридор. Рядом были поленницы березовых дров, сложенные аккуратно.

Свободная койка была в дальней слева комнате у внешней стены и в придачу у окна, выходившего на север. Просветы в деревянной раме заклеены лентами, нарезанными из газет, но все равно сквозило. Зато не так сильно чувствуешь вонь от чужих сапог и портянок. Кровать была металлическая с панцирной сеткой. Перед ней в проходе тумбочка, в которую сагайдак не влезал, поэтому прислонил его сбоку. Там же поставил сапоги, переобувшись в тапочки. Пятеро моих соседей тоже готовились ко сну, поэтому я только представился и пошел в противоположный конец коридора.

Четыре жестяных умывальника с холодной водой и небольшое зеркало над каждым были приделаны к левой стене, а у правой, на две ступеньки выше, столько же отсеков без дверец с дырками в полу и чугунными сливными бачками на высоте метра два, с которых свисали на толстых цепочках узкие белые фаянсовые рукоятки. Когда я стирал по-быстрому портянки, а потом чистил зубы и умывался, в отсеке напротив отбомбился парень в нижнем белье и сапогах. Волей-неволей я наблюдал процесс в зеркале, утешаясь мыслью, что это все-таки лучше, чем удобства во дворе, особенно зимой, как было во многие мои предыдущие эпохи.

11

После завтрака я пошел представляться командиру полка майору Бабанову. Штаб располагался на втором этаже здания клуба Полигона, как назывался аэродром. Раньше здесь проводили испытания бомб и другого авиационного оружия. В приемной перед кабинетом с табличкой «Директор клуба» секретарша в звании ефрейтор, сидя за небольшим овальным столом, застеленным желто-красной ситцевой скатертью, что-то быстро отстукивала на пишущей машинке. Лет девятнадцать, довольно миловидная и ухоженная. Наверное, дочь старшего офицера. Не отрываясь от работы, она кивнула в ответ на мое приветствие и показала головой на три деревянных сочлененных стула с откидывающимися сиденьями у стены, видимо, перенесенных сюда из зрительного зала.

— Новый пилот из Качинской школы? — спросила она, допечатав страницу.

— Так точно! — ответил я. — Сержант Изюмов.

Она зашла к начальнику, доложила обо мне, получила разрешение впустить.

Почти все пространство в кабинете занимал Т-образный стол с длинной ножкой, накрытый темно-зеленой бархатной скатертью. Как догадываюсь, рассчитан на всю театральную труппу. Сейчас за ним сидели четыре офицера: во главе двадцатидевятилетний майор Бабанов — по-мужски красивый, похожий на какого-то киноактера из будущего, не смог вспомнить фамилию; справа у «ножки» — еще один майор лет двадцати семи с тяжелым взглядом, медленно поворачивавший голову, словно потянул мышцы шеи; напротив него — батальонный комиссар (майор) лет тридцати пяти с косым старым шрамом на лбу, делавшим его хитроватое лицо мужественнее; а рядом — капитан лет двадцати пяти с длинным носом и руками, которые то клал на столешницу, то убирал под нее, словно и там и там мешали.

Я доложил о прибытии, передал через капитана документы.

Командир полка, даже не глянув в них, представился и назвал остальных: начальника штаба майора Халюка, батальонного комиссара Дроздова и командира Второй эскадрильи, в которой я буду служить, капитана Шикторова.

— На «Пе-2» летал? — спросил майор Бабанов.

— Никак нет! — четко ответил я.

— Прокатись с ним сегодня, — приказал он капитану Шикторову, который явно не обрадовался поручению.

— Да я и сам справлюсь, — самоуверенно заверил я.

— Даже так⁈ — иронично произнес командир полка. — Ну, что ж, слетай сам, студент. Ты ведь студент?

Выпускников военных училищ, в том числе летных, считают имеющими высшее образование, но на самом деле у некоторых нормальной десятилетки нет за плечами, а всего лишь какое-нибудь ФЗУ, поэтому не жалуют тех, кто учился в гражданском вузе, где уровень преподавания постепенно приближается к дореволюционному.

— Бывший. В академическом отпуске до конца войны, — ответил я.

— Правильное решение, — похвалил он. — Хорошо, лети сам. Самолет будет готов к одиннадцати ноль-ноль.

За завтраком в большой столовой, где меня посадили за четырехместным столиком, соседи, три сержанта-пилота, посоветовали не спешить. У «Пе-2» двигатели плохо запускаются в холодную погоду, поэтому на ночь сливают воду из системы охлаждения и масло из двигателя, а утром и то, и другое подогревают и заливают по-новой. На это уходит часа два.

У моей «Пешки» бортовой номер тринадцать, нанесенный синим цветом возле кабины радиста. Для меня число счастливое. Перед кабиной пилота на фюзеляже нарисован черной краской осетр с загнутым хвостом — эмблема моего предшественника, менять не стал. Самолет новый, навороченный, электрифицированный по последнему слову техники. Все, что на других, на которых я летал, делалось вручную — уборка и выпуск шасси, тормозные щитки, триммера, закрылки, на «Пе-2» выполняло электричество. Для этого имелись два генератора, аккумуляторная батарея, и на стоянки подключался к аэродромной сети, благодаря разъему в хвостовой части. Корпус цельнометаллической с бронеплитами в важных местах, включая защиту пилота. Штурману и стрелку-радисту повезло меньше. Два двенадцатицилиндровых двигателя мощностью тысяча сто лошадиных сил разгоняли его до пятисот тридцати (теоретически) километров, позволяли подняться на восемь тысяч восемьсот метров и пролететь тысячу двести километров (тоже теоретически) с запасом бомб на внешних и внутренних подвесках общим весом от шестисот килограмм до тонны. Кроме сложности в управлении, недостатками были негерметично закрытые кабины, из-за чего на большой высоте приходилось надевать кислородные маски, и слабое вооружение — впереди неподвижные левый ШКАС калибром семь шестьдесят два миллиметра и правый УБ (Универсальный Березина) — двенадцать и семь, у штурмана ШКАС для защиты сверху сзади и у стрелка нижний УБ. У предыдущих версий все пулеметы были семь шестьдесят два.

Кроме командира Второй эскадрильи, пришли посмотреть, как я буду летать, мои штурман и стрелок-радист (им не разрешили на всякий случай) и все, кому нечего делать, а полетов сегодня нет из-за низкой — около тысячи метров — облачности. На Полигоне базируются еще Пятьсот третий штурмовой полк и Сто шестьдесят восьмой истребительный полк, самолеты «лагг-3» которого будут сопровождать нас во время вылетов на бомбардировку. Подозреваю, что майор Бабанов тоже будет наблюдать из окна кабинета. Оттуда видна большая часть аэродрома и небо над ним. Приятно посмотреть, как ошибаются другие.

— Что это такое? — спросил капитан Шикторов, увидев сагайдак в моей руке.

— Лук-талисман, — ответил я.

Для летчика иметь оберег в порядке вещей. У нормальных в роли талисмана какая-нибудь маленькая вещица. Я студент, с меня спроса никакого. К тому же, побрился утром, а бреют покойников перед тем, как закопать. В общем, тот еще выродок, как, догадываюсь, подумал не только командир Второй эскадрильи.

Механик-сержант Гвоздев докладывает, что самолет к полету готов. Кроме него к самолету «приписаны» два моториста, оружейник и «приборист». Я с умным видом обхожу самолет, пиная правое колесо, накачанное отменно.

В закрытой кабине просторнее, чем в «УТ-2». Я запускаю сжатым воздухом по очереди оба двигателя и, пока они греются, регулирую сиденье под себя по вертикали и горизонтали, потому что стал объемнее. На мне шлемофон, новые зимние меховые куртка и штаны, кожаные перчатки, унты, а за спиной парашют. Я умудрился ни разу не прыгнуть с ним. В авиаклубах каждый обязан совершить два прыжка, без этого пилотом не станешь. В Качинской авиашколе посчитали, что все прошли положенную процедуру, и не сочли нужным тратить топливо на такую ерунду, только повторили укладку парашюта. Каждый обязан сам сделать это, чтобы в последние секунды жизни никого не обвинял. Я сослался на контузию, и мне напомнили, научив. Перед вылетом я уложил по-новой полученный на складе.

За спинкой сиденья бронеплита с подголовником, закрывающая обзор задней полусферы. Там за меня будут наблюдать две другие пары глаз. Обзор вперед и по бокам превосходный. Приборов на панелях больше, чем на самолетах, на которых летал раньше, но расположены, как по мне, удобнее. Механик показал и объяснил мне, что к чему, еще перед началом подготовки самолета. Добавился авиагоризонт АГП-1, гирополукомпас (прибор для определения углов рыскания и поворота вокруг вертикальной оси), коллиматорный прицел ПБП-1 с подсветкой, установленный сверху на фюзеляже перед плексигласовым стеклом, на которое нанесена красная курсовая черта, позволяющий пилоту целиться при пикировании для бомбометания и стрельбе из курсовых пулеметов, и ПБЛ-1 для сброса бомб в горизонтальном полете. У штурмана дневной оптический прицел ОПБ-1М и ночной коллиматорный НКБП-3. СПУФ-3 обеспечивает хорошую внутренняя связь и довольно паршивую с вышкой и самолетами рядом. Четыре режима: СЛ (слушаю), ГВ (говорю), РС (радиостанция) и РК (радиополукомпас). У стрелка-радиста дополнительно длинноволновая станция РСБ-бис. Поскольку его в этом полете не будет, связи тоже, ларингофон я снял. Он шею натирает даже через шарфик.

Я застегиваю поясной и плечевые ремни единым замком на груди, жестом показываю механику, что к взлету готов. Мотористы убирают «башмаки» из-под колес. На вышке горит зеленый огонь — взлет разрешен. Поехали.

Первый полет — как объездка жеребца. Он чувствует, что сейчас будет что-то неприятное, норовит съехать вправо с бетонной взлетной полосы, припорошенной снегом. Я не даю это сделать, подгоняю. Легко отрываемся от земли. Убираю шасси, набираю высоту, пронзаю слой густых облаков высотой метров четыреста. Выше светит солнце, но становится холоднее, потому что сквозит из всех щелей. Делаю разворот с креном шестьдесят градусов, как рекомендуют для этих самолетов, потом в обратную сторону под восемьдесят, и норовистый «Пе-2» начинает заваливаться «на лопатки». Даю ему сделать полный оборот, после чего закручивая в обратную сторону, удержав. Отрабатываю свою «воздушную кату». Машина очень маневренная, послушная, чуткая, резкая, как бы «прыгает» влево-вправо, даже лучше, чем «И-16». Здесь, выше облаков, меня никто не видит, иначе бы получил по самое не балуй. Фигуры высшего пилотажа вне боя запрещены.

После чего пикирую под углом семьдесят градусов, разгоняясь до семисот двадцати километров в час. От перегрузки начинают закрываться глаза. Выскакиваю из облаков правее аэродрома, сравнительно легко выхожу из пике на высоте метров шестьсот, делаю круг влево под углом восемьдесят градусов (кто в теме — оценит), выпускаю шасси и захожу на посадку раза в два быстрее, чем на «УТ-2». Самолет мягко касается земли. Я отпускаю штурвал — и норовистая «Пешка» сразу подскакивает, намериваясь взлететь. «Придавливаю» ее к полосе и начинаю тормозить сперва потихоньку, хотя качусь слишком быстро, могу выскочить за пределы поля, потом, по мере падения скорости, плавно усиливаю и в итоге нормально подъезжаю к своему месту на стоянке. Выбравшись из кабины и спрыгнув на бетон, похлопал бомбардировщик по фюзеляжу, как хозяин по крупу справного жеребца. Теперь я знаю его, а он меня.

— Замечаний нет, — сказал я подошедшему механику-сержанту Гвоздеву, который смотрит на меня с восхищением, после чего написал это же в специальной форме.

После каждого полета надо заполнять ее, указывая неисправности, а механик пишет об устранении их. Перед следующим вылетом надо проверить, так ли это.

Пока писал, к нам подошел командир Второй эскадрильи Шикторов.

Я козырнул и доложил:

— Товарищ капитан, сержант Изюмов учебный полет закончил! Происшествий не случилось!

— Даже странно, что ничего случилось. Представляю, что ты вытворял выше облаков, — мрачно прокомментировал он. — При твоем скромном налете результат отличный. Будешь на правом пеленге в правом звене.

В каждой из двух эскадрилий полка по девять самолетов, которые при совместном боевом вылете строятся большим клином (два пеленга в обе стороны), состоящим из трех меленьких: впереди звено командира и сзади по бокам два других. Самые уязвимые места такого построения — левый пеленг в левом звене и правый — в правом. Туда назначают самых опытных или ненужных. Сейчас два «Пе-2» из трех в ремонте. Оба побились при посадке после учебного полета. Вот и думаю, мне сделали комплимент или решили избавиться от последней «двушки»?

12

Подозрения мои усилились двадцать пятого ноября, когда немного распогодилось, облака поднялись до полутора тысяч метров, и семнадцать «Пе-3» слетали на учебное бомбометание. Наш самолет остался на аэродроме, потому что штурман и стрелок-радист опять были в наряде. Якобы график был составлен до конца месяца с учетом того, что экипаж неполный.

Через день распогодилось окончательно. В Московскую область пришел антициклон с чистым небом и морозами. Снег скрипел под унтами, когда после обеда шли к своим самолетам, приготовленным к вылету. Каждый разгружен бомбами под завязку. У нас две КМБ (кассеты мелких бомб) по сорок А10 весом девять с половиной килограмм и две ФАБ-100 на подвесках. С таким грузом будем лететь не быстрее трехсот пятидесяти километров в час, но недалеко — Солнечногорск, Каменка, Рогачево — и нас прикроют истребители.

На взлет пошли в тринадцать ноль-ноль. Мы были крайними. Догнали эскадрилью и заняли место в правом пеленге своего звена. Высота две тысячи двести метров. Приказ следовать строго за ведущим (смотреть на его хвост) и делать, как он. Оба ведомых звена летят метров на десять-пятнадцать метров выше ведущего и в двух позади и между собой, и такое же построение в звеньях. Над нами восемь «Лагг-3»: две пары высоко, готовы к бою, еще две ниже, прикрывают нас. В эфире только треск.

Руки в перчатках начали замерзать. По очереди отогреваю их в карманах куртки, хотя делать это рискованно. И верчу головой, но теперь на сто восемьдесят градусов по вертикали и горизонтали. Запоминаю ориентиры. Вскоре начинает зудеть шея, поправляю самодельный белый шелковый шарфик из списанного парашюта, намотанный на нее под ларингофоном.

— Перестраиваемся для атаки! — командует командир эскадрильи.

Наше звено сбрасывает скорость, пристраивается за левым, которое теперь летит строго за первым. Ложимся на боевой курс, разгоняясь и снижаясь до тысячи двухсот метров. Бомбить будем с горизонтального полета, потому что, во-первых, с пикирования можно сбросить только с подвесок, и во-вторых, большая часть пилотов слишком неопытна для такого маневра. Внизу впереди дорога, по которой едут танки, которые кажутся длинной черной лентой с белыми вставками из машин в зимней раскраске. В небе появляются небольшие облачка дыма — взрывы зенитных снарядов. Продолжаем лететь боевым курсом, никто не маневрирует. В эфире сплошной мат. Замечаю, как из самолета командира эскадрильи падают черные точки, потом из следующего…

Сняв перчатки, жду, когда отбомбится летящий передо мной и замечаю впереди справа от дороги площадку, наверное, двор машинно-тракторной станции, на которой тремя ровными рядами стоят грузовики и бензовозы. Видать, пропускают танки, едущие к линии фронта. Это великолепная цель для наших осколочных бомб. Я отклоняюсь вправо и фиксирую боковым зрением, что в том месте, где должен был быть самолет, взрывается зенитный снаряд. Повезло.

Нажимаю кнопку сброса бомб на правом роге штурвала. Первые два импульса освобождают крепления на внешних подвесках, пятый и шестой — на внутренних в бомболюке центроплана. «Пешка» как бы вздрагивает облечено и от радости подпрыгивает. Я замечаю справа выше разрыв зенитного снаряда и бросаю самолет сильно влево, возвращаясь в строй. Как бывший артиллерист, знаю, что следующий взрыв будет там, где мы только что находились. Угадал. Занимаю место в правом пеленге и с набором высоты поворачиваю на обратный курс, лечу вслед за ведущим. Здесь по нам не стреляют.

Выдыхаю облегченно и сразу замечаю, что мое звено опять летит к месту бомбежки. У нашего ведущего стоит фотокамера. Это довольно большая тумба весом килограмм пятьдесят. Ее опускают сверху без верхней крышки, которая пролезает через люк только боком. Пластины шириной сорок сантиметров. Надо сделать снимки для отчета о проделанной работе. Словам веры нет.

Опять в небе разрывы от снарядов. Целят в ведущего. Я бросаю самолет влево-вправо, вверх-вниз, стараясь не отставать от него. Внизу замечаю горящую «Пешку», которая, теряя скорость, летит на восток. Явно не дотянет до линии фронта, хотя та относительно недалеко.

У летящего в левом пеленге нашего звена осколки снаряда выбивают дырки в правом крыле возле двигателя, который сразу задымил. Помню, что пилотом там сержант Радин. Живет в соседней комнате. Пытался законтачить со мной, а я не завожу друзей на войне. Самолет с дымящим двигателем выпадет из строя, отстав, но тоже упрямо движется на восток. Помочь ему не можем. Я пересчитываю самолеты в строю. Не хватает четырех. Куда делись еще два, не заметил. Да, многовато для одного вылета. И это еще не было вражеских истребителей.

Заходим на посадку по одному. Я сажусь последним, подкатываю к своей стоянке. Там стоит наш технический персонал в полном составе. Плюс техник и оружейник звена. Первые сразу направляются к нашему самолеты, а последние — к командиру звена. К ним добавляются два фотометриста, чтобы забрать и проявить пленку. Она будет главным доказательством проделанной нами работы.

С трудом выбираюсь из кабины, отметив, что без перчаток, но руки не замерзли, будто перегрелся, как в юности, когда полные ведра таскал, перемещая привезенную машиной тонну угля в сарай в подвале под трехэтажным домом. Сагайдак с луком и колчаном зажимаю подмышкой и жду, когда осмотрят самолет, чтобы написать, что замечаний нет.

— Ни одной царапины! — докладывает механик Гвоздев радостно, потому что им меньше работы.

На посадку заходит «Пе-3» с неработающим правым двигателем. Дотянул-таки сержант Радин. Садится криво, «скозлив» и чуть не скапотировав, и останавливается на полосе. К самолету спешит санитарная машина. Видимо, перед посадкой доложили, что на борту раненые. Штурман выбирается сам, придерживаю правую руку у груди, а пилота вытягивают, сразу кладут на носилки и грузят в «санитарку». Штурман садится в нее сам, улыбаясь сквозь боль. Лицо бледное, ни кровинки. Представляю, сколько раз он похоронил себя, пока не приземлились.

Не переодеваясь, только сняв парашюты, идем в штаб на доклад. Для этого в зрительном зале клуба выгорожено место фанерными стенками высотой метра два с половиной. Командир полка Бабанов, начальник штаба Халюк, главный штурман полка майор Зарукин и батальонный комиссар Дроздов сидят за столом. Летчики стоят перед ними. Докладывают командиры эскадрилий, сперва Первой, потом Второй. Место располагает к творчеству, поэтому слышу много интересного, как-то проскочившего мимо моих глаз.

— Самолет сержанта Изюмова ушел с боевого курса, — сообщает в конце капитан Шикторов.

— В чем дело, сержант? — строго спрашивает майор Бабанов.

— Увидел справа более достойную цель для наших бомб, отработал по ней и сразу вернулся в строй, — докладываю я.

Командир полка смотрит на капитана Шикторова. Тот кивает, подтверждая, что я не сбежал с поля боя, а всего лишь совершил непредусмотренный маневр.

— На первый раз строгий выговор. Если повторится, пойдешь под трибунал, — спокойно говорит майор Бабанов.

— Есть! — без восторга произношу я.

После идем все вместе в столовую. По случаю боевого вылета нам полагается по сто грамм коньяка и через раз двести грамм сала. Выдают их в обед, но все отложили выпивку до возвращения с задания. Поддатому, конечно, погибать веселее, но от радости, что вернулся невредимым, идет лучше. Стаканы с коньяком выставили на ближнем от входной двери четырехместном столе. Шесть стоят отдельно. Судьба трех самолетов и их экипажей пока не ясна. Вернутся — выпьют, а на нет и коньяк исчезнет.

Выйдя из столовой, члены экипажей возвращаются к клубу, курят перед крыльцом. Говорят все сразу, не слушая друг друга. Для многих это был первый боевой вылет, и у каждого случилась самая интересная история. Я стою в стороне, чтобы не вдыхать табачный дым, и участия в гаме не принимаю. Меня не напрягают, предполагая, что расстроен из-за выговора. Да плевать мне на него! Дальше буду летать строго по уставу, хотя это скучно.

— Фотометристы идут! — весело кричит кто-то, и летчики, делая последние затяжки и бросая окурки в сугробы, которые нагребли на газон справа и слева от трехступенчатого каменного крыльца клубы, возвращаются в помещение на разбор полета.

— Во время выполнения боевого задания отработали неважно. Большая часть бомб легла левее цели. Точно поражены всего четыре танка, — докладывает командир полка, делает паузу, переводит взгляд на меня и добавляет: — И восемнадцать автомобилей, которые стояли правее дороги.

Фотографировать начали, когда зашли на боевой курс. Делал это штурман нашего звена, потому что все равно был не при делах, ведь бомбили по наводке командира эскадрильи. К тому времени бомбы летевших впереди уже достигли цели или попали в кадр в виде размытых пятнышек. На первых фото немецкие машины стоят невредимыми. На последних видны черные воронки на белом снегу левее дороги, всего четыре дымящихся танка на ней и полыхающая стоянка правее. Значит, уничтожил автомобили самолет, который летел на боевом курсе сзади правее фотоаппарата, а это всего один. Три потерянных самолета и один подбитый в обмен на четыре танка — провал со всеми вытекающими последствиями в первую очередь для командира полка. Восемнадцать сожженных машин, а, скорее всего, меньше, потому что из-за дыма не видно, какая горит, а какая нет, засчитали все, которые были на первых снимках, поднимают оценку боевого вылета до «удовлетворительно». Майор Бабанов ждет мою реакцию, но я дипломатично молчу.

— Все свободны! — расслабившись, объявляет он.

Штурман Матюхин, который после вынесения строгого выговора старался держаться в стороне, мол, я тут не причем, толкнул меня легонько локтем в бок и тихо похвалил:

— Молодчага! Знай наших!

Видимо, наши для него — величина переменная, как начальство скажет.

13

На следующий день в первый полет отправились в половине десятого. Немцы перли на Москву, уверенные, что с ее захватом закончится война. В строю пять звеньев. Бомбовая нагрузка почти по максимуму. На этот раз четыре «сотки» на подвесках, двух подфюзеляжных и двух подцентропланных, и шесть «пятидесяток»: четыре в центральном бомбовом отсеке и две в мотогондольном. Такие бомбы уничтожают танк, даже если падают метрах в десяти от него. Нас сопровождает шестерка «Лагг-3».

На высоте полторы тысячи метров заходим на цель в районе деревни Толстиково — дорогу, по которой движется длинная колонна военной техники, ложимся на боевой курс. На этот раз я не выпендриваюсь, делаю, как все. Куда упадут бомбы — это проблема штурмана полка майора Зарукина, который на ведущем «пе-3». Никто нам не мешает. Сразу разворачиваемся и на той же высоте летим назад. Приземляются все машины. На боевой полет ушло около часа.

К самолетам устремляется обслуживающий персонал, начинает проверять, пополнять топливо и масло, подвешивать бомбы. Работают быстро. Пока хорошая погода, надо сделать побольше боевых вылетов.

Экипажи идут в штаб на разбор. Фотографий пока нет, я строй не нарушил, так что процедура проходит быстро. В конце командир полка сообщает, что вчера два «Пе-3» совершили вынужденную посадку на нашей территории. Один вскоре привезут на Полигон. Экипаж второго не знал, по какую линию фронта оказался, поэтому сжег самолет.

Через час с небольшим взлетаем во второй раз. Уже на подходе нас встречают немецкие истребители: шестерка «Хейнкель-113» и четверка «Мессершмидт-109». Сопровождавшие нас «Лагг-3» закручивают с ними карусель высоко в почти безоблачном небе, а бомбардировщики ложатся на боевой курс. Опять дорога с техникой. Держусь за ведущим звена, жду, когда начнет метать икру, чтобы повторить за ним. За моей спиной строчит, напоминая швейную машинку, ШКАС штурмана, а затем громче, жестче — крупнокалиберный пулемет стрелка-радиста. Тут же впереди выше появляется немецкий истребитель. Пролетает так быстро, что я не успеваю среагировать. Засмотревшись на него, пропускаю момент начала бомбардировки самолета командира звена, торопливо нажимаю кнопку бомбосброса, жду, когда выйдет последняя «пятидесятка» из внутреннего отсека. Тут же поворачиваю вправо вслед за ведущим и вижу, как к земле устремляется, пылая, «Пе-3». После окончания маневра, наблюдаю еще одну дымящую «трешку», которая пока летит в сторону линии фронта. Мы увеличиваем скорость, обгоняем ее.

На аэродром Полигона приземлились двенадцать самолетов. Среди не вернувшихся командир Второй эскадрильи капитан Шикторов. Это он загорелся и упал. С остальными неясно. Может, приедут завтра-послезавтра на попутном наземном транспорте.

Механик и мотористы осматривают самолет, находят пулевые отверстия.

— Много дырок? — спрашиваю механика Гвоздева.

— Не очень. Ничего серьезного, — отвечает он.

Считать количество пробоин — дурная примета.

— У меня патроны кончились, — напоминает оружейнику штурман Матюхин.

Мне казалось, что выстрелил он всего пару-тройку коротких очередей.

Выслушав доклады, командир полка назначает капитана Шербатюка командиром Второй эскадрильи и приказывает:

— Всем обедать. Впереди еще один вылет. Итоги будем подводить после него.

На этот раз никто не откладывает коньяк на вечер. Я тоже дергаю залпом и заедаю жиденьким гороховым супчиком, в котором маленькие ломтики картошки гоняются за редкими и еще меньшими кусочками разваренной, волокнистой говядины. На второе макароны с маленькой котлеткой, в которой хлеба больше, чем мяса, и на десерт густой компот из сухофруктов. Представляю, как скудно питаются гражданские, у которых паек раза в два меньше.

В третий раз летим четырьмя звеньями строем «ромб» в сторону Солнечногорска. Наше звено на самом поганом месте — замыкающими. При атаке немецких истребителей сзади попадем под раздачу первыми. Они встречают нас на подлете. На этот раз шесть «Хе-113», с которыми вступает в бой четверка «Лагг-3». Бомбим колонну из грузовых машин, телег, пехоты и конницы. Солдаты сбегают с дороги на заснеженные поля, падают.