Крылатый воин (СИ)

Александр Чернобровкин

Крылатый воин

1

КРЫЛАТЫЙ ВОИН

Двадцатый четвертый роман (тридцатая книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. КРЫЛАТЫЙ ВОИН.

1

До берега доплыл всего минут за пятнадцать, благодаря чему появилась надежда, что, может быть, я все еще в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Аэроплан утонул, никто не будет искать меня здесь. Доберусь до Одессы, оттуда до реки Днестр. С моими талантами прорваться через нынешнюю советскую государственную границу не трудно. Вернусь в Женеву к семье и сытой и спокойной жизни и зарекусь помогать кому бы то ни было.

Берег был высокий, обрывистый, с узеньким песчано-галечным пляжем. В одном месте обсыпался когда-то давно, образовав внизу пологий склон, поросший невысокими деревьями и кустами. Я забрался туда, сделал лежку из веток и травы, после чего разделся, выкрутил одежду и снова надел. Сразу стало теплее. Сушить лук и стрелы не решился, чтобы не спугнуть удачу. Я в настоящем, никакого прошлого! Положил мокрый сагайдак под голову и накрылся кожаной летной курткой. Долго не мог согреться, а потом вдруг накрыло.

Разбудили меня чайки. Только взошло солнце. Ветер затих. Пасмурно, но тучи не дождевые, ползут лениво. Золотые карманные швейцарские часы показывали восемь минут седьмого. Проверил, не стоят ли? Ти́кают, гады, никакое море им не страшно. Одежда почти высохла, не мерз. Хотелось пить и есть. В кабине были бутерброды и фляга вина с водой, но не захватил их.

Спустился к морю, чтобы посмотреть, какого черта сюда прилетели чайки, и увидел на мелководье что-то темное. Сперва решил, что тряпки какие-то, но, подойдя ближе, разглядел, что это труп мужчины в темном костюме и лицом вниз. Шея была расклевана чайками. Вытащил его на берег. Утопленнику немного за сорок. Рубашка белая без воротника. Галстук отсутствовал, видимо, как классовое недоразумение. Костюм, с учетом советской моды, был такой же, какие я видел неделю назад в Одессе. Часов на трупе не было. В правом кармане пиджака нашел простенькую бензиновую зажигалку, в которой зубчатое колесико надо крутить пальцем, и пачку размякших папирос «Беломорканал» — и стало грустно.

Я два года бороздил эту мегастройку сталинизма. Двести двадцать семь километров страха, как судоводители называли Беломоро-Балтийский канал. Каждый год по несколько аварий. Точные даты строительства не помнил, но случилось это после окончания новой экономической политики, когда к власти пришел вождь народов, настроил концлагерей и нагнал в них зеков, в большинстве своем политических, которые бесплатно, только за жратву и робу, настроят много всяких достижений советского народа, включая ББК. То есть я в будущем. Осталось выяснить, в насколько далеком. В правом кармане брюк утопленника обнаружил три купюры: один червонец с Лениным на лицевой стороне, пятерку с летчиком и трешку с двумя солдатами с винтовками, а на обратной были написаны номиналы на нескольких языках народов СССР. Еще были монеты на сумму около рубля. Одна копейка, две, три и пять бронзовые, похожие на те, что будут и в последние годы советской власти, а никелевые десять, пятнадцать и двадцать отличались тем, что цифра размещалась в восьмиугольнике. Монеты и купюры тысяча девятьсот тридцать восьмого года, кроме червонца, который был на год старше. Значит, Вероник уже не менее сорока девяти лет, а моим дочкам двадцать четыре плюс. Теперь они старше меня. Пожалуй, нет смысла напоминать им о пропавшем давным-давно муже и отце, резко помолодевшем. Мне еще или уже нет девятнадцати. Начнем сначала и начнем с нуля.

Справа заметил другой труп, женский, лицом кверху и с выклеванными глазами и подпорченными щеками и губами. Одета в ситцевое красное в черную полоску платье и вязаную черную кофту. На безымянном пальце правой руки тонкое серебряное колечко. Решил не брать. Возьни с ним будет больше, чем оно стоит.

Пошел к следующему трупу, молодому парню в темно-коричневом костюме и тоже безглазому и поклеванному. В левом накладном кармане его пиджака нашел небольшой перочинный ножик с двумя лезвиями, в правом — две купюры номиналом один рубль с шахтером с отбойным молотком и мелочь на семьдесят три копейки, а во внутреннем, застегнутом булавкой — темно-зеленый паспорт с черным гербом СССР, промокший и слипшийся. У меня первый был такой же, потом уже во время учебы в мореходке обменял на нового образца, краснообложечный, бессрочный, на три большие фотографии, каждая на отдельной странице: до двадцати пяти лет, до сорока пяти и последняя — до смерти. Я открыл документ. Чернила местами потекли, фотография вспучилась в середине. На ней был светло-русый парень в темном пиджаке, наверное, в том же, что сейчас, и белой рубашке без галстука. Я провел по фото пальцем, сдвинув верхний, эмульсионный слой в гармошку. Хотел разгладить, но решил, что так будет даже лучше: вроде есть, а ничего не разглядишь. Выданный на пять лет паспорт принадлежал, если я правильно разобрал потекшие буквы, Изюмову Александру, то ли Васильевичу, то ли Валентиновичу, не поймешь, родившемуся в Одессе десятого октября тысяча девятьсот двадцать второго года, русскому, учащемуся, военнообязанному, получившему паспорт два года назад и прописанному на улице Свердлова, дом сорок шесть (через один от экипажа моей мореходки), квартира восемь или девять. Мы с тобой с одной улицы и тезки, ты и я, так что стану тобой. По крайней мере, до первой серьезной проверки. Я отстегнул булавку и закрепил ею внутренний карман собственного пиджака, в который положил мокрый паспорт.

Теперь надо было избавиться от предметов, компрометирующих меня. Я вернулся к лежке на склоне. Сперва сжег подсохший швейцарский паспорт и чековую книжку. Горели хорошо, пованивая химией. Прощай, тихая, спокойная и сытая Швейцария! Видимо, я не создан для такой жизни.

Неподалеку от самого верхнего дерева в раковинном известняке или осадочной органогенной горной породе, состоявшей преимущественно из кальцита, как выразился бы геолог, была выветренная, вымытая дождями горизонтальная полость, в которую я поместил, завернув в летный шлем и куртку, очки, золотые часы «патек филипп», браунинг, швейцарские франки и румынские леи, заделав открытую сторону валявшимися у подножия обломками, мягкими, легко вбивавшимися в пустоты. В новую эпоху с чистыми (пустыми) карманами. Выше и чуть в стороне выбил-выскреб большой твердой галькой восьмиконечный крест, видимый с берега. Может, вернусь за своим барахлишком когда-нибудь. Будет забавно, если найду нычку да еще и в целости и сохранности.

Пока занимался этим, услышал вдалеке мужские голоса и паскудный скрип несмазанного тележного колеса. Я спустился в нижнюю часть склона, осторожно выглянул из кустов. В мою сторону двигалась телега, запряженная неказистой сивой лошаденкой, которой управлял военный в форме зеленоватого цвета и фуражке с синим околышком и черным козырьком. Следом за ней шли четверо солдат, одетые так же. Телега остановились возле трупа юношу, у которого я забрал паспорт. Четверо пеших, взяв мертвого за руки и ноги, раскачали и на счет три закинули в кузов.

— Трогай! — скомандовал один из них.

Когда они занимались утонувшей женщиной, я с перекинутой через шею лямкой сагайдака, закинутого за спину, осторожно выбирался из кустов и сел на траву так, чтобы меня пока не было заметно. Смотрю строго в себя, ничего не вижу, ничего не слышу.

— Эй, ты чего там сидишь⁈ — послышалось от берега.

Я медленно повернул голову на звук голоса и тупо уставился на военных. В первый раз надо сыграть без ошибок. Если тебе поверят, ты поверишь себе, и дальше врать будет легче.

— Чего молчишь? — спросил возница, слез с облучка и, отдав вожжи одному из солдат, направился ко мне, а за ним остальные трое.

Ему было лет двадцать шесть. На воротнике гимнастерки синие петлицы с красной полоской посередине вдоль, на которых эмблемы военно-воздушных сил — крылья накрест с двулопастным пропеллером — и по два красных треугольника на каждом. Младший сержант, наверное. Сопровождавшим его лет по девятнадцать и петлицы и совесть чистые.

— Где я? — спросил, тупо глядя в глаза младшему командиру.

— В Каче, — ответил он, но понял, что я не знаю, где это, и добавил: — Возле Севастополя.

— Севастополь? — повторил я и задумался, вспоминая, что это такое.

— Ты с потопленного корабля? Выплыл? — задал он следующий вопрос.

— Не помню. Ничего не помню. Голова болит, — тихо ответил я.

— Как зовут-то хоть помнишь, братишка? — спросил один из сопровождавших его, рыжеватый, с конопушками на лице.

Я задумался и произнес вопросительно:

— Шурик?

— Саша, значится, — сделал вывод конопатый.

— Контуженный он. Видел в Финскую такого. Тоже сперва ни черта не помнил, а потом потихоньку оклемался, — сделал вывод младший командир и предложил мне: — Пойдем с нами, доктор тебя посмотрит.

— Пойдем, — сразу согласился я, попробовал встать и покачнулся.

— Помогите ему, — приказал он.

— Я сам, — попробовал отказаться, но меня подхватили под руки два солдата и повели к телеге.

В ней лежали вповалку пять трупов, три женских и два мужских. Все обклеваны чайками. Меня посадили рядом с возницей. Конь поднатужился, выдергивая загрузшие в песке колеса, выхлопнул в нашу сторону довольно продолжительно и вонюче, за что получил вожжами по крупу, развернулся вместе с телегой и неторопливо зашагал в ту сторону, откуда приехали.

2

Во время учебы в Севастопольской авиационной школе я ни разу не бывал в лазарете, даже не заглядывал из любопытства. Умели при царе строить с запасом на будущее. Если вдруг случится война или эпидемия, места хватит на всех. Сейчас бо́льшая часть лазарета закрыта. Функционируют только процедурный кабинет, в котором звякает медицинскими инструментами коротконогая и жопастая медсестра Даша лет сорока пяти, одетая в белую косынку, завязанную сзади, и халат длиной чуть ниже коленей, и смотровой военного врача второго ранга (майор) Сидельникова — сухощавого типа под сорок с морщинистым лбом, будто напряженно решает сразу все проблемы человечества, узким лицом и массивным носом, на котором надежно сидят очки в потускневшей оправе из пластмассы, многоцветной, «под гармонь», какие изготавливали на заводе «Одесский целлулоид». Может быть, благодаря мне обзавелся ею. На военвраче белая круглая шапочка и мешковатый халат, застегнутый до горла, виден только воротник серой рубашки, неформенной.

Он достал чистый бланк истории болезни, макнул стальное перо синей деревянной ручки в белую чернильницу с голубой каемкой поверху и спросил:

— Фамилия, имя отчество?

Я начал «вспоминать», направив взгляд вправо вверх, и через несколько секунд признался:

— Не помню. Зовут, вроде бы, Саша. А фамилия… Нет, не помню.

— А документ какой-нибудь есть? — поинтересовался он.

— Документ? — я опять задумался.

— Паспорт или комсомольский билет, — подсказал он.

И тут я «вспомнил» и, расстегнув верхнюю пуговицу, полез во внутренний карман пиджака, где долго возился с булавкой, а потом достал немного подсохший документ:

— Вот.

Доктор открыл его, увидел размытые чернила, гмыкнул, после чего прочел:

— Изюмов? Правильно?

— Да, — согласился я, хотя, если бы был выбор, вряд ли остановился на такой говорящей фамилии.

— Александр… Васильевич? — сумел разобрать он.

— Ага, — подтвердил я.

Он записал мои фамилию, имя, отчество и дату рождения, после чего попробовал распрямить фотографию, чертыхнулся тихо и объяснил:

— Хотел подправить и испортил фото, теперь ничего не видно. Ладно, я укажу это в истории болезни, покажешь ее в милиции, когда будешь оформлять новый.

После этого он записал мой адрес, уточнив номер квартиры.

— На втором этаже направо, — ответил я.

— Значит, восьмая, если по четыре на этаже, — решил военврач второго ранга Сидельников и полюбопытствовал: — А где учился?

— В университете на химическом отделении, на третий курс перешел, — после короткой паузы ответил я.

— Что-то уже вспомнил! — обрадовался он. — А формулу аспирина знаешь?

— С9Н8О4, — выдал я без раздумий, потому что советовал своему швейцарскому компаньону герру Сандозу начать производство этого лекарства в таблетках, а не порошах, как выпускал он.

— Значит, идешь на поправку, — сделал вывод военврач второго ранга, после чего осмотрел мою разбитую физиономия, проверил, не сломан ли нос, лицевые кости. — Ушибы не опасные. Даша обработает их.

Видимо, выгляжу я мрачно, потому что дежурный офицер, старший лейтенант, на контрольно-пропускном пункте, глянув на меня, сразу поверил, что я чудом выжил, единственный с того корабля, который потопили немецкие бомбардировщики, и разрешил отвезти в лазарет на территории воинской части.

Военврач второго ранга Сидельников что-то записал в моей истории болезни, после чего спросил:

— Голова болит?

— Как будто молоточками изнутри бьют, и тошнит сильно — соврал я.

— Сейчас давление померяем, — решил он и достал из шкафа деревянную коробку.

Внутри была манжета с резиновым мешочком, соединенным трубкой с грушей и ртутным манометром, который был прикреплен изнутри к поднятой вертикально верхней крышке. Военврач второго ранга присоединил манжету к моему левому плечу и накачал воздух в мешочек, пока не перестала пульсировать лучевая артерия, после чего медленно стравил его. Пульсация возобновилась чуть выше отметки сто сорок. Во-первых, у меня так называемый синдром белого халата — когда давление меряет врач или медсестра, оно обязательно подскакивает, но только в первый раз. Во-вторых, не зря я напряг мышцы плеча.