Чёрный полдень (СИ)

Юля Тихая

Чёрный полдень

i

— Поезд прибывает на станцию Марпери, поезд дальше не идёт.

Динамик кашлянул и затих, и сразу за этим в вагоне погас свет. Грохот колёс сменился взвизгом тормозов, меня качнуло вперёд, а затем откинуло на сидение так, что клацнули зубы. Щёлк, щёлк, щёлк — в кабине машиниста переключались кристаллы, и, наконец, с лязгом открылись двери.

Я засуетилась, выкатилась на пустой перрон и с наслаждением вдохнула полной грудью.

Пахло ёлками, разгорячённым металлом, листвой, собачьей мочой, колодезной водой, застиранным бельём, чужой болезнью, промышленным отбеливателем и немножко плесенью, — какофония запахов, которая обозначает для меня дом. Какое-то время я стояла на разбитом асфальте перрона, слушая и растворяясь, привыкая к старой себе, которую я как будто бы оставила на вокзале два дня назад, чтобы теперь ступить обратно в собственную тень и наново с ней срастись.

Это было почему-то больно, как будто тень была тяжела, и пришивала её ко мне Полуночь длинной костяной иглой из сказки о потерявшихся в пещере смерти детях. Я почти чувствовала, как она колет пальцы ног, и как наваливается от этого на плечи тяжёлое, мрачное ощущение, и как тянет вниз дорожная сумка.

На самом деле я просто отсидела ноги.

Я тряхнула головой, переступила с ноги на ногу, переложила сумку в левую руку и побрела вперёд, вглядываясь в рваные тени щебня. Идти было далеко, и немногочисленные пассажиры того же поезда обогнали меня на добрую половину перрона. Они, наверное, скинутся и поедут с Бихором, единственным на весь городок таксистом.

Тёмное здание вокзала возвышалось над нами тяжёлой громадой мёртвых окон. С крыши скалились высокие металлические буквы, различимые на фоне угасшего неба: «МАРП РИ»; у входа мигал одинокий фонарь, автобус давно уже не ходил, и торопиться было некуда. Дойду и пешком, не сахарная; даже и лучше, что никто не станет задавать одни и те же вопросы, от которых колет в груди.

Почему, Полуночь? Почему? Неужели моё время всё ещё не пришло?

И придёт ли оно вообще хоть когда-нибудь?

Таких, как я, называют одиночками (а ещё, бывает, «перестарками» — но это говорить вроде как нехорошо, и вслух такое ляпнет только старая Левира, язык которой жалит больнее иных зубов).

Однажды, в самую долгую ночь, когда небо горит тысячами цветных силуэтов, мы бежим среди них, чтобы поймать за хвост своего зверя. Так мы становимся двоедушниками, и с той Охоты у тебя есть судьба, собственный запах и ожидание той самой встречи — с человеком, который заменит тебе небо.

Кто-то чует свою пару сразу. Кто-то — встречает через год, через два, через три. Они начинают жить вместе, растят детей, проходят общей дорогой до того дня, когда придёт время уснуть, глядя друг другу в глаза. Троленка с работы встретила своего мужчину в девятнадцать, и это считается: поздновато. А я…

Увы, когда Полуночь раздавала двоедушникам пары, она то ли забыла обо мне, то ли сочла, что мне это вовсе ни к чему.

Четырежды в год я езжу теперь в Старый Биц, это называется — «на танцы». Там в доме культуры есть большой паркетный зал с тяжёлыми парчовыми шторами, где толпятся такие же неудачницы со всего Северного Подножья. У этих встреч нет ни регламента, ни даже ведущего, но все откуда-то знают, что девушки старше двадцати пяти собираются в первое воскресенье сезона в столице своей провинции, а мужчины — едут в какую-нибудь другую.

Там в уборных тяжело дышать из-за пылящей пудры, а музыка из колонок льётся старомодная, глупая. Мне каждый раз ужасно неловко, и я стою в углу, улыбаясь приклеенной улыбкой, и меленько дышу.

Чужие запахи смешиваются в лёгких, пьянят и бьют в голову, душат. И ни один из них — не тот; но это только пока; это потому, что ещё не все приехали; если подождать ещё немного…

Каким он будет — моя пара? Будет ли он высок и красив, как принц из сказок? Будет ли детским врачом, как я мечтала в школе? Или, может быть, хотя бы окажется не слишком стар и не будет прикладываться к бутылке. Но даже если будет, мы справимся с этим вместе, я найду хорошего врача, и всё обязательно наладится.

Всё изменится, как только я его встречу. Пустота, сжавшая сердце тисками, отпустит, я стану лёгкой, и всё сложится. Я обниму его крепко-крепко, утоплю лицо в рубашке, пропахшей самым родным на свете запахом. Он погладит меня по голове и поцелует так, что голова станет звенеть.

Да пусть даже у него, как у Трависа, не окажется ног!.. Ноги — не главное; всё равно даже, если не получится детей. Я буду ему опорой во всём, Полуночь, слышишь?! Только приведи его ко мне. Пусть он… придёт.

Когда мы наконец встретимся, всё встанет на свои места. У меня будет дорога, у меня будет дом и семья. Что ещё может быть нужно двоедушнице?

И я стояла в своём углу, сжав кулаки и принюхиваясь. Где-то в другом конце зала слёзы, сопли, крики — кто-то всё-таки встретился. Очередной мужчина прошёл мимо меня, а стоящая рядом светленькая девушка тихонько заплакала.

— Ну, ты не переживай главное, — добродушно сказала ей Менека. — Какие твои годы!..

Ей легко говорить: Менеке — сорок три, она старшая из всех, кто ездит на встречи в Старый Биц, и давно привыкла к разочарованиям, но всё равно каждый раз надирается так, что путается в словах.

— А бывает, — девушка некрасиво утирала лицо рукавом, — чтобы совсем и никогда?..

Менека присвистнула и подмигнула:

— Бывает, что помираешь раньше!

От этого моя соседка снова расплакалась, а я замоталась в шаль и зашагала к выходу.

Может быть, в том и дело. Может быть, мой мужчина, моя пара, моя вторая половина, потерянная на просторах Леса, просто уже… умер. Может быть, погиб в том же взрыве на перевале, когда я ещё не знала даже, что за зверя поймаю. Или состарился раньше, чем я успела хоть что-то понять.

И я не ушла вслед за ним, потому что не знала, что пора.

Или, может быть, он болен. Сломал нос и не способен чуять, потому и не ездит на встречи. Так ведь бывает, наверное? Тогда мне нужно взять себя в руки и поехать самой, и зимой я могла бы купить билеты до Двуречья, а летом взять отпуск и отправиться хоть на другой конец Кланов!

Но что, если он приедет в Старый Биц — а меня нет? И мы разойдёмся, так и не узнав друг друга.

— Помоги мне, Полуночь. Помоги мне…

Но Полуночь молчала. Её серебряный силуэт, одетый в мерцающую дымку, появлялся на небе лишь в Долгую Ночь, — и даже тогда она глядела куда угодно, но только не на меня. Нас были у неё тысячи, многие тысячи сплетающихся в цветастый ковёр судеб, и не было ей никакого дела до одной оборванной ниточки.

Пусть Полуночь молчала, зато всю дорогу из Старого Бица за мной следила Луна: она заглядывала в окна поезда, когда он упрямо полз выше и выше в наши серые предгорья, и её ласковый свет щекотал лицо. Я сидела с краю, подперев подбородок рукой, и рассеянно наблюдала, как уносятся вправо огромные мшистые валуны, будто разбросанные по скудным полям расшалившимся гигантом, — такие раскатились по окрестностям после той страшной аварии, что смела собой транспортные платформы Марпери и всю бойкую жизнь нашего городка. Поезд простучал колёсами по мосту, на мгновение мелькнув отражением в речной воде: старенький локомотив и пара вагонов, один из которых отцепят уже на следующей станции.

Закат истлел, в животе бурчало, а туман в голове убаюкивал, и от этого даже очередная болезненная неудача становилась мелкой и вполне посильной. Я так и сидела, тупо глядя в окно, пока поезд не взобрался по насыпи к станции, и машинист не проговорил через помехи:

— Поезд прибывает на станцию Марпери, поезд дальше не идёт.

А в Марпери пахло домом, и я снова стала собой. Перестарком и неудачницей, которая накрутила кудри и ехала, держа голову, точно хрустальную, — лишь не бы не примять причёску. Мы встретимся, он увидит меня впервые, и богатые пышные локоны, спускающиеся почти до самой талии, — девичье богатство, доставшееся мне от бабушки, — поможет моему мужчине полюбить меня даже немного быстрее, чем это обычно бывает у двоедушников.

На обратном пути я заплела волосы в косу, безжалостно продрав спутавшиеся кончики расчёской. Это даже немного больно, и поэтому — хорошо.

Было далеко за полночь, когда я неслышно приоткрыла дверь дома, сняла галоши и туфли, повесила пальто на крючок в сенях. Рыжая толкнулась мягким боком об ноги и выскользнула за дверь, а я обтёрла лицо, неловко грохнув умывальником и покрывшись мурашками от холодной воды, и зашла в кухню.

Пахло кислыми щами: Левира не подвела, занесла еды, как и обещала. Вот только не догадалась оставить хоть одну лампу и зачем-то открыла окно, и в по-осеннему прохладном доме стало зябко.

Я оставила сумку у входа, села за стол, прислонившись к холодному боку печки.

— Нет? — хрипло вздохнула тётка со своей постели.

И я опустила голову:

— Нет.

ii

— Сильно расстроилась?

— Ну… так.

— Бедняжечка.

Девчонки сочувствовали на все лады, а я неловко улыбалась, выныривая из ворота платья и затягивая ленты тяжёлого плотного халата. Волосы под косынку, закатать рукава, потоптаться рабочими тапками по мату с дезинфицирующим средством; голова тяжёлая, гулкая с недосыпу, и глаза щиплет, как будто хочется немножко поплакать, но я бодрюсь и завязываю косу потуже.

— Ты не переживай только.

— Такое бывает, я знаю. У моей сестры соседка встретила пару почти в сорок лет, но они даже успели сделать ребёночка!

— Может быть, тебе больше поездить по Кланам?

— Можно обратиться к оракулу. Оракул всё видит, и она…

— Тсс!.. Это ведь чёрная магия!..

— Да разве же?..

— У неё дурной глаз. Олта, даже не думай об этом! Ты обязательно его встретишь. Ты только верь!

Работницы щебетали на все лады, утешая и советуя какую-то бессмысленную ерунду, пока бригадирша не гаркнула:

— Ша, бездельницы!

И тогда в раздевалке сразу воцарилась тишина, только шелестели фартуки да косынки.

— Нас сменят скоро, — мечтательно сказала рябая Абра. — И я домой сразу — рраз! Ребята мои сокучились, уже и забыли небось, как я выгляжу…

Тогда разговор свернул на детей, и, пока мы перебегали от раздевалок к цеху через пропылённый холодный двор, работницы делились планами на ждущий их после вахты отдых.

Когда-то Марпери был живым, красивым городком. В моём детстве у нас замостили центральную улицу цветной брусчаткой, поставили фонтаны и разбили сквер, а весь кирпичный квартал сиял вывесками гостиниц и мотелей. Я любила кормить голубей и слушать, как смешиваются на улицах чужие наречия: в этом было что-то уютное, важное, как будто я сама была хозяйкой настоящего центра мира.

Тогда здесь, при перевале, высилось техническое чудо Кланов — платформенная переправа. Нагруженная железнодорожная ветка тянулась к нам от самой столицы, пересекая цветущий Луг, дышащее влажностью Заливное и смешанные леса Южного Подножья. Потом поезд гремел колёсами по длинному мосту над каналом, а рядом высился кранами грузовой порт: через цепь из шлюзов туда ползли тяжёлые широкие баржи, заполненные лесом и камнем, стеклом и тканями, зерном и мороженой рыбой.

Всё это богатство доставлялось до огромного вокзала Марпери. Там всегда стоял густой дух иноземных дорог и чего-то кислого. Затем механические платформы поднимали грузы до перевала и отправляли дальше, в земли детей Луны и городки при друзах лунных жриц.

Когда я училась в школе, нас водили на экскурсию к подъёмнику. На всех надели яркие оранжевые каски и жилеты со светоотражающими полосками, и мы ехали на платформе вместе с паллетами древесины до самого верха. Там было холодно и туманно, я замёрзла до костей, но вид был совершенно чудесный. Можно было стоять у сетчатого забора долго-долго, глядя на то, как стелется по склону перевала дымка, как крутятся гигантские колёса и гремят толстые канаты-тросы, и представлять себя частью этого огромного механизма.

Почти весь Марпери работал при перевале; в школе нас научили, что это называется «градообразующее предприятие». Я любовалась платформами каждое утро, пока шагала на учёбу. Мой папа служил помощником инженера третьего подъёмника, мама — технологом при рабочей столовой, в Марпери были колледж и кинотеатр, а электрички в Старый Биц отправлялись четырежды в день.

Потом, когда мне было двенадцать, случилась авария. Взорвался механизм, и переправа обрушилась, как игрушечная. Гигантская шестерня прокатилась по склону, запустив сход крупных валунов, спаянных чарами при строительстве дороги. Один из таких снёс крыло нашей школы, и я до сих пор помню те грохот и пыль, и чудовищный запах крови, и то, как вставали дыбом все волосы на теле, когда мы прятались под припорошенными штукатуркой партами. Кто-то описался, но над этим никто и никогда не смеялся.

До сих пор точно не известно, сколько тогда было погибших. В леске под городом — сотни табличек, на которых выбита одна и та же дата; нет, кажется, ни одной семьи, не потерявшей тогда хоть кого-то близкого. Мы с братом остались без родителей, и на Охоту я поехала на год раньше обычного, чтобы не жить нахлебницей при соседях.

Марпери, конечно, изменился. Я не помню в точности, как и когда это произошло, но перевал закрыли, многие дома опустели, а поезда стали приходить редко. Потом какая-то частная фирма стала разрабатывать здесь бедное лаловое месторождение, столичный бизнесмен переоборудовал часть бывших складов в швейные цеха, а брошеные дома отдали под общежития; теперь Марпери — странный, серый город, куда приезжают зарабатывать вахтой, часто даже в одиночку.

Наши девчонки почти все такие, не местные. Они отучились в колледжах или и вовсе на каких-нибудь вечерних курсах, получили зелёную корочку швеи-мотористки второго разряда и приехали сюда, гнуть спину над прямострочкой по двенадцать часов без выходных и ждать окончания вахты. Кто-то, кто поупрямее, даже делал карьеру: учился втачивать рукава, получал разряд повыше, садился за оверлок или переходил в другой цех, на пальто.

— Я как домой приеду, — мечтательно протянула Сулия, толстая, добродушная женщина под сорок, немножко похожая на маму, — кааак высплюсь! Потом напеку пирогов с потрошками, нажрусь, лоботрясам выпишу подзатыльников, возьму своего за ворот, прижму к стеночке и…

— Девки, — жалобно сказала Дарша, — мне кажется, я кошелёк потеряла.

— Кошелёк?

— С деньгами?

— Много там было-то?

— Да ладно деньги, — Дарша растерянно остановилась и принялась выворачивать карманы. — Корешки! У меня там все квитанции за вахту! И как же теперь?.. И что?..

— К бригадирше иди.

— Так она орать будет.

— Ну пусть орёт, это ж лучше, чем вместо сделки шиш с маслом получить!

— Как же так… Куда же я его…

— Чур я к окну!

Хлопнули резиновые полосы, разграничивающие цеха, и девчонки принялись разбирать из стеллажа ящички с инструментами. С середины августа мы строчили многотысячный тираж зимних платьев из смесовой ткани, и липкая пыль забивалась в нос с самого порога.

— Олта, тут твой, доставать?

Я помотала головой:

— Я на крое сегодня.

И, пока они галдели перед гулким швейным цехом, зашагала мимо рядов машинок дальше.

В швейке много хорошего. Это понятная, полезная профессия, в которой можно работать до самой старости, а если приналовчишься строчить с хорошей скоростью и ошибаться поменьше, можно получать неплохие деньги. После Охоты я бросила школу, кое-как отучилась на удостоверение и не жалела об этом. Но если сидеть и сидеть на потоке годами, можно повеситься с тоски, а я с детства терпеть не могла нудятину.

Я всегда была бойкая девочка: это, наверное, врождённое, почти как тёмные волосы или длинное серьёзное лицо. Мне нужны приключения, делать что-нибудь новое, схватиться за пятнадцать дел и хотя бы двенадцать из них успеть, помочь каждой подружке и сбежать в садовое товарищество, пока никто не видит. За прямострочкой мне быстро стало невыносимо скучно, и я отучилась на оператора вышивальной машины, а потом несколько месяцев по выходным помогала мастеру с меховыми воротниками, и выучилась кроить, и ездила закупать нитки и вообще носилась, как электровеник, везде, куда нужно было побежать.

Когда-нибудь я обязательно отошью свою коллекцию, как те, что печатают в модных журналах. Там будут ситцевые летние платья с косточками и вшивной молнией, лёгкие, ласкающие кожу воланами. Или нет: льняные брюки, потому что кто вообще в здравом уме откажется от льняных брюк? Или двусторонние пальто, с одной стороны в клетку, а с другой — какие-нибудь цветные, из мягкой-мягкой шерстяной ткани, чтобы не кололась и не вытиралась от одного касания, как бывает у нас с давальческим сырьём, и чтобы была не маркая и красиво струилась, не тянулась и не превращалась в тряпку.

Пока что я шила только для себя и знакомых, а в цеху только кроила по готовому. Нас таких, приходящих закройщиц, было трое, и все местные, — держать штатную при каждой смене производству получалось невыгодно.

Словом, швейка — хорошее место. Но ещё швейка — это пыль и грохот, грохот и пыль, и сломанные глаза, и истыканные иглами пальцы, и спина, которую и хотелось бы разогнуть, да не получится. Но везде свои особенности, не так ли?

Так что, пока девчонки наседали на бригадиршу с заказами, квитанциями и раздачей работы, я зажгла в раскройном скрипучие электрические лампы, проверила журнал с суточным заданием и расчётную карту и, крякнув, перекантовала толстый рулон к столу. Раскатала слой по линейке, потом ещё один, и ещё; отбраковала отрез с маслянистым пятном на полотне, взялась за зажимы, лекала, мел…

У меня хорошая жизнь, вообще говоря. Почти такая, как и мечталось в детстве. А однажды я всё-таки встречу свою пару и может быть даже уеду из Марпери, чтобы устроиться портной в ателье и шить разное, красивое, подгоняя по фигуре и придумывая какие-нибудь фантазийные воротники. И тогда всё станет ещё лучше, — хотя, казалось бы, куда уж ещё?

iii

После обеда нам привезли машиной новые лекала и несколько тонких рулонов сыпучей блестящей ткани: мелкую партию женских брюк очень попросили отшить как-нибудь побыстрее, и ушлые дамы из коммерции, конечно же, содрали за это с заказчика втридорога. Лекала, разумеется, были только в трёх размерах из пяти и неразрезанные: именно так и поступают все разумные люди, когда им нужно «срочно, прямо на следующей неделе». Технолог, тяжело зыркнув на меня и бумажный рулон из-под кустистых бровей, прогудела: