Лабиринт (СИ)

Иден Бар

Лабиринт

Глава 1

Я вцепилась в свой смартфон так надолго, что пальцы, казалось, совершенно онемели, осознавая, переваривая прочитанное на его широком экране.

Смс от Арины Петровны. Боже, ну почему оно пришло так поздно?! Или это я, дура набитая, так поздно начала собирать необходимую информацию? Коротенькое и максимально содержательное сообщение от старой маминой приятельницы, работающей в налоговой, гласило: «Женечка, филиал частного благотворительного Фонда «One more life», США/Украина никогда не регистрировался не только в нашем, но и ни в одном украинском городе».

Но ведь этого не могло быть.

Потрясенная, я взглянула на Катюшку, сидящую в кресле у окна, слева от меня.

К счастью, она ничего не замечает, слушая музыку в больших наушниках, и увлечённо рассматривая развернувшуюся перед нами панораму взлётной полосы. Зато мое волнение явно не укрылось от мистера Томпсона.

Он тепло улыбается мне и, чуть наклонившись со своего места в сторону разделяющего нас прохода, говорит вполголоса по-английски:

— Будьте осторожны, здесь уже нельзя пользоваться телефоном.

Я понимающе киваю и возвращаю ему улыбку, неимоверным усилием воли подавив в себе первый порыв немедленно броситься за объяснениями именно к нему.

Заставляю свои негнущиеся пальцы положить телефон в маленькую сумочку, перевожу взгляд за окно. Нет, не сейчас. Так важно все обдумать и не наломать дров! Старательно делаю вид, что меня интересует разгоняющийся по взлетной полосе самолёт — зрелище действительно завораживающее. Нас еле ощутимо потряхивает в креслах. Мы летим рейсом Киев-Нью-Йорк.

Не с такими чувствами я готовилась к встрече с этим городом, в котором мне посчастливилось побывать всего однажды, и который стал для меня родным. Вся эта синева неба уже не казалась мне волшебной, превратившись в зловеще-ледяную, а люди вокруг слились в некую серую, безликую массу.

Катя безмятежно усмехается.

Вздрагиваю от ее восторженного восклицания, как вздрагиваю и от вопроса мистера Томпсона, который, кажется, развернул перед собой газету, но продолжает мило болтать с нами через проход:

— Вы бывали раньше в Нью-йорке?

— Только проездом, — зачем-то вру, замечая вдруг, какие колкие у него глаза. Возможно, это оттого что мне сейчас все чудится в мрачном свете?

Он знает, что я уже посещала Америку, без подробностей. Мне не хочется делиться с ним ничем.

— Как вы себя чувствуете?

— Волнуюсь немного, — вымученно улыбаюсь я, — боюсь летать.

— Все будет хорошо, — он погружается в чтение, чему я радуюсь. Насколько, конечно, это вообще возможно в моем положении.

Стюардесса с дежурно-приветливым выражением лица о чём-то вещает на английском, машинально слушаю ее. Насколько вероятно, что все совсем не так, как мне сейчас видится, просто произошла какая-то ошибка?

А эти настораживающие знаки вокруг меня лишь следствие напряжения последних месяцев. Что, если все происходящее можно как-то объяснить? Но как? Делаю глубокий вдох, вжимаясь в кресло, пытаясь сосредоточиться и отставить панику. В любом случае, нужно успокоиться и воспользоваться долгими часами перелета для правильного анализа ситуации.

Мы резко взлетаем. Немного закладывает уши, но я почти не замечаю этого. Люди вокруг радуются, некоторые даже аплодируют. И тут же начинают расслабляться, устраиваясь поудобнее в своих тройных, скрепленных между собой креслах. Классический эконом-класс. Нам всем, находящимся здесь, предстоит провести одиннадцать часов в небе. Я невольно вглядываюсь мельком в их лица, словно пытаясь запомнить кого-то и думая о том, запомнит ли кто-то из них меня.

Внимательные стюардессы уже разносят воду в бумажных стаканчиках и задают вопросы о предпочтениях в выборе еды. Рыба или курица.

Катька в восторге! Что она вообще в жизни видела, эта малявка. От боли и жалости к ней сжимается сердце, но я, скрывая эмоции, терпеливо отвечаю на ее многочисленные вопросы и автоматически перевожу все, что она просит перевести. Бросаю быстрый взгляд на Томпсона, и тут же отвожу глаза. Он выглядит поглощенным чтением, держа в руке стаканчик с водой.

Я больше не смотрю вообще в ту сторону.

Жду, когда внимание людей чуть притупится и все займутся своими делами — в полете невозможно слишком долго просто сидеть, глядя в спинки кресел перед собой. Через считанные минуты начинается суета. Детям вручают их планшеты, игрушки, родители достают бутерброды, газеты и журналы. Кто-то уже смотрит кино.

Медленно извлекаю свой планшет из небольшого пакета с ручками, улыбаясь Кате.

— Малыш, мне нужна минутка времени, — говорю я ей в ответ на непрерывные дергания с ее стороны, — я найду тебе классную игру, хочешь?

— Что ты со мной как с маленькой, — дуется она, но я же вижу ее счастливые глаза. Моя кудряшка Кэт! Прорвемся. Я уже практически пришла в себя.

— Ты заказала рыбу или курицу? — спрашиваю безразлично, а у самой, чувствую, подрагивают пальцы, пока незаметно вхожу в интернет. Есть. Удача! Быстро набираю в поисковике на английском название фонда и их американский адрес.

По крайней мере, тот, что известен мне.

— А ты? Я долго думала и решила, что хочу рыбу. Как думаешь, в Большом яблоке [самое известное прозвище Нью-йорка — прим. автора] любят рыбу? Первое что мы сделаем, когда у нас появится свободное время — поедем на Таймс сквер! Да? — болтает Катюша. Ее глаза горят, — хочу съесть настоящий американский хот-дог… Как думаешь, у нас все получится?

— Все получится, — уверенно отвечаю я, не глядя на нее.

Она только что задала свой самый главный вопрос.

А у меня пелена перед глазами — ничего! Я ничего не нахожу об этом фонде, только какие-то обрывки статей из интернет-изданий, или якобы изданий, которые, судя по всему, выкладывались сюда частным образом.

Смаргиваю. Привычно ввожу адрес их сайта в поисковик снова. Сайта нет.

Вернее, что-то есть, но не в том виде, в котором информация была изложена здесь немногим раньше. Создается впечатление будто кто-то почистил этот сайт, что-то перекроив в нем, изложив в новом, измененном виде. Консультации, полезные статьи, вопросы… но где же информация о нашей поездке?

— Что за игра? — любопытствует Катя, касаясь моего локтя и заглядывая в монитор через мое плечо. Я немедленно все сворачиваю.

— Сейчас. Подожди ещё минуту, надо почистить память, а то поиск тормозит, — отворачиваю планшет от нее, — Катюня, достань мне влажные салфетки, пожалуйста. И печенье!

Я знаю, что они в разной клади.

Катя с готовностью отворачивается, копошась в сумочке и пакете. У меня есть эта минута. Нетерпеливо, быстро ввожу буквы в поисковик.

И тут Интернет пропадает. Сестра, смеясь, тянет мне пачку печенья со смешными бегемотиками на упаковке.

— Вот, будешь как бегемотик, если увлекаться. Производитель предупреждает.

— Спасибо, — выдыхаю я, и беру печенье. Скашиваю взгляд на Томпсона, он очень любезно беседует со стюардессой.

Значит, это правда. Я где-то просчиталась, и серьезно. Вопрос — где?! Или, вернее, когда, на чем именно.

Я знала ответ. Главным образом, на своей безграничной вере в чудо. А на каком из этапов этого пути я допустила роковую ошибку, уже не имело значения.

Глава 2

Четыре месяца назад

Мы обедали с Гришей в нашей маленькой уютной кухоньке, за столом у окна, когда он вдруг неожиданно и нервно отбросил ложку. Она звякнула о край его тарелки и упала, оставив на чистой поверхности стола некрасивый жирный след.

— Надоело, — раздражительно произнес он, бросив туда же и кусочек хлеба, который до этого с аппетитом поедал, — ты можешь говорить о чём-нибудь другом?! Вообще, в принципе. Когда у нас в последний раз был секс?

Я опускаю глаза, переставая кушать, поражаясь смене темы. Молча, беру тряпку и протираю стол, выслушивая при этом очередную претензию.

Не отвечаю сразу, потому что понимаю, как он прав. Мы все очень устали за последние несколько лет из-за болезни Катюши, моей младшей сестренки. Но кому ещё, кроме нас, она нужна?

Кате всего пятнадцать, и ее жизнь еще только начинается. Казалось бы. И вдруг такая беда — почечная недостаточность, доставшаяся по наследству от мамы, которой давно уже нет с нами. Она ушла восемь лет назад, а я все переживаю так, как будто бы это было вчера.

Наш отец, Колосков Владимир Ипполитович, стойко перенес потерю жены. Возможно, даже слишком стойко — всего через пару лет после ее смерти он женился снова.

Познакомился папа с Элеонорой Юрьевной, работницей отделения пенсионного фонда, собственно, оформляя пенсию. Отношения их развивались стремительно. Этот абсолютно новый для нас человек свалился, а вернее сказать, ввалился в нашу семью с двумя своими сыночками-погодками, как снег на голову.

Нет, я ничего не имею против Паши и Леши — абсолютно нормальные дети. Но они так быстро переселились в нашу квартиру вместе со своей мамашей, что внесли своим появлением поначалу полнейший хаос. Свою же квартиру размером поменьше предприимчивая Элеонора Юрьевна, насколько мне было известно, немедленно стала сдавать.

Мои и без того сложные на тот момент отношения с отцом максимально обострились. И я посчитала наилучшим для всех решением просто уйти, уступив место новой хозяйке. Для меня было важным только, чтобы она хорошо относилась к Кате, и вначале это действительно было так.

У нас с Катей очень большая разница в возрасте, и ко времени моего отъезда из отчего дома я была уже довольно взрослой, двадцатичетырехлетней барышней. Сестренка же только окончила второй класс.

Я часто навещала ее, но погружение в собственную жизнь постепенно все больше отдаляло меня от семьи. Закончив на тот момент институт иностранных языков, я нашла свою первую работу и только-только познакомилась с Гришей.

Не знаю, что именно послужило отправной точкой для пробуждения Катюшиной болезни, а может быть, так должно было случиться в любом случае, но она начала болеть.

Началось все с каких-то абстрактных диагнозов, и частых детских болезней. Затем однажды, во время сдачи стандартных анализов, в крови ее обнаружился повышенный уровень креатинина. Это насторожило врачей.

Катя прошла полное обследование и, увы, у нее не оказалось даже одной здоровой почки. У этого заболевания смешанные причины, главным образом наследственная, но я была рада, что ей, наконец-то, поставили диагноз и выписали хоть какие-то конкретные лекарства.

Сестренка стала соблюдать диету и значительно меньше болеть. Затишье перед бурей продолжалось несколько почти счастливых лет.

Элеонора Юрьевна сносно относилась к Катюше, не обижала ее, хотя и не проникалась особо своей новоиспечённой ролью мачехи. Конфликтов с Пашей и Лешей не наблюдалось тоже.

Она просто жила своей тихой жизнью в отдельной комнате, училась в обычной школе, но мы часто виделись — настолько часто, насколько позволяли мои жизненные обстоятельства. Отец больше ни в чем мне не помогал, и я самостоятельно приняла решение поступать в аспирантуру по специальности лингвиста.

Так, я стала аспиранткой. Меня "закрепили" за кафедрой английского языка и литературы, дали немножко часов для преподавания. Неожиданным образом разрешился и жилищный вопрос — Гриша, работающий в том же институте на административной должности завхоза, позвал меня замуж и жить вместе в его маленькой, но вполне уютной квартире-однушке.

Свадьба была очень скромной, с минимумом приглашённых. Мне думается, что папина жена тогда вздохнула с облегчением — я точно не вернусь делить с ней кухню и жизненное пространство.

А дальше начался ад. Катюне как-то уж очень резко стало хуже. Все сразу вспомнили маму — ее болезнь тоже протекала вначале вяло, почти бессимптомно. Затем неожиданно закончилась острой почечной недостаточностью, и после короткой комой, из которой она уже не вышла.

Бросив все дела, ненадолго сплотившись, мы всесторонне изучали серьёзность положения. Я взяла отпуск и методично обошла лучших специалистов в нашем городе, вместе с Катей и папой.

Их вердикт оказался неутешителен — трансплантация или, иными словами, пересадка одной здоровой почки для сестры решит вопрос ее жизни и здоровья в положительную сторону. Чем раньше, тем лучше!

Но, срок для поисков был ограничен, а она мучительно страдала на процедурах диализа.

Если говорить о трансплантации в целом, то в нашей стране разрешены только родственная (от близкого родственника, причём муж или жена ими не считаются) или трупная пересадка органов. Эта сфера чётко регулируется законодательством, и пересадки за деньги или даже волонтёрские запрещены законом.

Причем с родственными пересадками всё предельно ясно: донор и реципиент детально обследуются, выносится вердикт по пересадке и в случае положительного решения проводят двойную операцию. То есть, у донора забирают одну почку, чтобы "подсадить" её реципиенту.

Едва узнав об этом, я решилась стать донором для сестры. Признаюсь, где-то в глубине души было очень страшно проходить через все это. Но по по-настоящему страшно стало, когда после сдачи мною необходимых анализов выяснилось, что я не подхожу ей как донор, а наш отец уже слишком стар, чтобы обследоваться с той же целью.

Мы могли потерять Катю в любой момент, неизвестно только, когда именно.

С трупными пересадками всё несколько сложнее — лист ожидания у нас один на всю страну. В нашем городе вносят в лист ожидания в двух клиниках, но это один и тот же список. Многие ошибочно называют его очередью, однако это не так, потому что последовательность пересадок зависит от поступления подходящих органов.

Каждый месяц я приносила пробирку с кровью Кати в банк тканей соответствующей клиники, и в течение месяца её сопоставляли со всеми поступающими трупными почками на совместимость. Такое ожидание легко может затянуться на годы.

Папа быстро смирился и потух — я ничего не смогла поделать с этим. Очень скоро я осталась одна обивать пороги государственных медучреждений и благотворительных фондов в поисках финансирования для Кати, по причине того, что поддержание ее здоровья стало достаточно дорогим и сами мы уже не справлялись.

В ответ на мои неловкие вопросы о деньгах папа только виновато опускал глаза. У него не было ничего, кроме квартиры, а квартира Элеоноры в этом контексте даже не обсуждалась. Он слишком ясно дал мне понять, что денег нет, разве только на еду да кое-какие лекарства для Кати.

Вслед за папой от нашей маленькой команды спасения откололся и Гриша. Он полностью абстрагировался от ситуации, погрузился в свои дела и больше не предлагал мне взять кредит на лечение, как делал это раньше. Он словно просто передумал.

В итоге я осталась совсем одна против целого мира бюрократов в кабинетах, безденежья и полной безнадеги. Но я упорно боролась дальше как могла за жизнь сестры. Ибо она все, что у меня осталось от мамы, а я вынуждена видеть, как этот лучик угасает день за днем на моих глазах.

Я, Евгения Колоскова, а вернее Евгения Лопахина в замужестве, тридцати двух лет от роду, давно уже чувствую себя семидесятилетний старухой.

Я очень устала, и не вижу больше света в конце тоннеля.

— Если хочешь, секс будет прямо сейчас, — обреченно говорю мужу. Гриша смягчается, притягивает меня к себе.

Я улыбаюсь в ответ.

Одним резким движением он сажает меня на стол и сдвигает тарелки, расплескивая их содержимое. Я ахаю — жирные капли мясного гуляша щедро орошают край моего халата. Но Грише все-равно, его глаза горят.

Возможно, мое состояние ступора даже заводит его. Он грубо стаскивает с меня трусы, бросает их куда-то на пол и приспускает свои растянутые треники, нетерпеливо доставая член. Я беспокоюсь о предохранении, но он только что-то мычит в ответ как животное, не слушая, не пытаясь хоть немного возбудить меня или сделать попытку доставить удовольствие, а просто насаживает на себя как на кол, рывками, ритмично, напоминая мне сейчас движущийся состав поезда. Во всех его действиях примерно столько же эмоций.

Возможно, так он мстит мне. За невнимание, за то, что я плохая жена. За то, что я не люблю его, и он это чувствует. За то, что он не любит меня, и я это знаю.

Пока, наконец, не охает, останавливая свое тупое примитивное движение, обмякая на мне, подо мной, и не сползает на стул с ухмылочкой. Тут же протягивает руку к столешнице, достает из салфетницы салфетку, а я думаю только о том, чтобы поскорее принять таблетку от последствий незащищенного полового акта, и что хорошо бы прямо сейчас застирать халат. Одеваемся мы молча, не глядя друг другу в глаза.

Глава 3

В течение полета я несколько раз делала попытки выхода в интернет — безуспешно. Кажется, мистер Томпсон замечает мою нервозность.

— Вы все ещё плохо себя чувствуете, Евгения? — равнодушно задает он вопрос, наклоняясь ко мне в проход. Почему-то это очень раздражает, но я сдержанно улыбаюсь ему.

— О, все в порядке. Спасибо, что беспокоитесь, — отвечаю, конечно же, на английском. Он немного говорит по-русски, но совсем немного. А в последнее время не трудится говорить на русском даже с Катей, — меня волнует сестра, это самое главное сейчас.

— Ну, вы должны быть рады, — замечает он, — дать вам газету? Отвлекитесь же, наконец.

Чем дальше мы от нашей страны, тем меньше он напоминает нам доброго дядюшку, как вначале нашего общения. Я замечаю это. Как и цепкость взгляда его водянисто-голубых глаз, которые иногда словно следят за нами. Улыбка его все больше напоминает мне улыбку манекена в магазине, хотя, возможно, я чудовищно себя накручиваю?!

— Я рада, — стараюсь не ерзать на месте, замечая слабый сигнал интернета на планшете. Мой телефон соображает куда быстрее! Незаметным движением кладу его в карман своей широкой кофты. Катя дремлет рядышком, — мистер Томпсон..

— Да? — он смотрит на меня.

— Спасибо вам.

Возвращаю ему улыбку манекена и направляюсь в санузел.