Уральские сказы

— Совсем очумел. Народ в церковь идет, а он, богохульник, на дудке собрался играть. Чисто бусурман какой-то. — Это жена на него кричала. Афоня не слушал ее. Ушел.

Не успел старый звонарь дед Петруха ударить последний раз в колокол, а просвирня Авдотья деньги подсчитать — выручку от обедни, вдруг до завода звуки далекие раздались.

На небе не было ни единой тучи, а людям казалось, будто гроза в горах разыгралась. Удивился народ. Сплетницы на миру Дарья да Марья — снохи надзирателевы — тут же слух пустили:

«Быть беде. В горах нечистая сила завыла. Аль шайтан свадьбу справляет». Обе в голос кричали.

Никто и не знал, что это Афоня свой самопел проверял. Когда же дознались люди, кто в горах пел, долго смеялись над Дарьей, да Марьей. Так их и прозвали потом: одну — нечистой силой, а другую — шайтаншей.

Бывало и так. Пристанут люди к Афоне, особенно в праздник:

— Сыграй нам, Афоня, сыграй.

А Афоне только и надо. Сядет он на пенек у пруда, где всегда народ собирался, и начнет в свою дудку петь да играть. Поначалу тихонько, чуть слышно, а потом все сильней и сильней. Притихнет народ. Бередила людские сердца Афонина песня. Незаметно один начнет подпевать, за ним другой подхватит. Громче зазвучат голоса. Глядишь и могучая песня родится.

Молва до нас дошла, будто когда пели люди под дудку Афони, то казалось всем, что пели и горы. А пели люди про тяжелую долю свою, про горы родные, про девичьи слезы и любовь — птицу вольную.

Но не только за песни люди любили Афоню. Был он еще и мастер отменный: из чугуна отливал решетки, как кружева. Из железа и камня умел делать картинки — «видки». Возьмет простой лист железа и на нем из камня такой видок смастерит — одно загляденье.

Недаром целыми днями пропадали заводские парнишки в горах, на пруду — все для Афони камешки нужные собирали: гальку, сердолики, бирюзу и мрамор.

Удивлялись люди этим картинкам-видкам: на одной и той же картинке осень и весна. Прямо будешь смотреть на видок, весну увидишь — бирюзовый цвет неба, полевые цветы и зеленый убор из лесов на горах, а чуть обойдешь в сторону и посмотришь сбоку — увидишь хмурое небо, темные горы и лес, а над заводом осенний дождь занавеской повиснет.

Особенно один видок запомнился людям: зимний вечер в заводе. Домна, пруд и горы — все покрыто снегом. В окнах домов прозрачный сердолик, красного цвета, огоньком сверкал, а небо и снег одного цвета, как бывает всегда в зимние сумерки перед ночью. Позади картинки Афоня приладил колеско. Повернешь его и видок менялся. С колокольни звон раздавался. Картинка была вся в пол-аршина, но нелегко было на ней разглядеть, где и как камни с железом срослись. Ловко Афоня камешки породнил, а в железо огонек вложил.

Люди про этот видок много говорили. Афоня думу заветную берег: сделать хотел такой видок, чтобы лето на нем показать. Птицы чтоб пели и волна на пруду колыхалась.

Но не довелось ему сделать картинки такой, страшное дело с ним приключилось. Погиб несчастный Афоня — песельник чудный, умелец отменный. Не буду вперед я забегать, расскажу все по порядку:

В то время старшим щегерем в заводе был Беспалов Игнатий — его «коростой» называли за то, что он всегда появлялся там, где его видеть люди совсем не хотели.

Другие прозывали его «пятистенник»: родился он, сказывал его еще дед, не с одним теменем, а сразу с двумя. В малолетстве парнишки так и кричали ему: «Игнатка — «пятистенголова».

Хитрущий был Игнатий мужичонка. С виду совсем немудрящий: ростом сам не велик, а руки длиннущие, мочалкой борода, а нос пуговкой. Голова — что чугунный котел, а в голове зло, да корысть.

Умел Игнатка усладить, да умаслить, кого хотел, а потом в дугу согнуть. Рабочих обсчитывал так ловко — одна страсть. Концов не найдешь, ежели искать пойдешь.

Не прошло и двух лет, как он из надзирателей в щегеря попал и такой кондовый домище сгрохал — что хоромы твои. Выходит не зря рабочие про него побасенку сложили: «Рабочему копейку, а щегерю рупь».

Как-то раз пронюхал Игнатка о картинках Афони. Сразу смекнул, что за видочки те много получить можно. Тут же доложил он управителю о картинках Афони, а сам про себя задумал отобрать видочки у него, продать, а потом с завода сбежать…

Давно он зуб имел на Афоню. Невзлюбил его Игнатка за то, что один раз он, Игнатка, слушал из-за угла, о чем толкуют рабочие люди. Слышит, как кузнецы, а больше всех Афоня, бога, да господ ругали. Не вытерпел Игнатка, вбежал в кузню и давай на Афоню грозиться. А Афоня как крикнет что было духу:

— Отвяжись смола, чего пристал. Правду люди про тебя говорят, что ты хуже коросты. Короста и есть.

— А ты ее отмочи, — шумели кругом парни.

Схватил Афоня Игнатку за ворот рубахи, приподнял. Не успел Короста отбиться, как Афоня его в большой чан с водой бросил.

Когда Игнатка, весь мокрый, вылез и побежал, от смеха кузнецов старая кузня затряслась. Афоня потом об этом забыл, а Игнатка запомнил… На другой же день доложил обо всем он начальству, но видно не в выгодный час для себя. Развеселил только Короста начальство рассказом своим, а выгоды себе не добился.

Не всегда его слушал управитель. Знал он: на всех наговаривал Игнатка, а Афоня был мастер один на примете. Не вызвал в пожарку его управитель, где розгами рабочих учили, как говорить и что думать, а на заметку все же взяли себе Афонины речи насчет господ. И вот как-то раз явился к Афоне Игнатка. Барский приказ объявил:

«Сдать свои картинки-видочки в контору заводскую. Управителю на обозрение».

— Чуешь? Награду получишь, а то пролежат они — картинки твои в голбце (подполье), и пропадут. Заржавеют в земле вовсе, — напевал Игнатка Афоне, а сам картины увез.

Стал ждать награды Афоня. Поверил Коросте он. Прошел без малого год, как Игнатка увез картинки. Нежданно весть по заводу разнеслась: сам хозяин из Петербурга явился. Вскоре Афоню позвали в контору. Что было с ним там, никто не знал. Только домой Афоня не воротился. Сгинул, как утонул. Жене было сказано кратко: с барином в Петербург срочно уехал. Будет Афоня там картину для господ мастерить, для важной персоны подарок. Барин и вправду вскоре уехал. Народ его и не видал. Прошел еще год, а может и больше. От Афони ни единой весточки не доходило. Пропал человек и все, ни слуха, ни духа о нем.

Потом, как гром среди ясного дня, по заводу слух пошел, будто хозяин завода Турчанинов титул от царя получил за большой подарок. А это были картины Афони, только об этом никто и не знал.

Затем еще новость одна на завод пришла: не успел хозяин в титулах походить, в теплых краях он скончался.

Но один ворон сдох, как говорят, остались еще воронята, остались наследники у Турчанинова. Стали они заводы делить, кому какой достанется. Раздоры между ними пошли.

Управителя Басманова, который вызвал Афоню в контору, наследники с завода выгнали. Под шумок скрылся с завода Игнатка. Стали заводы. Погасли огни в домнах, а тут еще мор пошел на людей от неведомой болезни. Известно, ведь без работы народ стал голодать, от болезни умирать. Ворота на погосте не закрывались. Многие разбрелись — кто куда. Кто посмелей — на Алтай подался, в Колывань (там золото и самоцветы открыли), кто в леса ушел — в углежоги нанялся, только по заводам другим.

Больше года маялись люди. Но в конце концов вновь открыли завод, но от казны. То ли боялось начальство бунтов рабочих (в Полевой уже начиналось), то ли железо понадобилось. Вновь задымили домны. А тут вскорости люди узнали о том, как погиб и Афоня.

Случилось это так. Не все ведь щегеря были такими, как Игнатка. Были среди них и добрые люди: наравне с рабочими горечь заводскую хлебали. Вот и прислали, как вновь задымились домны, нового щегеря по фамилии Китаев. К слову сказать, человек он был не то, что Игнатка.

Стал опять у плотины народ собираться, а о чем больше всего речь там шла? Конечно о начальстве, о покосах, о жизни. О новом щегере говорили люди не таясь оттого, что хороший он был человек для рабочих: «Не корыстной-де он человек — Китаев, дело свое знает. Не хапуга».

А Китаев был молод тогда. С жаром он взялся за работу. Краем уха прослышал он про Афоню, картинки его. У жены Афони купил он вставшие видочки, а сам стал дознаваться о проделках Игнатки. Немало услышать ему довелось про темные дела Басманова и Игнатки: как они деньги крали, как у старателей золото отбирали, как горщиков в забоях и дудках морили… Дознался Китаев и до того, как Афоня пропал. Случай Китаеву такой подвернулся.

Один раз зашел он на посиделки. Известно, в зимнюю пору, в старое время, куда было молодежи деваться? Вот и толкались поочередно у кого-нибудь в избах. «Девки там пряли, языками скали, а парни притолки подпирали», — говорили тогда шутники.

Сел Китаев песни послушать. Одна девка возьми и скажи:

— Давайте, девоньки, лучше сказки страшные сказывать. До смерти люблю слушать их.

— Ты сама их расскажи, знать-то не одну тебе бабка Таланиха говорила, — ответили ей другие. — Иль расскажи про подземелье под господским домом. Дед Алексей, говорят, тебе сказывал.

Слово за слово. Потянулась, как нитка из клубка, сказка о подземелье под господским домом: будто это подземелье от господского дома до главной конторы было прорыто.

В те поры господский дом пустовал. Новый управитель в нем не жил. Вот и задумал Китаев проверить то, о чем девки говорили.

Любопытно, хоть до кого доведись. Дал он целковый «на чай» сторожам господского дома. У домоуправительницы в это время сын родился. Китаев дал ей «на зубок» пятирублевик и вместе с коногоном Андреем Печерским в одну из ночей отправились в подземелье.

Открыли вход, а он был железной дверью прикрыт, и с зажженной свечей отправились вдоль подземелья. Кладов они там не нашли и не клады искали они, а то, что искали, то и нашли. Шагах в двухстах от входа, где уже от тяжелого воздуха голову им обносить стало, — увидели они у стены два скелета в цепях. Еще шагов сто отмерить смогли и опять за костяк запнулись. Возле скелета железки и камни валялись. Подобрали они железки, камни и кости, вернулись домой, а потом и до правды доискались: это был Афонин скелет.

Выходит так: был заживо погребен Афоня в подземелье. Не хотели господа, чтобы секрет он мог свой открыть: как делать картины. Хозяева заставляли его делать картины в тайне.

Часто так поступали владельцы заводов. Не один Афоня страшной смертью погиб. Много народу гибло так в ту пору на наших Уральских заводах. Не сосчитать. Не пересказать.

А картины Афоня на редкость делал чудесные и правы были люди, говоря:

— Дума у Афони была широка, а дума полет любит. Умел он в железо и камень огонек вложить, а без огонька любая работа мертва.

Лет сорок назад удалось мне однажды увидеть одну из картин Афони. А показал мне эту картину его внук, в то время уже глубокий старик. Хранил он ее как память о своем прадеде — умельце Афоне Кичигине.

В жизни таких картин не видала. Видок в ладонь помещался, а на нем — Уральские горы, голубые озера, с головку булавки, и синие дали и шапки лесов на горах зеленели.

Говорил мне дед Кичигин тогда, что нашел он этот видок, в земле он был зарыт.

Много лет с тех пор прошло, когда жил в заводе Афоня Кичигин, а вот память о нем и по сей день жива, как и о многих других уральских умельцах. Эту память народ сохранил и до нас донес. Старые люди не зря говорили: «По хорошей тропке пойдешь, — на светлую еланку выйдешь». И верно: по хорошей тропке пошли правнуки Афони. Когда в великую ночь, в Октябре, родилась Советская власть, внуки Афони эту родную власть защищать пошли.

Как после грозового дождя, обновилась наша земля, а вместе с ней и Уральские горы.

Как в сказке старинной, жизнь изменилась в нашей стране: вместо лачуг — дома-дворцы появились. Новые люди родились…

БЕСЕНОВА ГОРА

Быль это иль небылица, только от многих наших заводских слыхать приходилось, будто лет сто назад, а может двести, в деревне Никольской были девки красивые, да нравом приветливые. И посылали сватов в эту деревню. Известно, как жили в ту пору рабочие люди, вот и думалось каждому парню выбрать себе подругу в жизни, нравом веселой, да характером приветливей: «Авось легче проживется». А деревня та верстах в сорока от завода притулилась.

Со всех сторон озерами, вековыми лесами да горами высокими от злых ветров защищена та деревня была.

А народ в Никольской и вправду в отличку от других деревень был. «Любого парня у нас возьми, аль девку — залюбуешься», — говорили старые люди. Деды эту молву сохранили.

Когда мало еще на Урале заводских жило, стали цари раздавать землю по окраинам государства своим вельможам знатным. Получил землю, на которой позже Сысертский завод обозначился, какой-то князь или граф — вельможа царский. Много богатств получил он: руда сама наверх лезла; озер, полных рыбы, хоть уху прямо в них вари; лесов-непролазных, полных зверья всякого. А людей нет.

У самого крепостных не ахти сколько было. Дал он приказание своим приближенным: купить или выменять людей у помещиков. Поехал барский приказчик по дворянским домам. Выменял он у рязанских помещиков тридцать семей на вывоз за два рубля золотых и две борзых впридачу. А люди были один к одному. Один краше другого.

Привез приказчик людей на Урал. Земли им дали, избы они срубили. Так и родилась деревня Никольская.

Время, что вода бежит, не догонишь. Разрослась деревенька — селом стала. Внуки от дедов слыхали, как их деды здесь появились. Полюбились им суровые горы Уральские, хоть и про себя они побасенку сложили: «Живем на горах, а неба не видим».

Шибко не по себе было людям в долгие зимние ночи, когда, бывало, у самых изб волки людей загрызали. А все же родными им стали горы высокие, леса дремучие.

Вот в этом-то селе Никольском, в семье кузнеца Северьяна Медведева, родилась дочка.

Отец Северьян в недолгих днях, как говорят, богу душу отдал. Здоровенным бревном его придавило, осталась семья сиротой.

Горько плакала мать, когда родилась Парашка. Лишний рот появился в семье — и без нее четыре парня. Росла Парашка будто всем на зло: крепкая, сильная, а уж дерзкая — всем на удивленье.

— В кого это она у тебя уродилась? — спрашивали соседки Таисью, Парашкину мать.

А когда подросла Парашка, то совсем отчаянной стала. Одно горе было матери с ней. Огонь, а не девка. Чистый бес.

«Бес» да «бесенок», прилепилось это прозванье к Парашке, когда малолеткой была, да так за ней и осталось и до нас дошло.

Бывало в лес пойдет — дня три ходит. Спросят ее, как она одна в лесу не боится, а она в ответ только смеется:

— А че в лесу страшного.

Потом в сердцах так зло скажет:

— В деревне куда страшней леса. Намедни все видали, как Панко Игнатова в пожарке секли. А за какой грех? Вишь без спроса мать ушел хоронить. Отходить уж стал — с досок снимали. Вот и гляди, где страшнее. А в лесу что? Сосны шумят, на своем языке разговаривают. Знать надо лес. Сроду в нем не пропадешь, а дома горе, да беда…

И начнет, начнет наговаривать — только слушай ее.

Говорила Парашка всегда от сердца, с жаром.

Хоть и неладным считалось в те годы бабу иль девку слушать, а Парашку слушали, да еще поддакивали, хоть и бесенком называли.

Больше всего на свете любила она с братьями на охоту ходить. Ловко-била зверя лесного, а еще крепче козуль диких.

Долго помнили люди, как она убила сохатого. Диво брало людей: одна ведь изловчилась!

— Не силой, а хитростью зверя брать надо. Зверь хитрый, а я похитрей. Выследили мы сохатого с Сенькой давно. Шла я за зверем по следу. Остановился он на еланке, а я в сторонке опнулась. Стою и тихонько пою. Зверь пение любит, хоть и слов не поймет. Пела я пела, кружиться начала. Стоит зверь. За родню меня звери считают, за зверюшку принимают, — шутила она, а сама, что козуля дикая, легко да проворно в бор нырнет. Только ее и видели.

Никто кроме нее не знал самых коротких, да тайных тропинок к заводу.

Всем селом были приписаны люди к заводу. Не раз проводила Парашка матерей и жен на свиданье к сыновьям и мужьям по этим тропинкам глухим в завод и обратно.

Вот так и росла она сильная, вольная.

Как говорят старики, и красотой бог не обидел, на что портяная рубаха груба, да колюча, а к Парашке и она шла — одним словом, цвела Парашкина красота, будто цветок Марьин корень.

Да не только Парашкина красота людей привлекала. Первой песельницей девка была, а пела, — всем душу грела, сердце веселила.

Прослышал про Парашкину красоту коногон с домны заводской Никита Старков. Первый мастер был в домне и тоже петь любил, а когда запевал полным голосом, то говорят лучины гасли и стекла в окнах дрожали. Проворный был парень, на все руки умелец, и отцу помогал и себе кусок добывал.

Увидел Никита Парашу впервые в Троицын день, когда девушки венки в пруд бросали. Запомнились парню ее глаза и пенье сердечное.

А на Красной горке, на свадьбе у подружки Парашиной, на всю жизнь приворожила она его своей красотой, да песнями девичьими.

Зацвела с той поры и у Параши на сердце любовь. Не смогла с этого дня она позабыть про Никиту: то вспомнит походку, то черные кудри его.

«Орел, а не парень», — думала она, а Никита в Петровки наметил сватов подослать, да вдруг все перепуталось.

Старшего брата Параши, которого она за отца почитала, живым не стало. Его заковали и в гору работать отправили. Бунтовал, правду прикащику в глаза сказал, что грабитель он — прикащик-то, ну тут его мигом схватили — в пожарку, а там кандалы и надели.

Не прошел месяц, как он кончился. Похоронили его на старом кладбище, а сами всей семьей пошли в курени, уголь жечь.

Затосковала Параша в куренях по Никите, но виду своим не показывала. Вместе с птицами вставала она, за работу бралась и при ночной заре с ней расставалась. Работа ее любому парню под стать была, а Параша с ней справлялась и ровно еще красивей становилась.

Как-то раз поехал управитель завода с гостями из Петербурга в лес на охоту, козуль бить. Плохо он знал лес, а людей и того хуже. Ненавидел его народ за притеснения всякие, а жену управителя злой ведьмой прозывали. Знатная барыня была, а скупая и придира. На что по всему заводу известная была старая Дарья кривая, да рябая, так барыня куда пострашней с лица Дарьи была, а хотела, чтоб красивой ее почитали.

Так вот охотились господа, охотились в лесах вековых и заблудились. Встретились им по дороге возчики с углем из куреней. Спросили парней господа, как поближе дорогу в завод найти. Парни возчики отборный был народ. Не сговаривались, а порешили над господами шутку сыграть, хоть при встрече для виду закон соблюли — глубоко, до земли поклонились, шапки сняли, а дорогу показали совсем в другую сторону — не в завод, а в храпы, из лесов лес.

Ежели не знать там тропок, — сроду не выйдешь. Много гибло народу в храпах.

Вскочили на сытых коней господа и помчались по тропке, куда возчики указали.