Помоги проекту - поделись книгой:
Все, кто не поддался действию прививок, сохраняют болезненное влечение к чуду. Вне его ожидания их судьба становится невозможной.
Если бы мне сказали, что мне уготована роль спасти мир, я бы не удивился — вполне приемлемое развитие событий, учитывая мои стартовые чаяния.
Ляпа поручила задание тому, кто более всего подходил для него. На Лемуре я потерял свой слабый иммунитет к чуду, позволив болезни доконать меня. Я понял — весь боевой пыл гусеничной твари (моей судьбы!) нацелен не на уничтожение, не на борьбу, а на поиск невероятного. Того, что я не вычитал в биографиях. И я пошел по минному полю.
Если наложить друг на друга траектории движения людей по Москве, то в месте наибольшей концентрации перемещений находится взлетная полоса в ад.
— Прямиком в ад, сечешь? — как говорил мой друг Толик.
Иногда я надеялся найти эту дорогу. Иногда хотелось, чтобы в кромешной тьме комнаты, где я в одиночестве коротаю ночь, на мое плечо опустилась бы лапа неведомого чудовища. Тогда все встало бы на свои места — я оказался бы лицом к лицу с ужасом, достойным впустую прожитой жизни.
Я все еще рассчитывал, что сам не ведая, своею судьбою пишу шифрограмму, не подозревая пока смысла зашифрованного. Я лишь немного ошибался — эту шифрограмму написали за меня. Я получил ее за месяц до того, как найти ту самую взлетную полосу.
Прямиком в ад, сечешь!
На людей, спланировавших мою судьбу, да и на весь мир в целом я не в обиде, потому как до сих пор не знаю, какую цену мне пришлось заплатить за его спасение.
Ненависть бывает созидательной?
Еще в нежном возрасте Ляпа идеально отрепетировала изумленный взгляд. Она часто надевала его и с удовольствием носила, надежно маскируя искушенное сознание.
К 27-ми мир представлялся Ляпе собранием заблуждений, при этом хорошо изученных — крапленая колода плоских картинок, удел которых неуклюже самовоспроизводиться и повторять друг друга. Она не сомневалась — не составляет труда управлять игрой, что разворачивается на шести континентах и водах, так ненадежно отделяющих их друг друга.
Рычаги, способные перевернуть этот мир, повсюду. Даже колбочки с песком могут быть кнопками запуска необратимых изменений во Вселенной. Однако бестолково жонглировать своей коллекцией, наугад нажимая клавиши, Ляпа бы не стала — прежде чем брать управление, надо понять, как должны выглядеть результаты.
Она не сомневалась — вручи здравомыслящему человеку волшебную палочку и патент на всевластие, пораскинув мозгами, он сломает палочку, патент разорвет. Плюнет, разотрет… Даже если он предварительно наколдует себе голливудскую внешность и солидный счет в швейцарском банке, это не отменяет факта абсолютного человеческого бессилия перед всесилием.
Поэтому Ляпа воспринимала как угрозу сквозняки из других пространств, пронизывающие осточертевший интерьер зримого мира. Они несли с собой обещания, на которые она могла купиться потому, что ее судьба грозила окончательно не состояться.
Ляпа была ущербна. Никто не знал об этом. Объяснять кому — то озноб своей души, сумбур мыслей она считала неуважительным, прежде всего, по отношению к другому человеку, потом уже к своему неуютному телу, измученной душе и невесомому сумбуру сознания. Если откинуть все характеристики и диагнозы, которые она себе поставила, недуг ее выглядел вполне обычно — она не любила, ненавидела себя.
Ляпа росла и укреплялась в своей ненависти. На помощь психологов девушка не надеялась. Она могла горло перегрызть за произнесение иностранного слова, куда уж там предложению иностранной практики психологического лечения.
Ляпа брезговала своим телом (и дело не в том, что оно привлекательное женское… к мужским телам у нее тоже хватало претензий), не любила сумятицы мыслей в голове, их неустойчивость и стремительность, неловко скрывающую пустоту. Ненавидела щемящую тяжесть в груди, которую не хотела признавать за духовную жизнь.
Ляпа понимала, что не может взвалить собственную неустроенность на чужие плечи. При этом она была не в силах победить — от того и обрекла себя оставаться одной.
Она панически боялась испытывать настоящей собой чьи-то чувства, поэтому скрывалась за улыбкой и бестолковым изумлением, которые вынуждали других людей не придавать Ляпе значения.
И конечно, больше всего на свете она переживала, как бы некто прозорливый и опытный не заглянул в ее неустроенные глубины — не узнал, какими сомнениями и переживаниями она переполнена.
Одиночество пугало. Чтобы смять его, Ляпа согласилась участвовать в эксперименте, организованном щедрыми покупателями ее песка. Дело не деньгах, и даже не в Покрышкине, которого она старалась полюбить с момента их первой встречи. Дело — в ней самой.
Она любила песок. Она его ненавидела и боялась больше, чем вместе взятых СПИДа, цунами и вступления Украины в НАТО.
Эксперимент представлялся ей возможностью доблестно сжечь все мосты в тошнотворное прошлое с ненавистным телом. Не вынашивать изощренных планов ухода, а неожиданно для всех и самого себя — встать в полный рост, осознать мысль — молнию «мне больше нечего делить с этой жизнью» и ударить в прежде закрытую дверь.
Еще можно небрежно отщелкнуть за спину зажженную спичку и не оборачиваться посмотреть, как вспыхнут и догорят дотла высохшие, пропитанные слезами страницы прожитых дней.
Девушка в отличие от Ивана Владимировича на чудо не надеялась. Она была уверена — себя и все, что вокруг вертится, можно изменить исключительно собственными силами. Похвальная уверенность, не так ли?
Часть III. Покрышкин
Кто вас понимает?
Я не нашел Лемур. Ни в тот день, ни в последующие. На третьи сутки я разбил навигатор и с наслаждением топтал осколки. Через пять часов я купил новый, через неделю — стал трижды обгоревшим городским сумасшедшим, ежедневно перемещающимся по неизменной траектории: Луи-Лу— порт — море — порт — Луи-Лу.
Я каждый раз убеждал себя, что до сегодняшнего дня мотался по океану неверными тропками, неправильно смотрел на навигатор, и вообще, эта штука барахлит не на шутку — не те координаты, не та погода, не то настроение.
Метроном сознания в такт моим шагам к пристани ежедневно чеканил здравыми рассуждениями о том, как бессмысленны все мои поиски. Вечером, когда я обессиленный возвращался в Луи-Лу, разум увещевал прекратить безумие. Я отмахивался от него как от безобидных насекомых Реюньона.
Если он продолжит занудливо жужжать в голове, я легко соглашался с доводами, но снова и снова шел к Лонгу, платил 400 евро и плыл к координатам, по которым однажды обнаружил чудесный остров.
Я сдал обратный билет, разобравшись — в любой удобный момент могу вылететь более дешевым рейсом. В Париже попрошу Ляпу подкинуть наличные.
В конце концов, я летел за тридевять земель, надо проехаться по Реюньону, посмотреть на вулканы. Такими наивными оправданиями собственного безумия я давно не мог обмануть самого себя.
«В конце концов, почему Лонг не вырвет меня из навязчивого бреда. Значит, значит — Лонг меня понимает».
На что потратить последние сто долларов?
После того, как были потрачены деньги на обратный билет, я решил продать свою Nokia. Конечно же, Лонгу, кому еще? За две недели он стал мне как родной — вместо денежного залога он давно принимал мой истрепанный паспорт. Его сочувственный взгляд регулярно покалывал мне спину.
Теперь дорогу в порт ноги мои помнили много лучше, чем траектории переходов в московском метро.
«И вообще, граждане, есть ли в природе Москва? Или она была сном? Также как Лемур? Хе — хе. Ну что ж, по крайней мере, самоиронию я сохранил».
По пути я купил местную симку, позвонил маме, предупредил, что задержусь в походе минимум на неделю. Ничего — мама привыкла к моим многодневным вылазкам.
«Как долго я проторчу здесь на самом деле? Всю жизнь?».
Чтобы еще на секунду связать себя с Большой Землей, казавшейся навеки утраченной, я положил на счет три евро и автоматически набрал незабвенную последовательность цифр:
— Я нашел Лемур. И снова потерял, — Ляпа не удивилась, что я все еще на самом западном из Маскаренских островов.
— А песок?
— И песок.
— Ты вернешься?
— Попробую, — я отключился — рефлекторный позыв организма, испугавшегося, что кто-то кинется сюда лечить его от ежедневной потребности прочесывать квадрат на 20-ой широте.
В который раз залихорадило. Ляпа — Ляпочка — эхо отболевших по несколько по нескольку кругов любви, тоски, безнадежности.
Я поехал на Реюньон, чтобы вновь пустить по кругу наш неловкий роман, который несколько раз не привел меня в качестве мужа в одинокую Ляпину студию. Но в эти скачки вмешалось мое неизлеченное желание чуда.
Вырученной за телефон суммы мне хватило, чтобы еще раз побывать в заданных координатах канувшего в морские пучины острова.
Вы вспомнили самое удивительное событие в вашей жизни?
Вечером я ушел из Луи-Лу — мне было нечем заплатить за ночлег.
Я сидел у прибоя, прямо у ног наливающегося пурпуром неба и размышлял о механизмах чуда.
Когда у ребенка отнимают игрушку, когда заставляют делать то, что он не хочет, у него насильно и безжалостно развивают иммунитет. Всю оставшуюся жизнь этот иммунитет помогает бороться с верой в чудеса.
Это не безболезненное сражение, но не выбивает из строя выросших прагматиков потому, что они с раннего возраста научились мириться с горечью утрат и разочарований.
Чудеса невозможны там, где случились Вторая мировая, Хиросима и Беслан. Чудеса невозможны, потому что мир исследован и разбит на квадраты[14].
Если к 30–ти годам, когда душа закалена, вдруг происходят невероятные события — организму вновь приходится преодолевать давно пошатнувшуюся веру. Ее возвращение разрушает иммунитет, и бороться за привычную взрослую жизнь становится тысячекратно сложнее. Как с ветрянкой во взрослом возрасте.
«Надо начинать сначала противостояние иллюзиям, — подвел итог я. — Покой нам только снился».
Вам нравится европейский стиль общения?
Утром я пришел к Лонгу. Он по привычке ждал меня в беседке. Сложно представить себе более мирную картину — излучающий спокойствие толстый негр играет сам с собой в шахматы в простой пушкинской беседке.
Идеальная пенсионная комбинация — ленивые волны покачивают кораблики в маленькой акватории, беспорядочно растущие магнолии, тишина, редко нарушаемая треском драндулетов, натужно разрывающих тугой воздух сонного города.
Удивительно как этот замкнутый мирок устоял — словно за его приделами нет биржевых котировок, корячащихся в пляске Святого Витта, нет гигантских толп людей, собирающихся и рассыпающихся, курсирующих самыми немыслимыми маршрутами. Есть только я, Лонг, Океан, песок и немного реквизита.
«Ты еще не знаешь, что такое недостаток реквизита», — неожиданно подумал я, взмахнув рукой в приветствии.
В этот раз мы-таки доиграли партию — Лонг победил.
— Теперь свези меня к какому-нибудь местному вулкану. Брось в огненное жерло. Я неудачник.
Я блефовал — мне не хотелось в жерло. Тошно удаляться от Лемура еще дальше. Слезы текли по моему лицу. Лонг, коверкая русские слова, ответил:
— На Реюньоне не так много действующих вулканов[15], Иван Владимирович. В их поиске Вы можете сломать свою и без того надломанную шею.
Как известно, отчество не указывают даже в загранпаспортах.
Есть ли будущее у Прибалтийских республик?
Говорил Лонг как эстонец из анекдотов (эстонский негр, каково?):
— НааазЫвАйте Лоооонг, если привЫыкли. Вот мои бумаги.
Он выложил паспорт и небольшой ламинированный листочек. Я даже не попытался изучить документы:
— Шок от того, что кто-то в этом благословенном месте неплохо освоил русский, весомее, чем от наименования Вашей должности, — я постучал по карточке (я не понимал французских слов на ней). — Полагаю — Сатана третьей степени, не меньше? Что Вам от меня нужно?
— Хорошо, Вы не спрашиваете, не я ли упрятал Лемур.
— Еще спрошу, — пообещал я. — Великолепно, что мы так быстро нашли общую тему для беседы.
— Я представляю кембриджскую исследовательскую группу, — с исповедальной искренностью начал Лонг. — Мы исследуем феномены вроде того, что уже не первый год демонстрирует Ламур.
— Ну и названьице вы придумали исследовательской группе. Все равно, что мирный атом. Я читал об этих конторах. «Врачи без границ». «Голос». Ленгли. Моссад. Не парьте мой выдохшийся разум. Я немного знаю добродушных уфологов, диггеров и геолухов по ту и эту сторону Ла-Манша. Даже в складчину они не собрали бы средств, чтобы пасти меня здесь.
— Иван Владимирович, Вам нужна медицинская помощь, — парировал Лонг.
— Это само собой разумеется. Бетонирую намек. Что Вам от меня нужно?
— ПОговорИИИть.
Я одобрительно хмыкнул. Лонг нравился мне все больше и больше:
— Откуда Вы знаете русский? Водили эстонский сухогруз?
— Все очень просто — работал во французском консульстве в Москве.
— Поэтому я совершенно случайно наткнулся на Вас на Реюньоне? Сила притяжения русскоговорящих, не находите? Вы случайно меня встретили?
— Нет.
— Добре. Ламур существует?
— На этот вопрос ответить сложнее.
Подобного разворота я не ожидал. Подозревать, что Лонг умеет так неделикатно шутить, было бы невежливо по отношению к эстонскому происхождению негра.
— Сколько вам обещано за песок? — перехватил инициативу Лонг.
— Ну вот, а вы говорили бескорыстные исследователи. Бойцы науки. Консулы. Барыги! Вряд ли вам удастся перекупить.
— Надо понимать, что вы хотите узнать цену, а потом отказаться?
— Конечно, хочу узнать. Но еще больше хочу понять, зачем вам песок. И еще интересуюсь, как пристально вы уже пропесочили меня насчет песочка?
Я подмигнул Лонгу. Тот набычился:
— Мы искали среди ваших вещей. Мои коллеги решили — с Вами непросто будет договориться.
Поделиться книгой: