О жандармах, императорах и изобразительном искусстве. Архивные заметки

III Отделение неизменно сообщало императору: «Общее почти всех мнение согласуется в том, что никогда еще финансовая часть не была в России управляема столь хорошо, как ныне». «О распоряжениях и действиях Министерства финансов постоянно отзываются с похвалою; все части управления оного год от года улучшаются, что приписывают главнейше лицу самого министра финансов, которого единогласно признают человеком истинно государственным».

Между прочим, руководителей высшего надзора очень радовало, что министр финансов прислушивался к их рекомендациям. Сообщая ему сведения «о разных злоупотреблениях и неправильностях, замеченных по управлениям, оному министерству подведомственным», они всегда встречали со стороны министра «ревностное содействие к прекращению таковых».

Единственный недостаток Канкрина, на который постоянно обращало внимание государя III отделение, это его упрямство. «Предначертав за 20 лет пред сим план своего управления, он следует ему неуклонно и противится всякому нововведению, если оно не им предложено. То пристрастие к началам, которые он однажды навсегда принял за основание своих действий, препятствует ему идти наравне с веком»[34]. Так, в конце 1830-х министр финансов отверг предложение иностранных банкиров Магнуса и Френкеля, которые «вызывались устроить в России на пространстве 7000 верст шоссе».

Но не стоит считать Канкрина консерватором или ретроградом: он провел множество преобразований, начиная с усовершенствования государственной отчетности и счетоводства и заканчивая денежной реформой 1839–1843 годов, восстановившей металлическое обращение в стране. Многие мероприятия Министерства финансов, которые «порицались публикой» и подвергались критике со стороны высшего наблюдения. Особенно это касалось системы протекционизма, что обеспечивалось чрезвычайно высокими, запретительными, пошлинами на иностранные товары. Бенкендорф писал, что система эта, «утвержденная ложно направленным патриотизмом, принесла много вреда России. Столь широко распространенная роскошь не могла быть удовлетворена местным производством. Богатые люди разорялись, приобретая все то, к чему привыкли с детства. Остальные, чтобы не отстать, предавались взяточничеству и лихоимству, что способствовало развитию контрабанды, конфискаций, казнокрадства. В России начинали производить кое-что хорошее, но в очень ограниченном количестве и, ввиду отсутствия конкуренции, плохие товары местного производства продаются дороже, чем привозимые из-за границы хорошие»[35].

Канкрин – профессионал, в среде российской бюрократии того времени явление редкое, если не сказать исключительное. «Министр финансов, по общему всех отзыву, есть настоящий хозяин своей части». Его считали незаменимым; его боготворили подчиненные. «Ни одно министерство, – утверждалось в одном из отчетов III отделения, – не имеет таких способных чиновников и в таком числе, как Министерство финансов, потому что нигде не обходятся лучше с чиновниками и нигде так их не награждают». Как верно заметил В.А. Лебедев, биограф Канкрина, «многие не знают, кто были его предшественники, о преемниках его имеют лишь смутное понятие, а имя Канкрина известно почти всякому»[36].

Но не всякому известно, что Канкрин оставил след еще в одной области. Помимо трактата о военном искусстве, который привлек внимание Барклая-де-Толли, и записок об освобождении крестьян, он был автором проекта об улучшении овцеводства в России, представленного вице-канцлеру И.А. Остерману в 1800 году. В 1833-м за существенный вклад в развитие этой отрасли Российского хозяйства Канкрин был избран почетным членом Главного Московского общества улучшенного овцеводства.

Наблюдение за иностранцами в России (по материалам III Отделения)[37]

Россия всегда была для иностранцев привлекательной и загадочной страной. Но приезжали к нам немногие, страшась огромных пространств, суровости климата и «дикости» нравов. Те же, кто оказывался в России, находили богатый рынок сбыта разнообразных товаров, широчайшее поле для приложения своих способностей и получали массу незабываемых впечатлений.

Временем массового наплыва в Россию иностранцев стало XVIII столетие. Через открытое Петром I «окно», из Европы стали проникать к нам ремесленники и торговцы, люди искусства и науки. Все они доставляли правительству определенные заботы, так как среди въезжающих могли быть «неблагонамеренные элементы», шпионы и просто авантюристы, ищущие любых легких способов наживы. Всеми иностранными делами, в том числе и въездом «иноземцев» в российские пределы издавна ведал Государственный Посольский приказ. Указ 29 октября 1689 г. строго предписывал нашим пограничным службам расспрашивать каждого въезжающего «подлинно накрепко которого государства породою, какого чина и для чего и к кому едет» и отсылать эти расспросные листы в Москву[38]. С этого времени все сведения об иностранцах, въезжающих в пределы Российской империи и выезжающих из нее, начинают концентрироваться, помимо Коллегии иностранных дел, еще и в полицмейстерских канцеляриях. Здесь же должны были вестись и ведомости всем иностранцам, которые два раза в неделю отсылались дежурным генерал-адъютантам[39].

Создание в начале XIX века министерской системы с определенным направлением деятельности каждого учреждения позволило сконцентрировать все вопросы по наблюдению и регистрации иностранцев в Министерстве полиции, в частности в Особенной канцелярии министра (в 1819 г. в связи с ликвидацией Министерства полиции Особенная канцелярия перешла в ведение МВД). Особенная канцелярия была ликвидирована указом 3 июля 1826 г., все ее функции, а также все заведенные в этом учреждении дела этим же указом были переданы III Отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Наделенное чрезвычайными полномочиями, учреждение как бы стояло над всеми ведомствами России, т. к. должно было наблюдать за их деятельностью, и подчинялось непосредственно императору. Среди разнообразных задач, которые решало III Отделение, было и рассмотрение «всех происшествий и распоряжений об иностранцах, в России проживающих, в предел Государства прибывающих и из оного выезжающих»[40].

Делопроизводство III Отделения распределялось по пяти экспедициям, каждая из которых ведала определенным кругом проблем. Все сведения об иностранцах концентрировались в 3-ей экспедиции. В настоящее время дела III Отделения находятся в Государственном архиве Российской Федерации (фонд № 109). Фонд насчитывает 56564 дела, распределенных по 231 описи. Дела хранятся по провениенц-принципу, т. е. так как были заведены в учреждении – по экспедициям, внутри их по хронологии. Количество сохранившихся дел 3-ей экспедиции насчитывает 6688 дела. Значительную их часть составляют дела о выдаче паспортов на въезд в Российскую империю. На каждую губернию заводилось отдельное дело, где к рапорту губернатора о въезде в губернию иностранца прикладывался его заграничный паспорт. Этот паспорт отбирался у человека согласно изданных 13 февраля 1817 г., и подтвержденных в январе 1826 г. «Правил о въезде в Россию», одним из пунктов которых значилось: «иностранец должен явиться в первый губернский на пути город, отдать свой заграничный паспорт и выдать ему билет для следования по империи, а отобранный паспорт доставлять в Министерство полиции»[41]. Правила были отменены в 1844 г., когда стали отбирать только паспорта, выданные нашими миссиями и консульствами, оставляя личные заграничные паспорта владельцам. В этих же делах подшивались и ведомости иностранцам, въезжающих в определенный год в ту или иную губернию.

В отдельную категорию стоит выделить дела о вступлении в российское подданство. Большинство подобных ходатайств поступало в канцелярии губернаторов. Правила 1802 и 1805 г.г. предписывали, чтобы «…каждый являющийся на границе, желающий поселиться в России, если он не военный дезертир, должен быть принят ласково и снабжен свидетельством кордонным»[42]. Затем губернатор, собрав о просителе всевозможные биографические справки, справки о роде занятий, доходах, политической благонадежности, составлял для препровождения в III Отделение список подобных иностранцев, где в графе «поведение» указывал подлежит ли данное лицо «по вспыльчивости нрава и предприимчивости сумнению» или в «поведении никакого сумнения нет». Иногда, аналогичного рода просьбы поступали непосредственно в III Отделение или на имя самого императора. Так, о принятии в подданство А.И. Штакеншнейдера за архитектора ходатайствовал А.Х. Бенкендорф[43].

Достаточное количество занимают дела с общей делопроизводственной перепиской относительно въезда, выезда, пребывания в пределах империи иностранных граждан, положениях о паспортах подданных различных государств, правилах о надзоре, об учреждении различных комиссий по рассмотрению вопросов об иностранных поселенцах и т. п. Среди этой группы документов следует выделить дела об учреждении надзора за некоторыми лицами или сборе сведений о некоторых иностранных гражданах. Необходимо отметить, что III Отделение волновала не только «политическая неблагонадежность», но и различные частные дела – долговые, семейные, коммерческие и пр. Так, в 1843 г. приезд в Россию известного французского писателя Бальзака остался зарегистрированным лишь в алфавитном журнале, в то время как в июле 1848 г. на него завели наблюдательное дело в связи с вступлением в брак с «киевской помещицей Ганской»[44].

Последнюю многочисленную группу материалов 3-ей экспедиции составляют дела о высылке иностранцев из Российской империи. Этой мере подлежали, в основном, «люди низших сословий за праздную жизнь и бродяжничество…тунеядцы и затейщики, ищущие пропитания от общественного легкомыслия», чиновники, священники и пр. за предосудительные поступки, развратные действия, уголовные преступления. С 50-х гг. XIX века увеличивается количество высланных за распространение запрещенных книг, «коммунистических и социальных» идей и прочего вольнодумства. Необходимо отметить, что дела этой категории нередко откладывались и в делопроизводстве 1-ой экспедиции. Ведавшая всеми вопросами «до высшей полиции относящимися», она была самой важной и секретной из всех экспедиций III Отделения. Здесь велись дела по наблюдению за государственными преступниками, тайными обществами, лицами, состоящими под надзором, чиновниками государственного аппарата, составлялись обзоры общественного мнения. В частности, здесь наблюдали за иностранцами – «возмутителями общественного спокойствия», которые вели предосудительные разговоры, распространяли об империи недоброжелательные слухи, а также за пребыванием в России высокопоставленных лиц иностранных государств.

Немаловажным источником для нашей темы являются всеподданнейшие отчеты III Отделения. Они состояли из двух частей: отчета о действиях III Отделения и Корпуса жандармов, а также нравственно-политического обозрения состояния империи. Источниками информации для составления отчетов служили донесения жандармских штаб-офицеров и чиновников III Отделения, командируемых во внутренние губернии и за границу, материалы перлюстрации и агентурные данные, доклады губернаторов и министров. Отчеты писались ежегодно с 1826 по 1869 г.г. по определенной схеме, их параграфы включали в себя все основные направления деятельности учреждения. В разделе «по наблюдению за иностранцами» давалась статистика въехавших и выехавших, принятых в российское подданство, высланных по статьям. Здесь же указывались основные мероприятия, предпринятые правительством в отношении иностранцев, упоминались наиболее важные случаи учреждения надзора. Ценным источником являются и приложенные к отчетам статистические ведомости. Общая ведомость о въехавших в Россию за указанный год давала статистику распределения иностранцев, количестве принятых в российское подданство и числе высланных за границу по губерниям России. Сравнительная ведомость позволяла проследить те же параметры за истекшее пятилетие. Отдельно составлялась годовая ведомость об иностранцах, въехавших в Петербург. Она не только показывала количество приехавших в северную столицу иностранных граждан, но и распределяла их по национальностям, а также по родам занятий, «по чинам и званиям».

Ориентироваться в сложной системе делопроизводства и большом объеме материалов III Отделения позволяли «алфавиты» – своеобразные каталоги. Наиболее известен «Общий алфавит делам», в который заносились фамилии лиц, фигурирующих в документах всех пяти экспедиций III Отделения. Алфавит представляет собой двенадцать большеформатных книг размером 57 × 67 см, и хотя грешит некоторой неполнотой, так как до 1870 г. в него заносились лишь фамилии лиц, указанных на обложках дел, очень активно используется и в настоящее время. В экспедициях велись и другие разнообразные алфавиты, в том числе и алфавиты иностранцев. Они заполнялись как в самой 3-ей экспедиции, так и в справочном отделе. Помимо общих списков иностранцев по губерниям, хронологически доходящих до 1853 г., велись алфавиты о принятии в подданство и общие годовые алфавиты о въехавших в Петербург. Последние наиболее интересны, так как наряду с общими сведениями об иностранце, фиксировали его приметы, цель приезда в Россию и местожительство в Петербурге. Так, 3 ноября 1856 г. в алфавите III Отделения был отмечен «австрийский подданный, капельмейстер Иоганн Страус. Лет – 30, рост – средний, волосы – темно-русые, глаза – карие, лицо – овальное. Жительство – зала в Павловске»[45]. По существующим правилам въезда в Россию все прибывающие в Петербург должны были обязательно являться для регистрации в III Отделение, иногда они даже сами заполняли графы регистрационного журнала. К примеру, 17 июля 1858 г. в журнале оставил свою витиеватую подпись, приехавший «для своего удовольствия» Александр Дюма-отец[46].

Предварительный просмотр дел III Отделения о въезде, выезде, пребывании иностранных граждан в России позволяет сделать некоторые заключения, выводы и наблюдения. Каждый желающий приехать в Российскую империю первоначально являлся в наше посольство или консульство для получения соответствующего заграничного паспорта. Таковой документ выдавался лишь на основании соответствующих свидетельств или удостоверений, а также при наличии «одобрительного о себе отзыва». Посольства и миссии должны были собрать о просителе справки и «если обнаружится, что привержен он к партии пронырливой и вредной, отказать ему в паспорте»[47]. Списки лиц, получивших паспорта на въезд в Россию, отсылались в российский МИД. Паспорт предъявлялся на погранзаставе, где делалась в нем надпись о маршруте проезда. Затем иностранец являлся в первый на пути губернский город, где регистрировался в губернаторской канцелярии, отдавал свой заграничный паспорт и получал «билет для следования по империи». Паспорта вместе с ведомостями о прибывших губернаторы отсылали в III Отделение. В 1830-е гг. некоторые посольства, например, французское и австрийское, получили разрешение забирать паспорта своих подданных в посольства[48]. Губернаторы имели право отказать иностранцу в выдаче билета на дальнейшее следование по империи, если о последнем имелись какие-то неблаговидные сведения. О подобном инциденте обязательно ставилось в известность III Отделение. Так, в 1833 г. было отказано в проезде в Петербург француженке аэропористке Элизе Гарнерен. Она прибыла в Варшаву в 1831 г. вместе со своим отцом «профессором воздухоплавательной физики» Жаном Баптистом Гарнерен, компаньонкой Викторией Соноа и секретарем, «польским уроженцем» Жабчинским. Семья аэропористов Гарнерен была давно знакома петербуржцам. В 1803 г. в Павловске по желанию и в присутствии императрицы Марии Федоровны Жан Баптист Гарнерен поставил любопытный опыт. «К маленькому воздушному шару Гарнерен привязал кошку с парашютом, а к привязи фитиль, который через несколько минут, догорев, пережег привязь и освободил кошку: она в совершенном здоровье спустилась на землю и была представлена Императрице»[49]. Помимо опытов с парашютами семья Гарнерен устраивала атракцион, где каждый желающий мог подняться на воздушном шаре вместе с дочерью воздухоплавателя Элизой. Калоритный рассказ о своих необыкновенных впечатлениях оставила в письме к брату А.С. Турчанинова: «… мадам Гарнерен 6-го числа летала в шару, но не без меня и как весело было летать, что сказать невозможно, только не верьте газетам, лжи много. 1. Неправда, что чувствовали несносный жар. 2. Громовых ударов ни одного. 3. Неправда, что барометр был ниже 10-ти градусов, а вместо того барометр весь разбит был о деревья, и когда она опомнилась на него посмотреть и сняла, горевавши что он испорчен, то ртуть на меня потекла… Не сердитесь на меня, дражайший братец, что мне так сильно хотелось попарить в воздухе, что я в конце концов себе это позволила сделать. У меня было время подумать, потому что мысль эта пришла мне 3-го, а шар должен был лететь 4-го, но Гарнерен откладывала полет каждый день до 6-го и испытывала я ни с чем несравнимое нетерпение»[50]. Однако, 1833 г. был не лучшим годом для въезда семьи Гарнерен в Петербург через Варшаву. Польский наместник И.Ф. Паскевич докладывал А.Х. Бенкендорфу, что сам Гарнерен заявлял, что «приглашен мятежническим правлением… Судя по слухам, он предлагал мятежническому правительству проект выделки нового рода огнестрельного оружия. Гарнерен был изгнан за предосудительные поступки из Гамбурга, Венеции и Марсели. В Гамбурге под предлогом что дает зрелище, выманивал деньги. В Венеции и Марсели наделал долгов и не уплатив оных, уехал… В настоящее время содержится в тюрьме за долги…»[51]. Император на всеподданнейшем докладе Бенкендорфа по поводу въезда семейства Гарнерен в Петербург 13 июля 1833 г. начертал резолюцию: «нет нужды дозволять»[52].

Число въезжающих в наши пределы изменялось в зависимости от социально-политической обстановки. В 20-40-е г.г. XIX века их количество насчитывало в среднем 15000 человек в год. Из губерний по въезду лидировали Волынская, Литовская, Бессарабская, Подольская. Менее всего въезжали в центральные губернии, на Кавказ и в Сибирь. В отношении последней существовали специальные правила, высочайше запрещающие нашим консульствам выдавать иностранцам паспорта на въезд в Россию через этот край[53]. Наиболее притягательным был Петербург, туда прибывала почти третья часть от общего количества въезжающих в Россию. На первом месте были подданные Германии, второе место делили французы и англичане, далее шли швейцарцы, датчане, испанцы, последние места занимали американцы, а количество «азиатцев и африканцев» насчитывало 1–3 человека в год. Революция 1848 г. в Европе, а затем война 1853–1856 г.г. резко сократили приток в Россию французских и английских подданных, зато возросло число американцев «заменивших на наших фабриках и заводах английских машинистов»[54]. В пореформенную эпоху в связи с развитием капитализма, строительством фабрик, заводов, железных дорог множество иностранцев устремлялось в Россию на заработки. Кроме того, в 1860 г. было отменено правило об обязательной регистрации паспортов в III Отделении, что по мнению самого учреждения «без сомнения привлечет к нам многих иностранных путешественников, до сего времени удерживающихся от поездки в Россию по стеснительности паспортных формальностей»[55]. Общее количество въезжающих в российские пределы увеличивается в 60-е годы XIX в. до 50000-60000 человек в год, а в 1869 г. достигает рекордного уровня – 92687 человек[56].

Говоря о социальной принадлежности и роде занятий въезжающих (такая статистика представлена в делах III Отделения только о прибывающих в Петербург) следует заметить, что более всего приезжало купцов, ремесленников и торговцев. Далее в порядке последовательности шли слуги, учителя и гувернеры, медики и богословы, актеры, музыканты, живописцы, архитекторы и в самом незначительном количестве «танцоры». Очень немного прибывало к нам путешественников и «лиц, въезжающих для своего удовольствия». Практически все они, а также лица творческих профессий, по высочайшему распоряжению подвергались полицейскому надзору. Так, в августе 1844 г. государь распорядился «строго смотреть» за архитектором Гектором Оро. Он приехал ознакомиться с достопримечательностями российских столиц, «известен и рекомендован архитектору Монферану»[57]. Строгое секретное наблюдение продолжалось и в Москве, куда Оро прибыл в сентябре. Он осмотрел Кремль, строящийся новый дворец, Храм Христа Спасителя, купеческую биржу, водный резервуар, устроенный на Сухаревой башне для снабжения водой фонтанов. С церкви Успения Богоматери на Покровке Оро снимал план, «поразившись замечательной архитектурой старинной церкви»[58]. Пробыв в России два месяца, Оро выехал домой – «ничего навлекающего на него в чем-либо подозрения замечено не было». Аналогичному надзору подвергся и французский литератор граф Жан Персеи де Сюзор, «называющийся легитимистом»[59]. Въезжая в Петербург, он заручился рекомендательными письмами герцогини Мекленбургской к великой княгине Марии Павловне, а целью своего приезда имел дать несколько литературных вечеров. Несмотря на высокие протекции, за ним тоже был установлен секретный надзор. Зарекомендовав себя с самой положительной стороны, так как «жизнь ведет довольно скромную, часто выезжает в дом своего посольства, принимает у себя весьма немногих и вообще не подает никакого повода подозревать себя в предосудительных намерениях»[60], Сюзор вскоре назначается лектором к императрице, а в 1849 г. по рекомендации военного министра А.И. Чернышева, вступил в российское подданство. Повсеместный бдительный надзор по распоряжению императора был учрежден в 1858 г. за французским писателем Александром Дюма. «На Кавказе по приказанию наместника назначен был для нахождения при Дюма особый переводчик, на которого были возложены обязанности ближайшего наблюдения за действием и сношениями указанного иностранца в обществе»[61].

Люди творческих профессий, особенно литераторы, всегда доставляли III Отделению много хлопот. В конце 30-х начале 40-х г.г. во всеподданнейших отчетах шеф жандармов неоднократно указывал на появление в зарубежной печати недоброжелательных отзывов и статей о России. В связи с этим в 1841 г. А.Х. Бенкендорф обратился к императору с всеподданнейшими докладами, в которых предлагал способы «для отвращения многочисленного приезда в Россию бесполезных и вредных иностранцев»[62]. К числу последних были отнесены «богатые путешественники, приезжающие из любопытства», ученые, лекари, гувернеры и домашние учителя, художники всех специальностей, мелкие торговцы, «аферисты и люди среднего и низшего сословия, не имеющие определительных видов пропитания» и др. Граф Бенкендорф предлагал увеличить въездные пошлины для указанной категории иностранцев. Император согласился с мнением шефа жандармов и указал свой размер пошлин, значительно превышающий предложения Бенкендорфа. Для рассмотрения вопроса был создан Особый комитет. Он состоял из министра иностранных дел К.В. Нессельроде, министра финансов Е.Ф.Канкрина, министра просвещения С.С. Уварова, управляющего МВД А.Г. Строганова и шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа. Каждый член Комитета по рассмотрении всех представленных справок, сведений и таблиц из соответствующих запрашиваемых учреждений, должен был высказать свое мнение по упомянутому вопросу. Основательное и аргументированное мнение министра финансов Е.Ф. Канкрина повлияло на общее заключение Комитета. Например, по мнению министра, число приезжающих путешественников было невелико и они не должны были облагаться большими пошлинами, а зарубежные ученые вообще бывали у нас крайне редко и по особым приглашениям, «иногда знаменитые лица посещают Россию для ученых изысканий и было бы неудобно и неблаговидно облагать их денежным сбором, тем более, что Россия сама призывала и всячески облегчала приезд сего класса людей»[63]. Подобную точку зрения Канкрин высказал и по отношению к актерам, танцовщикам и прочим лицам, принадлежащим театру, тем более, что сам император Николай Павлович полагал эту категорию иностранцев налогом не облагать. Необходимыми для развития нашей торговли министр считал иностранных купцов, приказчиков и торговых конторщиков «по знанию ими заграничных торговых обязательств», ремесленников и мануфактурщиков, т. к. «люди сии необходимы для поддержания и успехов нашей промышленности, без них оная не только отстанет от прочей Европы, но придет в совершенный упадок…. для поддержания ремесел и улучшения оных, содействуя занятиями своими уменьшению привоза заграничных изделий. В Петербурге чрез них ремесла получили отличное развитие, но в губерниях их еще очень мало и есть значительные города, где нет даже порядочного булочника»[64]. К кондитерам, метрдотелям, содержателям гостиниц и трактиров граф Канкрин относился нейтрально. Полагая, что «люди сии не совсем лишние», он считал, что въезд их в пределы государства может быть ограничен из-за большого наплыва подобных приезжающих. Отрицательно министр финансов отзывался о лицах без определенных занятий, занимающихся контрабандой, содержательницах модных магазинов, модистках, золотошвейках, кружевницах и девицах «приезжающих для удовольствий». В результате, Особый Комитет пришел к заключению, что для большей части иностранцев увеличение пошлин будет отяготительным и что многие из них, в частности перечисленные в мнении министра финансов, «еще весьма полезны и надлежит даже поощрять приезд их в Россию». Внимая ли соображениям Комитета или по каким-либо другим причинам, но в 1843 г. было объявлено высочайшее повеление: «представить на будущее время иностранцам совершенную свободу пребывания в России, несмотря на сроки, назначенные в национальных их паспортах, если к удалению их из пределов государства не будет побудительной причины»[65].

Чтобы найти такую причину приходилось прибегать к секретному надзору. Он устанавливался, как указывалось выше, в основном, по высочайшему распоряжению или по «сигналу», поступившему в полицейское ведомство. Так, в 1852 г. некоторые жители Петербурга были оскорблены товаром, появившимся в отдельных магазинах, которые содержали иностранцы. «Иностранцы, торгующие в Петербурге не стыдятся всевозможных средств для приобретения денег и торговля непристойностями у нас, если не в общем, то в явном ходу»[66], – писал в III Отделение возмущенный полковник Васильев. Он называл адреса и имена содержателей магазинов, в которых видел подобные товары. В III Отделении сигналом заинтересовались и направили агентов в кондитерские и галантерейные магазины для сбора секретных сведений. На покупку образцов продукции, среди которых были пасхальные яйца, ящички с фигурками, игральные карты, картины и эстампы, агенты израсходовали 50 рублей 50 копеек. Так как действие происходило накануне Светлого Христова Воскресенья, то более всего нравственность возмущали пасхальные яйца, продающиеся в кондитерской на Васильевском острове и «у Излера в заведении минеральных вод», изготовленные вюртембергским подданным Вильгельмом Фохтом: «…на поверхности яйца изображены срамные предметы с крылышками, как бы херувимы, а внутри представлены юноша с крыльями же и взрослая девица, оба совершенно нагие и в положении, которое непристойно описать…»[67]. В галантерейном магазине Кене были обнаружены различные статуэтки из фарфора, гипса и металла, куклы, одна из которых «представляла артистку Дюпре из труппы Раппо в одной из делаемых ею фигур, но совершенно обнаженною», табакерки, портсигары, карты с эротическими картинками, порноальманахи и даже «искусственные из резины мужские уды» в количестве двух штук[68]. Магазины указанных торговцев были опечатаны, а сами они арестованы и доставлены в III Отделение. На допросе подследственные показали: Фохт, что сахарные яйца были им сделаны по заказу неизвестного лица, а Кене, что купил непристойные товары у незнакомого шкипера, и что «ввела его в заблуждение молодость и неопытность». Сообразуясь со статьями Уложения о наказаниях, а также принимая во внимание чистосердечное их раскаяние, Фохта и Кене посадили на месяц под арест, а после освобождения «подвергли самому бдительному наблюдению». Их магазины были открыты еще во время следствия, так что в финансовом плане иностранцы понесли самые незначительные убытки.

Следует отметить, что достаточно часто III Отделение ограничивалось лишь «строгим внушением», не прибегая к аресту или высылке. Известному художнику-фотографу Давиньону, снимавшему в 1845 г. в Сибири государственных преступников – декабристов и распространявшему их фотографии, была лишь «внушена вся неосторожность его поступка и взята подписка, в коей он обязался в случае нового путешествия никогда не снимать означенных преступников…»[69]. А наблюдение, установленное за «содержателем оркестра» Максом Саксом, который высказывался за республиканское правление и актером немецкой труппы императорских театров Голландом, «знающим каждую демократическую речь франкфуртских демократов тверже своей роли в Фенелле», ничего предосудительного не обнаружило[70].

Может быть, из-за некоторой лояльности наших властей и ехали в Россию многие «затейщики, ищущие пропитания от общественного легкомыслия». В 1848 г. по ходатайству И.М. Толстого и при поручительстве чиновника III Отделения А.А. Сагтынского в Россию приехал граф Ришбург. Он, якобы, изобрел способ сохранения от порчи продуктов, не прибегая к их засолке. Наследник цесаревич Александр Николаевич, заинтересовавшись новшеством, повелел назначить для рассмотрения предлагаемого способа Комиссию в составе военного министра А.И. Чернышева, морского министра А.С. Меншикова и министра государственных имуществ П.Д. Киселева. Однако, вскоре Ришбург испросил разрешения уехать за границу для закупки и изготовления препаратов, необходимых для своего опыта. Это вызвало сомнение военного министра, почему Ришбург не привез с собой все необходимое, чтобы «не прибегать к переездам за границу и обратно в особенности при нынешних смутных в Европе обстоятельствах». А.И. Чернышев попросил III Отделение уведомить о своих подозрениях цесаревича. Однако, на всеподданнейшем докладе шефа жандармов А.Ф. Орлова Александр Николаевич написал: «предлагаемый им способ слишком важен и потому я согласен как на отправление его за границу, так и на возвращение с учреждением однакож секретного надзора»[71]. Ришбург отсутствовал за границей около полутора лет, оставив в России жену и многочисленные долги. За это время были собраны некоторые справки о графе и многочисленные высокопоставленные лица уверились, что он авантюрист. Однако, разрешение въезда по поручительству III Отделения и с высочайшего соизволения заставило Комиссию отказать графу Ришбургу в самой приличной форме: «… что как иностранец сей для производства опытов над его способом требует 90 тысяч рублей серебром на покупку необходимых препаратов и на уплату сделанных им в России долгов, то правительство, без верного ручательства в успехе опытов и в пользе последствий их, не может жертвовать столь значительною суммою… Его Императорское Величество повелеть соизволил проект не принимать»[72]. Граф остался проживать в Петербурге ив 1853 г. снова «утруждал» государя просьбою о поднесении проекта о новом способе мощения улиц. Вскоре из-за границы поступила на Ришбурга жалоба от иностранца Альбиноло, что граф выманивал у последнего деньги, представляясь поручителем российского государя. А по сведениям из Парижа, оказалось, что настоящая фамилия графа Юлий Боном и что он давно известен французскому правительству как «составитель проектов, предлагавшихся богачам и выманивающим от них деньги и что французское консульство всегда удивлялось, как подобный Ришбургу человек может быть терпим в России»[73]. В 1862 г. император Александр II повелел незамедлительно выслать Ришбурга за границу «как негодяя».

Существовала одна категория иностранцев, которая постоянно находилась под бдительным и строжайшим вниманием «государева ока» – это учителя и гувернеры. Именной указ императрицы Елизаветы Петровны Сенату от 5 мая 1757 г. предписывал: «находящихся в Петербурге и Москве в партикулярных домах иностранных наций учителей в их науках всех свидетельствовать и экзаменовать здесь в Десианс-Академии, а в Москве в Императорском университете и без такового свидетельства и аттестатов никому в домы не принимать и до содержания школ не допускать»[74]. III Отделение собирало статистику о количестве приехавших учителей и гувернеров и строго следило чтобы «оказавшиеся недостойными» и не получившие аттестаты и свидетельства не допускались до воспитания молодого поколения, а поступали на службу смотрителями или домашними служителями. В определенные годы учителям некоторых государств вообще был запрещен въезд в Россию. В 1843 г. появилось высочайшее распоряжение о запрете подобных занятий студентам Кенигсбергского университета, а в 1846 г. выходцам из Швейцарии «по случаю беспрерывных и ныне в сильной степени возникших смут в этом государстве»[75]. И все же до 50-х годов XIX века Россия еще не могла обходиться без иностранных учителей. В 1841 г. министр финансов Е.Ф. Канкрин указывал, что ограничить приезд воспитателей и учителей «значило бы затруднить воспитание детей, устранить нас от совершенного движения полезных наук, воспрепятствовать познанию языков» [76]. Ситуация стала меняться в пореформенный период. Уже в 1861 г. III Отделение во всеподданнейшем отчете констатировало малое количество приезжающих к нам иностранных учителей и воспитателей, «помещики и дворяне, занятые своим делом, не решались вызывать из-за границы дорогих иностранцев, чтобы не увеличить этим расходы, а также стали отдавать предпочтение русским учителям»[77].

«Спокойствие и вялость общественного духа» 50-х годов сменилась резким оживлением общественного движения в пореформенный период. Оно становилось все радикальнее, многочисленнее и организованней. В связи с этим деятельность политической полиции переориентируется на охранение политической безопасности. Теперь наблюдение ведется уже не за изготовителями эротических фигурок и непристойных сахарных яиц, а за проникновением из-за рубежа запрещенных изданий и «адских машин». Наблюдение за иностранными гражданами приобретает новый ракурс.

Тема иностранцев в России настолько обширна и многообразна, что авторы позволили себе лишь слегка прикоснуться к этой проблеме, используя материалы высшего органа политического надзора XIX века – III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Духовное ведомство по материалам III отделения[78]

Структура III отделения предполагала, что каждая из пяти имевшихся в этом учреждении экспедиций должна ведать определенным спектром проблем. Надзор «за направлением, духом и действиями» религиозных сект был возложен на 2-ую экспедицию.

В сфере внимания тайной полиции постоянно находились раскольники. Руководители III Отделения неоднократно указывали на недопустимость огульного преследования сект и необходимость проявления крайней осторожности в вопросах веры. В 1836 году управляющий III отделением Л.В. Дубельт был назначен членом Секретного комитета о раскольниках, что давало «высшему наблюдению» возможность еще «ближе следить за ходом раскольничьих дел». Уже через год он мог сделать следующий вывод: «Вредно и даже опасно для правительства иметь в различных краях государства значительные массы людей недовольных и стесненных в исполнении обрядов своего верования», которые при каких-либо неблагоприятных для властей обстоятельствах могут сделаться орудием неблагонамеренных лиц (недаром многие революционеры в своих планах делали ставку на раскольников). Не высказываясь в пользу полной свободы раскольников, он полагал, что следует лишь строго наблюдать, чтобы они не совращали никого в раскол и не уклонялись от своих обязанностей к местной администрации, а в остальном на них надо распространить те же правила, «коими правительство наше руководствуется в отношении всех других исповеданий, не только христианских, но и магометанского и даже еврейского»[79].

В 1841 г. III отделение снова подчеркивало, что «меры, предпринимаемые против раскольников духовенством», не останавливают их, но, напротив, ожесточают, превращая в опасных врагов государства. Неразумно было загонять в подполье исправных налогоплательщиков, обладавших немалыми богатствами и поставлявших солидную часть рекрутов. Удалившись из пределов Отечества, они могли бы составить счастье «соседственных нам держав». Из «частных донесений» тайной полиции стало известно, что наших раскольников охотно бы приняли в Пруссии, правительство которой готово позволить им беспрепятственно совершать богослужение и строить храмы. В этих льготах III отделение видело причину частых побегов крестьян-раскольников из некоторых имений Витебской и Могилевской губерний[80].

Политика по отношению к раскольникам была одним из тех вопросов, в котором духовная и светская власть никак не могли найти общего языка. Потребовалось ввести в Комитет о раскольниках министра государственных имуществ П.Д. Киселева, чтобы преодолеть перевес «духовных членов комитета, мало способных к государственным соображениям и одушевляемых религиозным фанатизмом», и получить возможность вести дела с должной терпимостью и беспристрастием[81]. III отделение усматривало в гонениях на старообрядцев со стороны православного духовенства ярчайший пример превышения его полномочий, от которого недалеко и до покушения на прерогативы верховной власти. «…Внушают даже, хотя и весьма тайно, – с тревогой замечали руководители политической полиции, – что Синод равен властью Государю и что даже Сам Помазанник Божий должен покоряться Синоду». Не ускользали от внимания тайной полиции и столкновения различных течений внутри самого «духовного управления», к примеру между обер-прокурором Святейшего Синода Н.А. Протасовым и его предшественником на этом посту А.Н. Муравьевым, возглавившим «фанатиков православия».

Усилиями «высшего надзора» вскрывались различные злоупотребления в «духовном ведомстве». В III отделение поступало огромное количество доносов, жалоб, просьб самого разного характера. Следует подчеркнуть, что императорская канцелярия не являлась судебной инстанцией, III отделение лишь принимало жалобы, давало ход прошениям, «сигнализировало наверх» о беспорядках и происшествиях. Большей частью дела попадали туда от «подлежащего начальства». Например, в комиссию по принятию прошений поступает анонимная жалоба ростовских обывателей на предосудительные поступки архимандрита Спасо-Яковлевского монастыря Иллариона, наместника Нифонта и казначея Игнатия; статс-секретарь передает ее в III отделение. Шеф жандармов приказывает начальнику Ярославского губернского жандармского управления разобраться; последний направляет в Ростов штабс-капитана для негласного расследования. Собранные сведения, подтверждающие донос, – о пьянстве и разврате указанных лиц, их нерадении при отправлении богослужений и денежных упущениях – сообщаются для дальнейших распоряжений обер-прокурору Синода.

Но несмотря на то, что «духовное ведомство», по словам Протасова, было «совершенно отдельным от всех отраслей правительства, имело свое особенное управление, свой суд и полицию и… свой контроль»[82], оно как и прочие учреждения империи всегда находилось в поле зрения «недреманного ока Государева». Так, в 1829 году тогдашний управляющий III отделением М.Я. фон Фок доводил до сведения Синода о злоупотреблениях в Екатеринославской консистории, в 1831 году по инициативе «высшего надзора» была проведена ревизия Иркутской епархии, в результате которой вскрылись «неблаговидные» поступки архиепископа Иринея, в 1850 году шеф жандармов писал обер-прокурору о взяточничестве письмоводителя Тверского архиепископа Пархоменко и т. п.

В делах III отделения можно обнаружить и свидетельства о проблемах Саровской пустыни. В конце 60-х – начале 70-х годов в целый ряд инстанций поступили доносы от монахов Неофита и Евстратия на игумена Серафима. Епархиальное начальство направило в обитель следственную комиссию, результатом деятельности которой стало выявление нарушений в денежной отчетности и порядке ведения монастырских книг. Этот эпизод приводится в обстоятельном исследовании истории Сарова, которое недавно опубликовал А.М. Подурец. Автор замечает, что о других обвинениях, выдвинутых против настоятеля пустыни, трудно судить, так как Синодом они были признаны бездоказательными[83]. Прояснить обстоятельства дела позволяют материалы III отделения, где указано, что Серафим обвинялся «в произнесении дерзких выражений против Особы Государя Императора».

Решением Синода 1 октября 1872 г. игумен Серафим и казначей иеромонах Амвросий были отстранены от должностей. Но Евстратий, вероятно, счел это наказание недостаточным и обратился с прошением о пересмотре дела. В ноябре 1873 г. Начальник Тамбовского губернского жандармского управления докладывал в III отделение о дознании по обвинению бывшего настоятеля монастыря Серафима «в покровительстве политическим преступникам, в снабжении поляков во время восстания (1863–1864 гг. – М.С., Е.Щ) деньгами и в выражении сожаления по поводу сделанного в 1866 году покушения на жизнь Государя Императора, что плохого стрельца наняли»[84]. Однако, дело обернулось не в пользу доносителя. Было выяснено, что никаких доказательств у Евстратия не имеется, а сам он «за противозаконные поступки и предосудительный образ жизни» давно уже лишен монашеского звания «с обращением в первобытное состояние». А поскольку вышеозначенная личность продолжала «утруждать Государя Императора и правительственные места неосновательными жалобами», III отделение предлагало воспретить Евстратию подавать впредь просьбы по изложенному делу, а в случае нарушения выслать его «в отдаленную губернию для жительства под надзором полиции»[85].

Сохранившиеся материалы императорской канцелярии позволяют обозначить и другие касающиеся церкви вопросы, которыми занималось III отделение – это сооружение храмов, открытие мощей, обретение чудотворных икон и проч, события, вызывавшие большое «стечение народа». 27 мая 1846 г. штаб-офицер Корпуса жандармов Козлов доносил шефу жандармов А.Ф. Орлову о небывалом стечении богомольцев в Задонск, которое побудило его отправиться туда «для секретного разузнания на месте о причинах столь необыкновенного народного движения»[86]. Оказалось, что при перенесении тела Преосвященного Тихона, епископа Воронежского и Елецкого, из-под сводов ветхого алтаря в другую церковь обнаружилась нетленность его мощей и архиерейского облачения, «несмотря на то, что они пролежали в сыром помещении 63 года».

В деле «О явлении некоторым лицам во сне архиерея Митрофана и об обретении нетленным тела его» мы находим информацию о событиях, предшествовавших канонизации Св. Митрофания Воронежского. Согласно донесениям начальника 2-го жандармского округа А.Л. Волкова и командированного в Воронеж офицера Корпуса жандармов Коптева, с апреля 1830 г. стали распространяться слухи о чудесных явлениях скончавшегося в царствование Петра I архиепископа Митрофания, который говорил видевшим его во сне, «что когда откроют его мощи Россия получит исцеление». В конце 1831 г. появились разговоры о том, будто бы во время ремонта фундамента Благовещенского собора обретено было тело покойного архиерея. Эти сведения дошли до императора, который через шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа распорядился выяснить все досконально. В апреле 1832 г. Коптев доносил, что в Воронеж приезжал архиепископ Рязанский Евгений и архимандрит Московского Спасо-Андроникова монастыря Гермоген для освидетельствования мощей. «Хотя сии архипастыри совершают возложенное на них поручение в тайне, – пишет Коптев, – но посредством предпринятых мною мер, известно мне, что… мощи нетленны»[87]. 11 августа 1832 г. он докладывал, как прошла церемония открытия мощей Митрофания Воронежского и какие меры были приняты «для охранения безопасности богомольцев от давки, сутолоки и прочих неприятностей».

В 1847 г. в поле зрения тайной полиции попало «чудо», случившееся в Вильно. Некий Матвей Покула «потерял зрение» и однажды ночью услышал голос, вещавший, что он исцелится, если «очистит каменный столб с фигурой Спасителя, несущего крест», который стоит на Зеленом мосту в предместье Вильны. Попытавшись очистить скульптуру от снега, страждущий почувствовал облегчение и сообщил об этом ксендзу, который и распространил слух о чудотворности статуи. Из перлюстрированного письма III отделению стало известно, что «теперь в Вильне с 8 часов утра до 12 и от 3 часов пополудни до поздней ночи нельзя проехать через Зеленый мост от множества стекающегося к чудотворному кресту народа»[88]. Проведенное расследование выяснило, что слепым Матвей Покула никогда не был и выздоровел «в результате лекарств и пиявок, поставленных ему на затылок», а значит и мнимое чудо «есть одна из спекуляций католического духовенства».

Это, казалось бы, незначительное дело связано с серьезной проблемой, которая постоянно находилась под контролем политической полиции и не могла не беспокоить высшую власть. Речь идет о распространении католичества в пределах Российской империи. Процитированное выше письмо было адресовано ксендзу московской католической церкви Петра и Павла Горбачевскому и содержало горячий призыв «распространять всеми силами дело католической церкви, стараться, чтобы и не принадлежащие к сему овчему двору вступили в оный». Тревожный сигнал достиг высочайшего внимания и шеф жандармов распорядился собрать о том сведения. «Для привлечения большего числа прихожан, – значилось в отчете начальника 2-го округа Корпуса жандармов, – ксендз Горбачевский прибавил два хора певчих и музыку» при совершении богослужения. В своих проповедях он утверждал, что дети, рожденные от браков католиков с православными, должны расти в лоне католической церкви и т. п. Результатом неуместной активности Горбачевского стало устранение его от занимаемой должности, он был отправлен в Могилев к епархиальному начальству «для дачи ему надлежащих наставлений»[89].

Переход в католичество православных подданных империи являлся еще одной гранью той же проблемы. Обычно, подобные дела пытались решить «по-доброму», ограничиваясь «внушением святости догматов православной веры для удержания от отступничества». Такова, например, была высочайшая резолюция на сообщении о том, что девицы Нарышкины, проживающие в Венеции, желают принять католичество[90].

Дело князя Гагарина, нашумевшее в обеих столицах в 1845 г., тоже осталось бы келейным, если бы за границу не начали утекать семейные капиталы. Сын члена Государственного совета князя С.И. Гагарина камер-юнкер и секретарь посольства в Париже Иван Сергеевич принял монашество по католическому обряду. Его наставник, француз Марен Дарбель, пользовавшийся большим доверием родителей молодого князя, был управляющим в некоторых подмосковных имениях и даже «соучастником в ряде бумагопрядильных фирм» Гагариных. Доходы с этих фирм и стали поступать во Францию. Гагарины обратились за содействием в высшие инстанции, поставили в известность императора. В результате по завещанию отца и матери Ивана Сергеевича все имения и капитал переходили к его сестре; а молодого князя велено было призвать в Россию «исключительно с целью разрешения семейных неурядиц»[91].

Несколько сложнее было дело семейства Жеребцовых. Младшие сыновья статского советника Дмитрия Жеребцова – Михаил и Андрей, находящиеся с семьей за границей, обратились с всеподданнейшим прошением о разрешении им возвратиться в Россию и поступить на службу «с тем, чтобы им дозволено было следовать римско-католическому исповеданию, в котором они воспитаны с младенчества матерью их, урожденною Дорер», которая незадолго до этого скончалась. В III отделении закипела работа. В Министерстве внутренних дел и в администрации Тверской губернии, дворянами которой являлись Жеребцовы, навели справки и оказалось, что отец семейства и все его отпрыски (Александр, Петр, Николай, Михаил и Андрей), «быв прежде православного исповедания, в 1836, 1837 и 1838 годах, по убеждению жены первого и матери последних, присоединились к католической церкви». Вскоре, продав имение, Жеребцовы удалились за границу, где прожили дольше установленного пятилетнего срока, за что должны были «подвергнуться законной ответственности», как и за отступление от православия. Высочайшее повеление гласило, «дабы Жеребцов и сыновья его немедленно возвратились в Россию».

Исполнить волю императора немедленно Жеребцовы не смогли из-за недостатка денежных средств и расстроенного здоровья отца (он так и умер в Италии). Когда же наконец, в августе 1849 г., Михаил и Андрей очутились в Петербурге, старший из них вновь испрашивал позволения вступить в службу. Шеф жандармов, генерал-адъютант А.Ф. Орлов, «имея в виду засвидетельствование посланника Бутенева о похвальном его поведении входил о том со всеподданнейшим докладом, но Высочайшего соизволения на сие не последовало». Последний документ дела датирован 15 декабря 1851 г. – католику Михаилу Жеребцову так и не удалось устроиться на государственную службу, даже в Восточной Сибири.[92]

Еще строже подходили к проблеме, когда «отпадение от православия» приобретало массовый характер. Так в 1836 г. помещик Минской губернии Клавдий Мирский обратил в католичество своих крестьян -188 душ! Мирский «обнаружил самые нелепые религиозные заблуждения и превратные о своих обязанностях понятия, которые показывают в нем расстройство ума»[93], и решено было удалить его в Вятку под врачебный и полицейский надзор. Затем в течение нескольких лет III отделение ходатайствовало перед Николаем I и перед архиепископом Минским и Бобруйским Антонием о возвращении Мирского на родину. В 1841 г. было получено разрешение вернуть Мирского на прежнее место жительства, «обязав его подпискою, чтобы крестьяне его не совращались из православия»[94]

Интереснейшая информация содержится во всеподданнейших отчетах, которые политическая полиция, по примеру других учреждений, ежегодно (с 1826-го по 1869 год) представляла государю. Во второй части этих отчетов – нравственно-политических обзорах – находят отражение важнейшие проблемы политической и общественной жизни, и среди них немалая роль отводится вопросам, связанным с «духовным ведомством», которое несомненно оказывало огромное влияние на «расположение умов» – главный предмет наблюдения политической полиции. Судя по отчетам, более всего III отделение заботило положение дел в «возвращенных от Польши» губерниях, и в самом Царстве Польском, население которого вызывало постоянные подозрения в неблагонадежности, особенно после восстания 1830–1831 гг. «Ксендзы, – говорится в отчете за 1844 год, – под предлогом защиты будто бы потрясаемой католической веры, поддерживают в поляках прежний национальный дух, тем сильнее, что действуют именем религии, к которой католики привержены до энтузиазма»[95].

Католическому духовенству Царства Польского в отчете за 1842 г. посвящен специальный раздел, где с тревогой указывается, что «из всех классов польского общества ни один столько не враждебен России, как духовенство, которого власть тем опаснее, что служители церкви находятся в непосредственном и ежедневном соприкосновении с народом». Самое любопытное, что «злокозненной» деятельности ксендзов III отделение предлагало противопоставить отнюдь не крутые меры, но средства кроткие, «состоящие в скромном и ласковом обращении с духовными лицами, в изъявлении им всех возможных знаков уважения и в денежных пособиях, которые докажут, что правительство входит в их положение и отнюдь не преследует ни их самих, ни их религии» [96]. Допускавшиеся по отношению к католикам «перегибы» строго осуждались «высшим надзором». Помещики Гродненской губернии братья Четвертинские просили Министерство внутренних дел о разрешении возвести в принадлежащем им имении часовню над прахом матери, согласно последней воле покойной. Князья Четвертинские неизменно «оказывали непоколебимую приверженность к законному правительству», отец их был убит в 1794 г. в Варшаве за приверженность к России. Генерал-губернатор края поддержал ходатайство, а Синод его отклонил, усмотрев в сооружении католической часовни среди православного народонаселения соблазн. «Отказ Синода в исполнении обета детской любви», – подчеркивалось в отчете, – «произвел печальное и невыгодное впечатление на общественное мнение»[97].

Серьезные опасения среди католического населения Западных губерний возникали в связи с политикой правительства, направленной на «воссоединение» униатов с православной церковью. После разделов Польши униатской церковью ведала Римско-католическая коллегия в Петербурге, а с 1828 года – особая Униатская коллегия. В связи с начавшейся в 30-е годы XIX века ликвидацией униатской церкви (завершена в 1839 году; в Холмской епископии – в 1875 году) в 1837 году она была подчинена обер-прокурору Синода. Причем, если на священников и простой народ униатского исповедания это распоряжение властей, как доносили III отделению, «решительно не произвело никакого действия», то католическое духовенство было крайне обеспокоено, считая, что следующим шагом русского правительства может быть «присоединение волею или неволею и самых католиков к православной церкви». Учитывая влияние ксендзов на умы своей паствы, политическая полиция то и дело ожидала беспорядков, т. к. «мысль сия значительно уже распространена ими особенно в Белорусских губерниях, где она составляет почти общий предмет толков, даже в кругу самых образованных людей»[98].

Кроме того, «высший надзор» доводил до сведения императора и факты произвола местной администрации по отношению к «воссоединенным» униатам, искажающие волю верховной власти и «порождающие беспрерывный ропот и жалобы». Известия о различных злоупотреблениях вызывали неблагоприятные для России толки за границей, что, естественно, тревожило политическую полицию. В 1845 г. в Париже появилась некая полька, «разгласившая, будто бы она была игуменьею базилианского (униатского – М.С., Е.Щ.) монастыря в Минской губернии». Упорствующих в своей вере монахинь якобы отправили под арестом в Витебск, где подвергли жесточайшим истязаниям, «мучали, многих убили, некоторых предали любострастию солдат и у 8 монахинь выкололи глаза!»[99] III отделение утверждало, что это гнусная клевета, но вместе с тем обращало высочайшее внимание на то, что «невежественное и даже жестокое обращение местных чиновников с присоединяемыми» придает этим домыслам некоторую достоверность.

Высшая полиция не обходила молчанием и другие сложности, возникавшие во взаимоотношениях православной церкви с иными христианскими конфессиями. В начале 40-х годов между лифляндскими крестьянами-протестантами стали распространяться слухи, что, если они примут православие, правительство наделит их казенными землями. Никакие разъяснения о независимости получения мирских выгод от перемены веры не помогали, среди крестьян возникали беспорядки, остзейское дворянство было недовольно, считая происходящее следствием происков православного духовенства. III отделение затруднялось делать однозначные выводы, но советовало, не останавливая этот порыв, не «содействовать оному».

В пореформенную эпоху резко обострилась проблема материального обеспечения быта священнослужителей. В отчете за 1869 год этой теме посвящен специальный раздел, в котором констатируется несоответствие большей части духовного сословия «его призванию». Особенное беспокойство вызывали причты сельских приходов. «Вместо влияния на нравственность населения» многие из них «не только являли дурной пример своим корыстолюбием и нетрезвым поведением, но небрежностью в исполнении своих обязанностей роняли почитание святыни и возбуждали справедливое нарекание жителей»[100]. В отчете приводились вопиющие факты. Так в Тамбовской и Гродненской губерниях некоторые сельские священники отказывали в погребении умерших, если не получали «платы вперед по определенному ими размеру»; в других местах бывали случаи, когда прихожане, не отработавшие нескольких дней в пользу своих духовников, не допускались к исповеди и причастию.

Все эти недостойные лиц духовного звания «вымогательства» легко объяснимы, если вспомнить, в каком положении оказалось русское духовенство в результате Синодальной реформы Петра I и секуляризации церковных земель, проведенной Екатериной II. Государственный оклад получали только соборы и крупнейшие храмы. Для священников «заштатных» приходов основным источником существования оказывалась плата за требы и собственное хозяйство на том небольшом наделе, который был приписан к каждой церкви. Доходы с прихожан обычно были ничтожны, а тяжелый крестьянский труд нелегко было совместить с пастырским служением. III отделение совершенно справедливо усматривало главную причину несообразностей церковной жизни в том, что заботы о хлебе насущном «поглощают почти всю деятельность» приходских священников, «препятствуя возвышению духовного их достоинства», и призывало правительство к принятию срочных мер[101].

С различными предложениями по улучшению быта духовенства обращались к властям и сами священнослужители. Иоанн Мстислав-цев, священник города Елабуги Вятской губернии представил на высочайшее имя целую программу об устройстве при церквях свечных магазинов, дело оказалось в III отделении. Суть проекта состояла в том, чтобы передать торговлю восковыми свечами, церковным вином, облачением и утварью в специальные магазины с тем, чтобы доходы от продажи этих предметов употреблялись на пользу белого духовенства. Мстиславцев аргументировал свое предложение еще и тем, что для богослужения необходим чистый воск и самое доброкачественное вино, а при свободной торговле требования эти часто не соблюдаются. Все товары в церковных магазинах следовало, по его мнению, отпускать по строго установленным ценам, сообразным с покупательной способностью приходов. Для обеспечения монополии церковных магазинов нужно было «воспретить частным лицам продажу воска и восковых свеч», – писал Мстиславцев, – а свечи, «которые будут продаваться из церковного магазина к церквам, припечатывать двумя печатями» (от магазина и церкви). Все выгоды были рассчитаны им до рубля. Проект был «сообщен» обер-прокурору Святейшего Синода, хотя и признан «неудобоисполнимым» [102].

Таким образом, в материалах III отделения сконцентрированы достаточно разноплановые данные о «духовном ведомстве» Российской империи, существенно дополняющие другие источники по истории русской православной церкви. К тому же эта информация обладает значительной степенью достоверности, т. к. «высшая полиция» стремилась представить императору максимально объективную картину «расположения умов» и состояния дел в стране.

Фальшивомонетчики и III Отделение

«Лучше подделывать монету, чем истину» – это изречение, по преданию было высечено на стене святилища Аполлона в Афинах. Наверное, внимая мудрости древних, монеты подделывали с давних пор. В том числе и в России.

Сведения о производстве и сбыте фальшивых денег собирались в различных учреждениях – местных конторах обер-полицмейстеров, канцеляриях губернаторов, МВД, Министерстве финансов. Кроме того, наблюдение за всеми случаями изготовления и распространения фальшивых монет, ассигнаций и штемпелей возлагалось на III Отделение собственной его императорского величества канцелярии.

Всего за период существования III Отделения (1826–1880 гг.) здесь было заведено более 300 дел по изготовлению и сбыту фальшивых денег. Общая годовая статистика по всем направлениям деятельности высшего надзора нашла отражение во всеподданнейших отчетах. Рубрика «О фальшивых деньгах» стояла в них сразу после рубрики «Государственные преступления».

Анализ сведений годовых отчетов позволяет сделать некоторые заключения. Фальшивомонетчество в России было достаточно распространенным явлением. Подделывали как монеты, так и ассигнации, а особенно часто кредитные билеты. В 1865 г. были зафиксированы случаи подделки банковских свидетельств первого внутреннего займа. Переделывали акции сторублевого достоинства в пятитысячные. Образованная в связи с этим следственная комиссия обнаружила, что предприятие было затеяно профессором Практической академии коммерческих наук Неофитовым при содействии доктора экономических наук Одаховского. Они наняли профессиональных художников, а распространением фальшивок занимались студенты этого учебного заведения[103].

Ассигнации 5-ти, 25-ти и 50-тирублевого достоинства подделывали как путем печатания, так и переделыванием из меньшей в большую. Наиболее неблагополучными губерниями в плане фальшивомонетчества были Пермская, Томская, Ярославская, Тверская, Саратовская, и особенно село Гуслицы Богородского уезда Московской губернии. В 1868 г. фальшивые 50-рублевые билеты буквально заполонили Москву – торговцы перестали принимать деньги этого достоинства. Следственные действия в Богородском уезде не приносили желаемых результатов. Выявлялись только отдельные «подделыватели», но не единая группа по производству фальшивых денег. Расследованиям препятствовали раскольники, широко населявшие Богородский уезд. Были зафиксированы случаи нападений на сыщиков и даже убийств[104].

Традиции гуслицких «умельцев», самостоятельно изготовлявших инструментарий для производства фальшивых ассигнаций, сохранялись долго. В конце века о них вспоминал В. А. Гиляровский. «В смежных углах трех губерний: Московской, Владимирской, Рязанской, – пишет он, – находились Гуслицы, славившиеся печатанием фальшивых денег, которые стали даже нарицательными: ”гуслицкими» назывались в Москве все фальшивки. Оттуда вышло много граверов. Печатали у себя серии и много лет печатали купоны от серий в 2 руб. 16 коп., которыми в 80-х годах наводнили Москву. «Дай-ка купонной машинки, попечатать надо, на базар еду», – обращались соседи друг к другу»[105].

Нередки были случаи подделки ассигнаций, а чаще монет, арестантами тюремных замков (Пермского, Саратовского, Енисейского и даже Соловецкого монастыря) и ссыльными[106]. Зафиксированные случаи сбыта фальшивых денег, естественно, преобладали над случаями подделки ассигнаций и монет (например: 1867 г., подделка – 28 случаев, сбыт – 245; 1868 г., подделка – 22 случая, сбыт – 253 и т. п.).

Задержание фальшивомонетчиков осуществляли как чины общей полиции МВД, так и жандармы. В особых обстоятельствах создавались специальные комиссии, куда входили представители от МВД, III Отделения и Министерства финансов. Выявлением случаев изготовления фальшивых русских денег за границей и их ввоза на территорию России занимались специальные чиновники Министерства финансов, агенты III Отделения, а также представители дипломатического ведомства.

В начале 60-х годов XIX в. фальшивомонетчество приобрело небывалый размах практически во всех губерниях России. III Отделение констатировало, что распространение и подделка ассигнаций и кредитных билетов, а также ввоз фальшивых денег из-за границы «достигли такого количества, которое угрожает совершенным подрывом общественному доверию к правительственным бумагам не только за границею, но и внутри империи»[107]. В результате произведенных расследований, собранных агентурных сведений и допросов отдельных лиц, а также обнаруженной у арестованных переписки с находившимися за границей государственными преступниками, в том числе с В.И. Кельсиевым, III Отделение в 1862 г. доложило императору о существовании «преступного общества, которое предполагало выпустить фальшивых денег на сумму 8 миллионов рублей с целью произвести в России политический переворот»[108]. 22 августа 1862 г. была создана Особая Следственная Комиссия под председательством чиновника МВД М.Н. Трунова, в которую вошли представители III Отделения, Министерства финансов и МВД.

Комиссия внимательно обследовала подробности дел о подделках и производстве фальшивых билетов по всем губерниям империи. К 1864 году она собрала аналитические справки и представила императору всеподданнейший доклад о проделанной работе. Было выяснено, что во многих случаях следственные дела ведутся небрежно, не собираются все необходимые улики, а вследствие этого многие причастные к делу лица осуждаются не как производители и изготовители фальшивок, а по статье «мошенничество», тогда как статья «фальшивомонетчество» предполагала более суровую меру наказания – лишение прав состояния и ссылку в Сибирь. Комиссия предлагала учредить при столичных окружных судах по одному временному судебному следователю для производства следствий по особо важным делам этой категории. Данное предложение с высочайшего повеления было внесено в мае 1867 г. на рассмотрение Государственного совета.

В заключение следует отметить, что сведения отчетов III Отделения нельзя рассматривать как общую статистику фальшивомонетче-ства в империи. Это учреждение, являясь наблюдательным органом, фиксировало лишь наиболее серьезные случаи и ставило об этом в известность императора, министров внутренних дел и финансов. Но при изучении вопроса о фальшивомонетчиках без обращения к документам III Отделения не обойтись.

Дуэли и дуэлянты под надзором политической полиции

Круг обязанностей III Отделения был, как известно, весьма обширен – от «распоряжений» по делам высшей полиции до сбора сведений «о всех без исключения происшествиях». К числу последних, наравне с эпидемиями, пожарами, грабежами, убийствами, относились и запрещенные законом дуэли, которые привлекали к себе всеобщее внимание и волновали общественное сознание.

Делопроизводство III Отделения распределялось по пяти экспедициям, каждая из которых ведала определенным кругом проблем. Сведения о происшествиях, а следовательно, и дуэлях, концентрировались в 4-ой экспедиции. Следует отметить, что дела 4-ой экспедиции еще во время существования «лазоревого» ведомства относились к делам временного срока хранения и уничтожались после составлении сводных всеподданнейших ведомостей. Однако, некоторые дела определялись к «всегдашнему» хранению «на случай какой-либо в них надобности на будущее время в историческом или статистическом отношениях»[109]. Сохранившихся дел о дуэлях немного, но они четко прослеживают те проблемы, которые волновали жандармское ведомство в подобных вопросах.

Прежде всего, учитывался общественный резонанс, который приобрела дуэль. В данном случае очень характерна история с так называемой «иркутской дуэлью» 1859 года, когда чиновник Совета Главного Управления Восточной Сибири Ф.А. Беклемишев убил на дуэли чиновника особых поручений М.С. Неклюдова. Описывая все обстоятельства дела в своем донесении шефу жандармов П.А. Долгорукову, иркутское жандармское начальство не преминуло обратить внимание на следующий факт: «Тело убитого коллежского асессора Неклюдова предано земле по обряду христианскому 18 апреля при стечении многочисленного народа, полагаю до 5-ти тысяч человек провожали его до могилы, что доказывает вполне сочувствие к умершему. При выносе Неклюдова с квартиры и на площади находили подброшенные записки в коих было написано «здесь шайка разбойников! Атаманом ея Беклемишев, есаулом полицмейстер Сухотин, его помощники: Анненков, Гурьев, Шелехов и Иоселиани»[110]. О подобном происшествии было доложено императору, который взял дело «иркутской дуэли» под личный контроль. Шеф жандармов распорядился, чтобы все местные иркутские власти «под рукой и самым вернейшим образом» докладывали ему все подробности в расследовании дела. Иркутский жандармский штаб-офицер представил в III Отделение подробную записку, в которой изложил собранные им различными путями, в том числе и негласными (перлюстрация писем) городские «слухи и толки» относительно обстоятельств дуэли и ее участников. Так, например, говорили о том, что Неклюдов старался отказаться от дуэли и хотел уехать из Иркутска, а полицмейстер всячески способствовал поединку, задерживая под разными предлогами Неклюдова в городе, а во время дуэли даже наблюдал за исходом дела с местной колокольни. Судачили и о пистолетах, якобы подмененных Беклемишевым, а самое главное, все называли последнего «вором и убийцей». Обобщив все поступающие сведения и доложив их императору, П.А. Долгоруков потребовал от иркутских властей провести тщательное дорасследование дела «для непременного удостоверения в истине, которую без сомнения, могут раскрыть многие указанные в выписках лица, бывшие очевидцами или ближайшими свидетелями происшедшего; наконец, чтобы как доследование, так затем и обсуждение этого дела были основаны на беспристрастии, добросовестности и полной справедливости»[111]. Специально созданная комиссия, состоящая из представителей гражданской, военной и жандармской власти губернии заново исследовала обстоятельства дуэли: повторно допросили свидетелей и участников поединка, проанализировали ходившие в обществе слухи, провели эксгумацию тела Неклюдова и сделали экспертизу пистолетов. Через некоторое время председатель комиссии генерал-лейтенант К.Б. Венцель докладывал начальнику III Отделения: «…Результаты строжайшего и подробнейшего исследования обнаружили ложь и злонамеренность всех распускавшихся слухов, которые…были плодом не одной лишь личной вражды к Беклемишеву, но и стремлением вредить по мере возможности местному начальству и той обстановкой оного, к которой в числе прочих принадлежат подсудимые и прикосновенные к делу о дуэли»[112]. А генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев-Амурский в своем докладе императору был еще более оптимистичен: «…Смею даже пред Вашим Величеством выразить мысль, что как ни грустно с одной стороны это событие, с другой оно обозначает пробуждение у нас здесь чувства личного достоинства в человеке, усыпление или даже недостаток которого может быть слишком были заметны и вредны во многих отношениях…Беклемишев и другие участники дела, сделались преступниками по причинам непреоборимым в душе каждого благородного человека и в убеждении необходимости подчиниться общему укоренившемуся веками обычаю, имевшему над ними сильную по самой природе человека власть и заставившему их несмотря на свое общественное положение, жертвовать собою для выполнения долга чести…»[113]. Первоначально присужденная мера наказания (10 лет крепостного заключения Беклемишеву) была сокращена втрое, а затем по ходатайству Н.Н. Муравьева и представлении П.А. Долгорукова еще уменьшена в два раза «единственно во внимание к молодым летам, испытанной способности и особой необходимости в тамошнем крае в подобных чиновниках»[114].

Немаловажным обстоятельством оставления на постоянное хранение делопроизводства о той или иной дуэли была причина состоявшегося поединка. Публично нанесенные оскорбления, ссоры из-за денег, имущества, любовные истории – распространенные причины дуэлей, которые не принимались во внимание органами высшего политического надзора и лишь фиксировались в ежегодных ведомостях о происшествиях. Другое дело, если дуэль произошла на национальной почве, как случилось в 1853 г. в Дерите. На вечере в дворянском клубе, куда в числе прочих был приглашен и полицмейстер Львов с женою и дочерьми, ландмаршал Нолькен назвал женщин «непозволительными фигурами» и требовал не допускать в клуб всех вообще русских дам. Ландрат Либгарт, женатый на русской, посчитал это за личное оскорбление и вызвал Нолькена на дуэль «как основанием всему оскорбление русской народности»[115]. Дуэль состоялась, закончившись, к счастью, благополучно. Оба дуэлянта были приговорены к нескольким месяцем крепостного заключения, однако в силу немолодых лет по ходатайству рижского губернатора всемилостивейше прощены.

Заслуживающей внимания причиной дуэлей с точки зрения полиции было также и общественное положение участников дуэли, и политические разногласия дуэлянтов. В 1836 г. в Курляндской губернии произошла дуэль между уездным предводителем дворянства Фитингофом и кассиром кредитного общества Лансбергом «от последствий прений и толков бывших во время дворянских выборов»[116], а в 1876 году вызов на дуэль нижегородского помещика Панютина сделал сам губернатор Кутайсов. Как докладывал в III Отделение начальник нижегородского губернского жандармского управления А.Н. Коптев «… дуэль состоялась на рапирах и вследствие невежливого обращения губернатора…»[117]. В обоих случаях никто из дуэлянтов не пострадал, а заслуженные наказания были отменены в силу ходатайств влиятельных лиц.

Ходатайства, прошения о помиловании или смягчении участи участникам дуэлей – в большинстве своем были инициативными документами в подобных делах органа политического надзора. Как и прочие дела по жалобам, просьбам и прошениям, эти дела велись в делопроизводстве 2-ой экспедиции III Отделения. Более 5000 различных просьб поступало сюда ежегодно. Считалось, что подобные просьбы скорее и вернее дойдут до государя, и учреждение вполне оправдывало себя как орган высочайшей опеки. За дуэлянтов просили, в основном, их начальники и командиры, высокопоставленные друзья и родственники. Как правило, после сбора необходимых сведений, начальник III Отделения составлял всеподданнейший доклад, в котором помимо обстоятельств дела излагал собственные соображения по предмету, часто принимая сторону просимого. Интересно отметить, что подобные доклады практически всегда разрешались с благоприятным исходом. Пожалуй, только однажды, шеф жандармов не смог убедить императора в «полном прощении» дуэлянта. В 1832 г. к А.Х. Бенкендорфу обратился некий П.Г. Чернявский с просьбой «довести до сведения нашего милостивого Монарха ежели не обо мне, так как чувствую себя недостойным Его высокого внимания и милостивого снисхождения, то по крайней мере, об детях моих, которые быть может будут со временем полезны Отечеству и постараются загладить проступок своего несчастного отца…»[118]. Проступок заключался в вызове на дуэль полкового командира. История случилась в 1815 г. во время военных действий при осаде крепостей Страсбурга и Киля. Находясь ночью на дежурстве вместе с эскадроном, ротмистр Дубенского Гусарского полка П.Г. Чернявский на вопрос часового союзных баденских войск ответил так невнятно, что был принят за противника и обстрелян часовым. Развернув эскадрон в боевой порядок, Чернявский повел его в атаку, в результате чего был убит полковник союзных войск и понесены потери с русской стороны. При объяснении случившегося с командиром баденских войск, в действиях Чернявского вины не нашли, однако, при докладе своему полковому командиру, Чернявский вел себя заносчиво и легкомысленно, называя убитого им баденского полковника «дураком» и «серым волком». Полковой командир принял нелестные высказывания на свой счет и в пылу объяснений, толкнул Чернявского в грудь. Последний посчитал это за оскорбление и вызвал своего начальника на дуэль. За свой поступок Чернявский был приговорен к расстрелу, но по просьбе друзей и начальников смертная казнь была заменена разжалованием в рядовые «с нахождением непременно внутри России в Воронежской губернии». В течении 17-ти лет он проживал в Острогожске и как сообщал А.Х. Бенкендорфу начальник VI округа Корпуса жандармов «вел себя скромно, добропорядочно, занимался преподаванием уроков грамматики, истории, географии и немецкого языка, имеет жену и двух сыновей, живет в бедности. За учение получает 400 рублей в год, чем и содержит семейство»[119]. Приняв во внимание давность происшедшего, и войдя в обстоятельства жизни бывшего ротмистра, шеф жандармов составил всеподданнейший доклад «о бедственном положении семейства Чернявского». Но император Николай Павлович простил Чернявского лишь наполовину, написав на докладе следующую резолюцию: «Чернявский может, ежели желает, определиться рядовым и выслужиться»[120].

Следует отметить также и некоторые документы, которые напрямую не связаны с дуэльной темой, но имеют непосредственное отношение к участникам дуэлей. Например, в делопроизводстве отложились документы на некоторых дуэлянтов, которым был запрещен въезд в столичные города: справки об их поведении, круге общения, обстоятельствах жизни, перемещениях и т. п. Так, на известного дуэлянта Р.П. Дорохова в 1837 году завели дело по факту драки и ранения штабс-капитана Сверчкова[121]. Имя Руфина Дорохова всегда было на слуху – участник многочисленных драк, дуэлей, скандалов, он еще в 1820 году был разжалован за непристойное поведение в рядовые и сослан на Кавказ. Такая же бешеная храбрость как и его буйные поступки, снискали ему там славу героя в персидской и турецкой войне, он снова был произведен в офицеры и получил золотую саблю за храбрость. В 1833 году он по ранению уволился в отставку и поселился с женой в Москве. И вскоре снова оказался под судом. В пьяной драке он ранил ножом отставного ротмистра Сверчкова, которого накануне вызвал на дуэль за шулерство в карточной игре. Так как за Сверчкова некоторым образом хлопотал В.А. Жуковский, друг семьи жены Сверчкова, урожденной Плещеевой, дело было на особом контроле у III Отделения. Однако, заступничество известного поэта не помогло, и снова Сверчкова разжаловали в солдаты, и снова сослали на Кавказ, а в делопроизводстве III Отделения отложились документы этого нашумевшего московского скандала.

Таким образом, документы III Отделения являются хотя и косвенными источниками по дуэльной тематике, однако существенно дополняют, уточняют, а иногда и по-новому интерпретируют подчас хорошо известные обстоятельства многих поединков и их учасников.

1.2. Внутреннее устройство и архив III Отделения с.е.и.в. канцелярии

Штаты III Отделения

Указ о создании III отделения был подписан 3 июня 1826 г. Все делопроизводство нового ведомства было разделено на 4 экспедиции, каждая из которых занималась определенным кругом вопросов.

Для заведования делопроизводством в экспедициях были назначены экспедиторы с окладом по 2000 рублей в год, а также старшие и младшие их помощники с окладом содержания: первым по 1500 рублей, а последним по 2000 рублей в год. Назначены были также экзекутор с жалованьем по 2000 рублей, казначей с помощником, который одновременно являлся и журналистом. Итого вместе с управляющим -16 человек. Все без исключения сотрудники являлись ранее чиновниками Особенной канцелярии Министерства внутренних дел. Во всеподданнейшем докладе А.Х. Бенкендорф предлагал: «Передача бумаг, в пятнадцать лет накопившихся в МВД, и первоначальное устройство сего отделения потребует на некоторое время усиленных занятий. Впоследствии, когда все дела получат течение постоянное и правильное, долгом будет позаботиться об уменьшении числа чиновников и об увеличении чрез то окладов»[122].

В 1828 г. цензура драматических сочинений была передана из ведения Министерства внутренних дел в III отделение, соответственно увеличилось и число чиновников с 16 до 18 человек за счет цензора и его помощника. В апреле 1829 г. А.Х. Бенкендорф представил Николаю I всеподданнейший доклад о штате своего ведомства, указав, «что с момента учреждения III отделения, оно не получило штата, приличного своему званию и соразмерного с трудами, составляющее оное чиновников. Ходатайство о таковом штате было отложено в намерении: во-первых удостовериться, действительно ли предполагаемая многосложность дел будет соответствовать назначенному числу чиновников и, во-вторых, узнать по опыту меру их деятельности и способностей»[123]. Далее на высочайшее рассмотрение был предложен штат III отделения, который был одобрен и утвержден. Штат предусматривал увеличение количества младших чиновников на 2 человека и незначительное увеличение жалованья. Но все равно, даже по этому штатному расписанию чиновники III отделения получали жалованье меньше, чем в других отделениях Собственной Его Императорского Величества канцелярии, существовало также несоответствие в должностях и чинах.

В декабре 1835 г. высочайшим повелением чиновникам, получавшим 2000 рублей, было назначено добавочное содержание в размере 1000 рублей.

В 1839 г. были объединены должности начальника Штаба Корпуса жандармов и управляющего III отделением. По представлению Бенкендорфа на эту должность был назначен Л.В. Дубельт. Тогда же последовало Высочайшее повеление рассмотреть штаты всех отделений Собственной Его Императорского Величества канцелярии «для приведения содержания всех чиновников в единообразные оклады». Чиновникам III отделения были присвоены соответствующие классы и должности, произошло уравнивание в окладах с чиновниками других отделений. По этому штатному расписанию 4 чиновника по особым поручениям, состоящие ранее сверх штата, включены были в постоянный штат. Общее количество чиновников вместе с управляющим составило 27 человек[124]. Жалованье колебалось от 2000 рублей у старшего чиновника (V класс) до 515 рублей у помощника журналиста (X класс), объединенная должность управляющего III отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов предусматривала жалованье только по Штабу Корпуса. Это побудило чиновников III отделения подать А.Х. Бенкендорфу записку с ходатайством о начислении Л.В. Дубельту жалованья как управляющему. По этой записке А.Х. Бенкендорф собирался составить всеподданнейший доклад об определении жалованья управляющему, однако Л.В. Дубельт не согласился на это, оставив на записке чиновников следующую резолюцию: «Хранить сию записку в нашей канцелярии. Пусть преемники наши читают! Не постыжусь сказать, что читая эту записку, я прослезился! Моя преданность, уважение и благодарность к моим сослуживцам за их усердие и честную службу еще бы увеличилась, если бы это было можно, так тронул меня их благородный порыв и их ко мне внимание. Но согласиться на их желание не могу, как потому что имея хорошее состояние благодаря доброй жене, мне отрадно служить Государю не обременяя казны, так и по той причине, что при вступлении в управление 3 отделением Его Величество не соизволил на назначение мне по этой должности жалованья, – а воля нашего царя всегда была и будет мне священна!»[125]. Жалованье, как начальник Штаба Корпуса жандармов, Л.В. Дубельт получал в размере 3900 рублей. Объединенная должность существовала до 1871 г.

В октябре 1842 г. была учреждена пятая (цензурная) экспедиция III отделения. Цензор драматических представлений соответственно стал именоваться старшим чиновником и получил нового второго помощника.

В 1849 г. произошло еще одно изменение в штате. Дело в том, что к 1849 г. окончательно оформился архив III отделения, и на основании всеподданнейшего доклада А.Ф. Орлова были введены сверхштатные должности начальника архива и двух помощников (в штат и в смету по III отделению как постоянные они были включены в 1862 г.).

В июне 1850 г. А.Ф. Орлов представил императору проект негласного дополнения к штату шести чиновников для письма, указав, что число дел и бумаг с каждым годом все более возрастает (например, если в 1826 г. по 1-ой экспедиции было заведено 120 дел, то в 1849 г. их количество увеличилось уже до 567). Государь разрешил приискать нескольких чиновников преимущественно «из молодых людей неиспорченной нравственности»[126]. Однако кандидаты, подходившие А.Ф. Орлову, являлись выпускниками высших учебных заведений и не имели трехлетнего стажа работы, необходимого при зачислении в III отделение. «Чиновников я скорее найду из числа молодых людей, которые не были в других службах, не изведали там канцелярских злоупотреблений и еще сохранили всю чистоту нравственности»[127], – докладывал императору А.Ф. Орлов и просил снисхождения. Учитывая это, шесть новых чиновников определены были сверх штата со всеми правами по службе и с содержанием наравне со штатными младшими чиновниками. В августе 1862 г. был утвержден новый штат III отделения. Прежде всего, в основной штат были включены все сверхштатные дополнения 1849 и 1850 гг. Главному начальнику разрешалось по своему усмотрению замещать вакансии младших чиновников чиновниками для письма. Для уравнивания содержания чиновников III отделения с содержанием чиновников прочих отделений Собственной Его Императорского Величества канцелярии было предложено не разделять производимое в III отделении штатное содержание на жалованье и столовые, а соединить оба эти оклада в один под общим названием жалованья. С 1863 г. добавочное содержание чиновникам предполагалось выплачивать не из суммы на секретные расходы, а из денег, получаемых от печатания в типографии Штаба Отдельного Корпуса жандармов бланкетов заграничных паспортов. По этому штатному расписанию было определено:

В 1865 г. из ведения III отделения была изъята драматическая цензура, все делопроизводство по ней было передано в Главное управление по делам печати, однако должности старшего чиновника и его помощника (по бывшей 5-й экспедиции) были оставлены за штатом III отделения.

В 1866 г. по всеподданнейшему докладу П. А. Шувалова одному из положенных по штату чиновников для особых поручений было присвоено звание секретаря при Главном начальнике с сохранением жалованья и должности чиновника особых поручений. В этом же году происходит разделение 3-й экспедиции, занимавшейся в то время политическими делами, на два отдела, во главе одного из которых стоял старший чиновник, во главе другого «особого делопроизводства» – чиновник особых поручений. Это продолжалось до 1869 г., когда дела 3-й экспедиции были вновь объединены. В марте 1871 г. дополнительно была утверждена должность товарища главного начальника III отделения. Должности управляющего III отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов, соединенные в 1839 г., были разделены, должность управляющего была включена в штат III отделения с отнесением по IV классу и жалованьем 7000 руб.

В 1873 г. П.А. Шувалов представил императору свои соображения на предмет упразднения 4-й экспедиции, дела которой, не имея самостоятельного значения, находились в тесной связи с другими экспедициями. Был утвержден новый штат, количество чиновников по которому выросло до 58 человек за счет младших чиновников (число их увеличилось до 12) и за счет чиновников для письма (впервые введенных в штат в количестве 20 человек). Такой штат остался неизменным до упразднения III отделения в 1880 г.

Следует отметить, что процент чиновников, перешедших из III отделения в другие ведомства, был невелик. Многие чиновники проработали в III отделении всю свою жизнь, как, например, Александр Гедерштерн (зачисленный еще из Особенной канцелярии, службу оставил в 1863 г., дослужившись до чина тайного советника), Врасский (служил с 1830 по 1866 гг.), Кашинцов (1832–1850 гг.), Сагтынский (1832–1856 гг.), Грибовский (1837–1871 гг.), Никитин (1826–1858 гг.), Леванда (1830–1855 гг.) и др. В основном, это были люди дворянского происхождения, правда, встречались выходцы из обер-офицерских и солдатских детей. При зачислении в III Отделение учитывался опыт работы в «присутственных местах», на службу принимались чиновники, обязательно прослужившие в каком-нибудь учреждении не менеее трех лет, многие из чиновников имели высшее образование.

По сохранившимся формулярным спискам можно проследить судьбы чиновников III отделения. Например, первый начальник архива Александр Александрович Галлер, закончивший в 1836 г. курс Санкт-Петербургского университета и зачисленный канцелярским служащим в Департамент разных податей и сборов. В 1837 г. он был назначен старшим помощником начальника стола в Капитуле орденов, в 1838 г. переведен в III отделение «по высочайшему повелению за благородный поступок». Дело в том, что «он открыл преступное намерение бывшего учителя Александрова, который покушался на жизнь отставного штабс-ротмистра Яковлева и на домогательство миллиона рублей от отца его, и что отказался от 10 000 руб. асе., предложенных ему сим последним в изъявление благодарности»[128]. Галлер был зачислен в 1-ю экспедицию младшим чиновником, в 1846 г. прикомандирован к архиву для приведения его в порядок, а в 1849 г. стал его начальником. За усердную службу постоянно получал чины и награды, а в 1851 г. «за устройство общего архива и составление 12-ти томов алфавита представлен был к награждению орденом Св. Владимира 4 ст.»[129]. Ушел в отставку в 1851 г. по состоянию здоровья.

Помощник начальника архива И.К. Тимофеев, происходивший из солдатских детей, поначалу служил писарем в Департаменте военных поселений, в 1846 г. был прикомандирован к Петербургскому жандармскому дивизиону, а с 1847 г. в чине поручика штаба Отдельного Корпуса жандармов состоял при III отделении. В 1849 г., уволенный от службы «для определения к статским делам и с переименованием в губернские секретари»[130], был определен в III отделение сверх штата помощником начальника архива. За добросовестную службу имел награды, продвигался по служебной лестнице: за 27 лет работы в III отделении прошел путь от чиновника XII класса (губернского секретаря) до чиновника IV класса (действительного статского советника). Был уволен от службы в 1876 г. по состоянию здоровья.

Чиновники особых поручений Иван Андреевич Нордстрем после окончания курса наук в Казанском университете по нравственно-политическому отделению был награжден за отличные успехи золотой медалью и причислен к II отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В 1838 г. был перемещен по распоряжению начальства в Департамент государственных имуществ старшим помощником столоначальника, в 1840 г. определен секретарем при начальнике 6-го округа Корпуса жандармов, находился с ним в поездке по Грузино-Имеретинской губернии, высочайшим приказом в 1849 г. был переведен в III отделение, в чине тайного советника, в 1873 г. уволен в отставку с мундиром и пенсией[131].

Другой чиновник особых поручений Адам Александрович Сагтынский, вступил в службу в 1810 г. старшим переводчиком в штат княжества Валахского, а в 1814 г. был определен в Главный штаб великого князя Константина Павловича. В 1832 г. был причислен к III отделению чиновником особых поручений, специализировался в основном на политическом сыске за границей: в 1838 г. ездил в Париж «для ознакомления с французской прессой», в 1840 г. – в Берлин, в 1841 г. – в Палермо, а также в многочисленные командировки во внутренние губернии России. Уволен в 1856 г. с пенсией и мундиром[132].

Еще один чиновник особых поручений Николай Андреевич Кашинцов вступил в службу во Владимирское губернское правление, в 1815 г. был определен с чином губернского секретаря в Правительствующий Сенат, ав 1819 г. в экспедицию кремлевских строений, в которой прослужил до 1827 г. Затем вступил в Императорское человеколюбивое общество Московского попечительного комитета и стал директором Дорогомиловского богадельного дома, а в 1829 г. был избран Клинским дворянством в депутаты для составления родословных книг. К III отделению был причислен в 1832 г. по высочайшему повелению для наблюдения за всеми выходящими в Москве периодическими сочинениями, тогда же был пожалован в звание камер-юнкера[133]. В делах III отделения сохранились интересные отчеты-рассуждения Николая Андреевича о целях и задачах политической полиции и методах работы ее агентов. «Вопреки толкам многих в публике, – писал он, – наблюдение благородное никогда не унизится до шпионства: тут все доводится до света, там – мрак сомнения, пристрастия, пороков. Наблюдение необходимо, а шпионство – верное зло: это – подкуп, следственно, порча нравов, поколебание правил, шаткость обязанностей»[134].

Интересна история с чиновником А.М. Петровым, бывшим студентом Киевского университета Святого Владимира. Он был зачислен в штат III отделения в 1849 г. «по высочайшему соизволению» с правами младшего чиновника[135] за донос на Кирилло-Мефодиевское общество. Не желая иметь доносчика в своем учреждении, Л. В. Дубельт предлагал наградить А.М. Петрова деньгами, но А.Ф. Орлов заметил, что на зачисление Петрова было монаршее соизволение. Вскоре городской почтой на имя императора был отправлен конверт с вырезками из всеподданнейших докладов Орлова с резолюциями Николая I. В прилагаемой анонимной записке говорилось, что в III отделении за деньги можно получить даже автограф царя. Началось расследование. Была создана специальная комиссия под председательством А.Ф. Голицына, которая обнаружила причастность к этому делу А.М. Петрова. «Оставаясь дежурить по вечерам, Петров проникал в 1-ю экспедицию, брал там секретные бумаги, а также расшивал некоторые дела архива для передачи частным лицам»[136]. Этим частным лицом оказался капитан действующей армии в Варшаве, впоследствии редактор Военного сборника П.К. Меньков, который будучи знаком с Петровым и зная, что последний служит в III отделении, просил «о выдаче ему тех фактов, которые не составили секрета, могут прояснить пробелы исторические»[137]. А.М. Петров был арестован, провел более полутора лет в Алексеевском равелине, а затем в ссылке в Олонецкой губернии, где служил секретарем в суде. После снятия секретного надзора в 1856 г. выехал на жительство в Стародуб. Неоднократно обращался в III отделение с просьбами о помощи и получал оттуда денежные переводы.

После упразднения в 1880 г. III отделения чиновники этого ведомства были уволены с пенсиями, соответствующими количеству проработанных лет. Прослужившие 25 лет и более получали пенсию в размере оклада, от 20 до 25 лет – в размере 2/3 оклада, от 15 до 20–16 оклада[138].

Многие чиновники подали прошение о зачислении на службу в Департамент полиции. 21 прошение было удовлетворено[139]. Приоритет отдавался чиновникам особых поручений, архивистам и канцелярским служащим.

В заключение следует отметить, что, несмотря на всю широту интересов III отделения, его штат всегда оставался весьма немногочисленным – 16 человек на момент создания и 58 человек при упразднении. Увеличение штата происходило за счет канцелярских чиновников.