«Бог» Докинза. От «Эгоистичного гена» к «Богу как иллюзии»

Открытие гена: Томас Хант Морган

В англоязычном мире идеи Менделя высоко оценил кембриджский генетик Уильям Бейтсон (1861–1926), приложивший значительные усилия для прояснения принципов регуляции наследования признаков. В частности, для обозначения этой области исследований он предложил термин «генетика». Тем не менее Бейтсон решительно возражал против предположения, что эволюция происходила путем накопления небольших изменений, хотя, казалось бы, именно это предполагала теория Менделя и требовала теория Дарвина. Можно утверждать, что Бейтсон и его последователи серьезно препятствовали синтезу дарвиновской теории эволюции путем естественного отбора и менделевской генетики из-за сомнений в их объяснительной силе[58][59].

К 1905 году Бейтсон установил, что некоторые признаки каким-то образом сцеплены друг с другом, хотя характер этого сцепления[60] был далеко не ясен. В безуспешной попытке объяснить свои загадочные наблюдения Бейтсон использовал такие туманные физические аналогии, как «сцепление» (coupling) и «отталкивание» (repulsion)[61][62]. Работы Бейтсона свидетельствуют, что он мыслил в терминах конкретных физических сил, аналогичных магнетическим или электрическим, способных либо притягивать, либо отталкивать факторы наследственности. В конце концов, решение этих загадок было изложено в 1926 году в основополагающей статье американского генетика Томаса Ханта Моргана (1866–1945)[63]. Ключом к решению стало понятие «ген».

Вдохновленный идеями Менделя, для изучения передачи наследственных признаков Морган решил использовать плодовую мушку с коротким репродуктивным циклом Drosophila melanogaster. Как и Мендель, Морган предпочел сосредоточиться на четко различимых парных признаках. У дрозофилы самой известной из таких черт был цвет глаз (красный или белый). Отмечая закономерности в распределении красных и белых глаз, Морган модифицировал теорию Менделя в одном важном положении: не все наследственные признаки передаются независимо, как предполагал Мендель. Некоторые из них, похоже, связаны друг с другом и, таким образом, наследуются вместе, а не по отдельности.

Самый важный вывод Моргана касался «единиц» или «факторов» (ныне известных как «гены»), которые отвечают за передачу признаков от поколения к поколению. К тому времени уже было известно, что деление клеток сопровождается появлением крошечных нитевидных структур, известных как «хромосомы», и кто-то уже догадывался, что они могут быть ответственны за передачу наследственной информации. Морган смог предоставить неопровержимые доказательства, что это действительно так. Гены, ответственные за передачу наследственной информации, физически расположены на хромосомах. В конце концов благодаря увеличению разрешающей способности микроскопов[64] стало возможным визуальное подтверждение этого утверждения.

У плодовых мушек, с которыми работал Морган, было четыре хромосомы необычайно большого размера, что значительно облегчало их изучение под микроскопом. Морган обнаружил, что существуют четыре различные группы признаков, которые, по-видимому, наследуются вместе. И это число точно соответствует числу пар хромосом, наблюдаемых у дрозофилы. Он также обнаружил, что одна из четырех групп сцепленных признаков меньше, чем остальные три. Это, как ему представлялось, было связано с тем, что одна из хромосом дрозофилы короче трех других. Несмотря на необходимость дальнейшего изучения роли хромосом в передаче наследственной информации, связная картина уже начала вырисовываться.

Изложение и анализ своих открытий Морган представил в двух статьях, опубликованных в журнале Science в 1910 и 1911 годах. Его хромосомная теория наследственности предполагала, что каждая хромосома содержит набор небольших единиц, называемых генами (термин, который он в 1909 году позаимствовал у своего коллеги по Колумбийскому университету, датского физиолога Вильгельма Иогансена). При этом каждый отдельный ген обладает своим собственным местом на определенной хромосоме. Менделевское представление о дискретных наследственных факторах теперь можно было cформулировать с использованием термина «ген». Так стало возможным то, что позже стало известно как «неодарвинистский» синтез: менделевская генетика как основа эволюционных изменений и сопряженного с ними естественного отбора, предопределяющего их результат[65].

Одним из величайших достижений ранней научной революции XVII века была «математизация природы». Растущее осознание, что глубинные структуры природы могут быть представлены математически, стало одновременно и стимулом к научной рефлексии[66], и причиной глубоких раздумий на тему «непостижимой эффективности» математики при описании реальности[67]. Неудивительно, что многие заинтересовались возможностью выразить основные идеи Дарвина математически. Если Дарвин – это «Ньютон травинки»[68][69], не сыграет ли математика такую же важную роль в изучении биологических законов, какую она сыграла для ньютоновских законов механики?

Первые серьезные попытки создать математическую теорию естественного отбора были предприняты в 1920-х годах. Для этого в основном использовалась теоретическая популяционная генетика, над которой работал упоминавшийся выше в связи с критикой Менделя Рональд А. Фишер. Также важный вклад в это направление внесли Джон Холдейн (1892–1964) и Сьюалл Райт (1889–1988)[70]. Знаковую работу Фишера «Генетическая теория естественного отбора» можно рассматривать как «своего рода математико-менделевское приложение к «Происхождению видов»»[71]. Фишер, Холдейн и Райт разработали сложные математические модели эволюции, которые объясняли, каким образом возникают мутации и какую роль в их распространении в популяции играет естественный отбор. Примерно к 1932 году первая фаза «эволюционного синтеза» была завершена. В 1937 Феодосий Добжанский (1900–1975) положил начало второй фазе, опубликовав знаковую книгу «Генетика и происхождение видов», в которой предложил объяснение того, каким образом появились виды живых организмов.

Тем не менее требовалось дальнейшее углубление в молекулярные основы генетики. Решительный шаг в этом направлении был сделан в Соединенных Штатах во время Второй мировой войны. К нему мы сейчас и обратимся.

Роль ДНК в генетике

Открытие Морганом важнейшей роли хромосом в процессах наследования вызвало новый интерес к их химическому составу. Из чего на самом деле состоят эти нитевидные волокна? Швейцарский биохимик Фридрих Мишер (1844–1895) в 1868 году установил химический состав клеточных ядер.

Он определил, что ядра содержат два основных компонента: нуклеиновую кислоту (теперь известную как дезоксирибонуклеиновая кислота, или ДНК) и определенную разновидность белков (ныне известны как гистоны)[72]. Нуклеиновым кислотам в то время не придавали особого значения с биологической точки зрения. Химический анализ показывал, что они не очень разнообразны и состоят из небольшого количества компонентов.

В 1938 году американский биохимик Фибус Левен (1869–1940), работавший тогда в Рокфеллеровском институте в Нью-Йорке, обнаружил, что ДНК представляет собой удивительно длинный полимер[73], который состоит из повторяющихся четырех единиц-нуклеотидов: аденина (А), гуанина (G), тимина (Т) и цитозина (С). Многие (включая самого Левена) сочли, что ДНК вряд ли может играть какую-либо важную роль в передаче наследственных признаков, так как структура этой молекулы химически слишком проста, чтобы кодировать генетическую информацию, а следовательно, ключ к молекулярным основам генетики должен скрываться в обнаруженных в хромосомах белках.

Как это часто бывает, разгадка тайны появилась откуда не ждали. В 1928 году английский бактериолог Фред Гриффит (1879–1941) участвовал в исследовании эпидемии пневмонии в Лондоне. Изучая вызвавший эту вспышку пневмококк, Гриффит сделал удивительное открытие: живые пневмококки могут перенимать генетические черты от других, мертвых пневмококков в результате процесса, который он назвал «трансформацией». Но как такое возможно? Мертвые пневмококки способны передавать только химические вещества, в частности два типа нуклеиновых кислот (рибонуклеиновая кислота /РНК/ и дезоксирибонуклеиновая кислота / ДНК/) и белки. Как эти вещества могут вызывать наследуемые изменения в живых клетках?

Работа Гриффита не была оценена по достоинству до тех пор, пока исследовательская группа, возглавляемая Освальдом Эвери (1877–1955), не повторила его эксперименты в Рокфеллеровском институте в Нью-Йорке. Эвери с коллегами начали детальные исследования того, каким образом генетическая информация передается к живым пневмококкам. Была проведена серия экспериментов, показавших, что наследственную информацию переносят не белки или РНК, а именно ДНК[74]. Это открытие стало судьбоносным, хотя полностью его значение было оценено лишь некоторое время спустя. Если именно ДНК, а не какое-либо другое вещество, является носителем наследственной информации, эта молекула должна иметь гораздо более сложную структуру, чем считалось ранее. Однако никто не знал, какова эта структура и каким образом ДНК может играть столь важную роль в процессах наследования.

Это дало импульс для серии новых замечательных исследований. Розалинд Франклин (1920–1958) предприняла новаторскую работу по рентгеноструктурному анализу ДНК. Ее результаты во многом помогли английскому физику Фрэнсису Крику (1916–2004) и американскому генетику Джеймсу Уотсону (р. 1928) определить структуру молекулы ДНК, которая, как выяснилось, представляла собой двойную спираль[75]. Это достижение само по себе стало замечательным открытием. Но также оно открыло путь и к пониманию того, как ДНК передает генетическую информацию. Уотсон и Крик сразу же смекнули, что парные основания двухцепочечной ДНК должны быть ключом к реализации ее функции как репликатора и передатчика генетической информации. «От нашего внимания не ускользнуло, – писали они, – что постулированные нами специфические парные связи позволяют сразу предположить механизм копирования генетического материала»[76]. Иными словами, знание физической структуры ДНК предполагало механизм, с помощью которого эта молекула могла бы себя воспроизводить[77].

На основе полученных результатов Крик предложил то, что назвал «Центральной догмой молекулярной биологии»: ДНК реплицируется, выступая как матрица для РНК, которая, в свою очередь, служит матрицей в процессе синтеза белков. Длинная и сложная молекула ДНК содержит необходимую для передачи генетическую информацию, «закодированную» с помощью прикрепленных к сахаро-фосфатному остову четырех основных нуклеотидов: аденина (А), гуанина (G), тимина (Т) и цитозина (C), причем нуклеотиды в двойной спирали ДНК всегда расположены парами друг относительно друга: аденин всегда связан с тимином, а гуанин – с цитозином. Именно последовательность этих пар оснований и определяет передаваемую наследственную информацию[78].

Так почему же все это так важно для понимания эволюционной биологии? Наиболее принципиальный момент заключается в том, что согласно дарвиновской теории естественного отбора вариации должны возникать и передаваться последующим поколениям, не размываясь при этом. Далее в дело вступает естественный отбор, от которого зависит, сохранится или нет генетический код, кодирующий эти вариации. Неодарвинистский синтез основан на предположении, что небольшие случайные генетические изменения (мутации), происходящие в течение длительных периодов времени, иногда способствуют выживанию. Организмы, обладающие этими благоприятными мутациями, получают относительное преимущество при выживании и размножении и передают свои признаки потомкам. Допуская, что существуют различные коэффициенты выживаемости, нетрудно увидеть, как благоприятный признак может закрепиться в популяции и передаться потомству.

Итак, в природе наблюдается генетическая изменчивость. От естественного отбора зависит, сохранится ли конкретная вариация, а процесс генетической репликации обеспечивает передачу этой вариации потомкам.

Таким образом, эволюция заключается в фиксации редких полезных вариаций и устранении вредных вариаций при помощи естественного отбора. Это, однако, все еще оставляет открытыми многие проблемы эволюционной биологии. Например, неясно, на каком уровне происходит естественный отбор. На уровне генов? На уровне отдельных организмов, которые содержат эти гены? На уровне близкородственных индивидов или групп? Мы рассмотрим эту проблему ниже, когда обратимся к взглядам Докинза.

Как правильно: «дарвинизм» или «эволюционная теория»?

Многие научные теории первоначально именовались в честь либо их создателей, либо главных апологетов. Хорошим примером является «коперниканство», термин, который используется в конкретном историческом контексте для обозначения взгляда на строение Солнечной системы, разработанного в XVI веке Николаем Коперником (1473–1543) и его ближайшими последователями[79]. Однако термин «коперниканство» относится и к теории, которая включает в себя как правильное основополагающее предположение о гелиоцентризме, так и неправильное дополнительное предположение о том, что все планеты вращаются вокруг Солнца по совершенным круговым орбитам с постоянными скоростями[80]. Первое предположение впоследствии подтвердилось, а второе было исправлено Иоганном Кеплером (1571–1630)[81]. Таким образом, термин «коперниканство» обозначает определенную модель Солнечной системы, которая включает в себя как элементы, которые в настоящее время считаются правильными, так и элементы, признанные неверными. Термин «коперниканство» больше не используется применительно к Солнечной системе. Дискуссия двинулась дальше.

Верно ли то же самое по отношению к «дарвинизму»? Никто не станет отрицать исторического значения Чарльза Дарвина, в работах которого изложена теория происхождения видов путем естественного отбора[82]. Но должны ли мы продолжать использовать термин «дарвинизм» для обозначения современных теорий биологической эволюции, ушедших далеко вперед?

Некоторые авторы настаивают на дальнейшем использовании термина «дарвинизм» и в этом смысле. Жан Гай-он полагает, что дарвинизм обозначает то русло, в которое Дарвин «направил концептуальное и эмпирическое развитие эволюционной биологии»[83]. Другие, однако, считают такое употребление термина «дарвинизм» очень сомнительным[84]. Почему современный взгляд на эволюцию следует обозначать таким образом? Эволюционная мысль со времен Дарвина продвинулась вперед, поэтому термин «дарвинизм», разумеется, следует использовать по большей части в его историческом смысле, подразумевая под ним идеи, которые развивал сам Дарвин. Как известно, современная эволюционная биология выработала целый ряд совершенно «недарвиновских» идей, о которых Дарвин ничего не знал. Считать Дарвина «началом и концом, альфой и омегой эволюционной биологии», тем самым подразумевая, что этот предмет мало в чем изменился со времени публикации «Происхождения видов», значит «вводить в явное заблуждение»[85]. Эволюционная мысль вышла далеко за пределы интеллектуального ландшафта, первоначально предполагавшегося Дарвином[86]. Сегодня уже ясно, что значительную роль в эволюционном процессе, рассматриваемом как целое, играет ряд недарвиновских процессов, таких как аутопоэз, самоорганизация, эпигенетические механизмы и симбиоз[87].

Пусть и основанный на дарвиновской теории естественного отбора, современный подход к пониманию эволюции был сперва дополнен менделевской генетикой (1930–1940-е годы), затем – математическими методами, позволившими моделировать эволюцию на уровне популяций (1940–1950-х годы), и в конце концов – представлениями о молекулярной основе эволюции в виде РНК и ДНК[88]. Продолжение разговоров о дарвинизме способствует лишь неточному и досадному представлению об эволюционной биологии как об области науки, которая со времен Дарвина остановилась в развитии на 150 лет.

Опасения по поводу использования термина «дарвинизм» высказывают и историки. Во-первых, исторические исследования ясно показывают, что эволюционная мысль развивалась задолго до Дарвина, другие авторы также внесли значительный вклад в эту область научного знания. Использование термина «дарвинизм» закрепляет исторический миф о Дарвине как об одиноком гении, не отдавая должного тому контексту, в котором он развивал свои идеи. Ни в коей мере не отрицая гениальности Дарвина, необходимо изучать его в контексте эволюционной мысли того времени[89]. Критики отмечают, что преобладание англоязычной науки и ее узкая направленность привели к тому, что Дарвин оказался в привилегированном положении, которое маргинализирует, часто вплоть до игнорирования, важные до-дарвиновские дискуссии во Франции, Германии и Италии. Именно эти дискуссии помогли осуществить революционные изменения в мышлении того времени и перейти от статического понимания биологических организмов к динамическому, эволюционному, которое сегодня считается само собой разумеющимся[90]. Дарвин, несомненно, оказал огромное влияние на осуществление этой революции, однако он не может считаться единственным ее основоположником.

А как же Мендель? Как мы видели, работы Фишера и других ученых продемонстрировали критическую важность идей Менделя как неотъемлемой части эволюционной мысли. Использовать эксклюзивистский термин «дарвинизм» – значит отрицать фундаментальное место Менделя в развитии эволюционной науки.

Одно из возможных решений этой дилеммы – использование термина «неодарвинизм», который указывает на происхождение ряда ключевых направлений современной эволюционной биологии и в то же время подразумевает их значительную модификацию и развитие в ходе последующих исследований. Однако это лишь один из способов обозначить тот факт, что идеи Дарвина были видоизменены. Другие термины, пользующиеся еще большей популярностью, например «эволюционный синтез», «современный синтез», «современный эволюционный синтез» или «новый синтез», вовсе избегают упоминания имени Дарвина[91]. По мере того как потребность в модификации хотя бы некоторых элементов этого эволюционного синтеза растет[92], ценность термина «неодарвинизм» становится все менее очевидной.

Современные эволюционные биологи используют слово «дарвинизм» редко, и в основном в его историческом смысле – для обозначения основных идей Дарвина[93]. Этот термин сегодня употребляется в основном при обсуждении исторически значимых личных взглядов Дарвина, вне зависимости от последующего направления дискуссий об эволюции[94]. Обзор литературы показывает, что большинство современных биологов, обсуждая сегодняшнее состояние науки, склонны говорить о «теории эволюции» или «эволюционной биологии», а не о «дарвинизме». Несомненно, три основных принципа Дарвина – изменчивость, наследование и отбор – остаются значимыми и для современных эволюционных теорий, однако теперь они обрастают дополнительными значениями[95].

В этой связи ряд ученых пришли к выводу, что продолжающееся использование термина «дарвинизм» для обозначения современной эволюционной биологии является таким же анахронизмом, как и использование термина «коперниканство» для обозначения современной космологии. Эти термины обозначают лишь важные поворотные моменты в истории развития соответствующих дисциплин, позволившие выработать некоторые элементы современного мышления. С тех пор они, конечно, были дополнены и доработаны многими другими учеными. Почему бы не отказаться от термина «дарвинизм» в пользу одной из многих более подходящих альтернатив? По-видимому, нет никаких очевидных научно обоснованных причин держаться за этот термин. С течением времени неизбежно возрастающая историческая дистанция, отделяющая нас от Дарвина, ослабит связи между его собственным пониманием эволюционного процесса и современными представлениями из этой области[96]. Использование термина «дарвинизм» для обозначения современной эволюционной биологии кажется по меньшей мере ненужным, а возможно, и неразумным.

Так зачем же сохранять этот термин в данной книге? Отчасти это связано с продвигаемой Докинзом концепцией «универсального дарвинизма», согласно которой подход Дарвина переносится из биологии в сферу культуры. Эта идея стала одним из наиболее важных вкладов Докинза в общественную дискуссию о значении эволюционной мысли. Развивая идеи Дарвина в этом ключе, Докинз вместе с другими авторами инициировал важную культурно-историческую дискуссию о включении культуры в сферу объяснительных возможностей дарвинизма[97]. Следует ли рассматривать дарвинизм как предварительную научную теорию, имеющую ограниченное отношение к более широкому культурному срезу жизни общества? Или же его следует расценивать как мировоззрение, подобное марксизму, которое, если оно верно, имеет серьезные последствия для гораздо более широкой культурной и социальной повестки?[98] Является ли дарвинизм «универсальной истиной», как это утверждает Докинз? Корни этой дискуссии можно проследить со времен публикации «Происхождения видов» Дарвина[99], и она остается важной и по сей день. Для некоторых, включая Докинза, термин «дарвинизм» обозначает мировоззрение, метанарратив. По этой причине мы будем продолжать использовать это термин в данной книге, несмотря на сделанные выше оговорки.

Итак, мы заложили основу для корректного рассмотрения важного вклада Ричарда Докинза в эволюционную мысль и в вопрос об отношениях науки и веры. В следующей главе рассмотрим знаковую работу Докинза «Эгоистичный ген».

Глава 2

Эгоистичный ген

Дарвинистский взгляд на мироздание

Опубликованная издательством Оксфордского университета в 1976 году книга «Эгоистичный ген» создала Докинзу репутацию оригинального мыслителя и популяризатора науки. Наряду с прекрасными аналогиями и доходчивыми объяснениями классической теории Дарвина, Докинз предложил ряд новых идей, многие из которых выдержали испытание временем. Хорошим примером такой идеи служат так называемые беззаконные гены, которые способны распространяться, несмотря на их негативное влияние на приспособляемость организма хозяина[100][101]. К ним относят транспозоны[102] и гены, искажающие распределение хромосом[103]. В настоящее время признано, что эти «беззаконники», или «эгоистичные генетические элементы», играют важную роль в организме и распространены шире, чем изначально предполагалось[104]. Это стало одним из наиболее сильных аргументов в пользу «геноцентричного» подхода, отстаиваемого Докинзом в его основополагающей работе.

Достаточно ли этих новых идей, чтобы объяснить успех «Эгоистичного гена»? Возможно. Однако некоторые полагают, что эту книгу следует рассматривать также и в культурном контексте, привлекшем к идеям Докинза интерес, выходящий за рамки чисто научного. Докинз, казалось, отстаивал взгляд на человека как на совокупность «эгоистичных генов», что использовалось для легитимации индивидуалистических политических идеологий, вроде тех, что продвигали в свое время Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер, утверждая, что эгоизм полезен для общества[105]. Франс де Вааль[106] считал, что книга «Эгоистичный ген» придала вес неолиберальной идеологии, господствовавшей в западной мысли в последней четверти ХХ века. «„Эгоистичный ген“ учил нас: эволюция помогает тем, кто заботится сам о себе. Таким образом, эгоизм следует рассматривать как движущую силу перемен, а не как недостаток, который тянет нас вниз»[107]. Возможно, идеи Докинза действительно перекликались с более широкими социокультурными проблемами и дискуссиями, однако большинство читателей ценили книгу прежде всего за новаторские научные идеи, независимо от их резонанса с культурными веяниями конца 1970-х годов.

Однако прежде, чем мы приступим к более подробному анализу идей, изложенных в «Эгоистичном гене», представим их автора.

Ричард Докинз

Клинтон Ричард Докинз родился 26 марта 1941 года в Кении в семье Клинтона Джона и Джин Мэри Вивиан Докинз[108][109]. В 1949 году, вернувшись из Ньясаленда (ныне Малави) в Великобританию, Ричард поступил в школу Чафин-Гроув английского города Солсбери. Переехав на север страны, с 1954 по 1959 год он получал образование в школе Оундл близ Питерборо. В то время религиозным фоном жизни Докинза было традиционное англиканство, хотя он упоминает и о своем юношеском интересе к идеям французского палеонтолога-иезуита Пьера Тейяра де Шардена, занимавшегося взаимосвязью эволюции и духовности[110]. Докинз вспоминает свою «твердую веру в некоего неопределенного создателя», основная причина которой была в том, что на него «производили огромное впечатление красота живой природы и ее кажущийся творческий замысел»[111].

Утрату веры Докинз объясняет двумя причинами, и обе они носят интеллектуальный характер. Первой стало его растущее осознание значимости теории Дарвина: «Дарвин предложил великолепную альтернативу объяснению свойств живой природы замыслом творца, и теперь мы знаем, что он прав»[112]. Та же мысль повторяется и в более поздних работах Докинза: по сравнению с общей для разных конфессий концепцией Бога-Творца дарвинизм предлагает более совершенное объяснение того, что наблюдается в биологическом мире. Вторая причина утраты веры: Докинз убежден, что в основании аргументации от разумного замысла кроется «элементарное заблуждение», а именно, что «любой бог, способный спроектировать Вселенную, нуждается в том, чтобы и самому быть хотя бы немного спроектированным». Мы рассмотрим этот довод позже.

Окончив школу Оундл, в 1959 году Докинз поступил в относящийся к Оксфордскому университету колледж Баллиол, чтобы изучать зоологию. Сперва он подал документы на отделение биохимии, но затем перешел на отделение зоологии, поскольку там нашлось свободное место. Окончив в 1962 году колледж, Докинз продолжил свои исследования в Группе по изучению поведения животных на Бевингтон-Роуд, 13, на кафедре зоологии Оксфордского университета, под руководством профессора Нико Тинбергена (1907–1988), позднее, в 1973 году, получившего Нобелевскую премию по медицине и физиологии[113][114]. Тинберген и его австрийский коллега Конрад Лоренц (1903–1989) стали первопроходцами в научной дисциплине, именуемой «этология», которая занимается изучением поведенческих паттернов животных в естественной среде, в частности их эволюцию и значение для адаптации. Можно сказать, что в 1930-х годах Лоренц заложил концептуальные основы этологии, а последующие кропотливые и подробные наблюдения Тинбергена послужили практическому и концептуальному развитию этой дисциплины[115]. Докторская диссертация Докинза, посвященная теме «Избирательное клевание у домашнего цыпленка», написана в русле этой традиции. Ее исследовательская задача была узкой и четко определенной: какой механизм можно предложить для объяснения реакции клевания у цыпленка в ответ на внешние стимулы?

По словам Докинза, исследование было вдохновлено лекцией профессора Нормана С. Сазерленда (1927–1998), покинувшего в 1964 году Оксфорд для того, чтобы создать Лабораторию экспериментальной психологии в недавно основанном Университете Сассекса. Работа Докинза была сосредоточена на разработке «пороговой модели», которая могла бы объяснить серию тщательных экспериментальных наблюдений, касающихся последовательности и ориентации клевков цыплят в направлении предложенных им пар небольших полусферических точек. Данные наблюдений обрабатывались с помощью вычислительной машины Eliot 803 – компьютера, который работал на перфоленте. Защита диссертации состоялась в 1966 году, после чего Докинз остался в Оксфорде еще на год на постдок, одновременно занимаясь преподаванием на кафедре зоологии. В 1966–1967 годах Тинберген ушел в академический отпуск, в связи с чем попросил Докинза заменить его на некоторых из лекций и вместе с этим подготовить свою диссертацию к печати[116].

В это время один из коллег Докинза из Группы по изучению поведения животных на Бевингтон-Роуд Майк Каллен познакомился с работами Уильяма Д. Гамильтона 1964 года: они были посвящены теории родственного отбора. В частности, Гамильтон рассматривал вопрос о возникновении некоторых очевидно кооперативных форм поведения[117]. Его идеи нашли живой отклик в исследовательской группе, включавшей Докинза.

Вдохновленный Калленом, Докинз решил использовать свои лекции для обсуждения некоторых аспектов теории «родственного отбора» Гамильтона. В частности, предметом дискуссий стал феномен, наблюдавшийся в различных аспектах социального, родительского и брачного поведения животных: индивид своим поведением способствует репродуктивному успеху другой особи, даже за счет снижения собственной приспособленности. Как такое могло возникнуть?

Докинз пришел к выводу, что «наиболее наглядный подход к эволюции, так же как и наиболее захватывающий путь для знакомства с ней» – это взгляд с точки зрения гена. В машинописных конспектах своих лекций 1966 года Докинз изложил некоторые основные принципы этого подхода:

«В каком-то смысле гены бессмертны. Они передаются из поколения в поколение, перетасовываясь при каждой передаче от родителя потомкам. Организм всякого животного – лишь временное пристанище его генов, дальнейшее выживание которых зависит от выживания этого организма, по крайней мере до тех пор, пока он не оставит потомства, передав их другому организму <… > если использовать термины „эгоистичный“ и „альтруистичный“, то один из базовых выводов, вытекающих из положений ортодоксального неодарвинизма, будет состоять в том в том, что гены должны быть „эгоистичны“»[118].

Гены в своих собственных интересах «манипулируют», управляют телами, которые их содержат и переносят. Риторика, связанная со взглядом от лица гена не только на отдельную особь, но и на весь живой мир пронизывает всю книгу. Организмы можно свести к генам, а гены – к цифровой (не аналоговой) информации.

«Жизнь – это просто байты, байты и еще раз байты цифровой информации. Гены – это информация в чистом виде: информация, которую можно зашифровать, перешифровать и расшифровать без потерь и искажений смысла <…> Мы – и под «нами» я подразумеваю все живое – представляем собой машины выживания, запрограммированные распространять цифровую базу данных, запрограммировавшую нас. Выходит, что дарвинизм – это выживание тех, кто выжил на уровне строгого цифрового кода»[119].

В сущности, Докинз утверждал, что мы должны экстраполировать теорию Гамильтона о родственном отборе на все аспекты социального поведения. Животных следует рассматривать как «машины, повсюду распространяющие свои инструкции» с использованием всех возможных «рычагов для передачи своих генов последующим поколениям». Эволюция – это процесс выживания генетической информации в особях, являющихся контейнерами генов и, в конечном счете, расходным материалом. Поскольку родственные группы обладают одними и теми же генами, жертва со стороны одного из членов группы может увеличить вероятность выживания генов родственной группы. Докинза можно считать первым и к тому же наиболее системным специалистом в области этологии генов. Именно эта проблематика – центральная и определяющая для его мировоззрения. В дальнейшем мы рассмотрим ее подробнее.

Окончив Оксфорд, Докинз стал ассистент-профессором зоологии в Калифорнийском университете в Беркли в 1967 году, после чего в 1970 году вернулся в Оксфорд для чтения лекций по зоологии, став преподавателем Нью-Колледжа. Его возвращение произошло по личной просьбе Тинбергена, который видел Докинза в качестве преподавателя университетского курса по поведению животных, созданного благодаря стипендии Нью-Колледжа. В последнюю минуту Тинберген поддержал другого кандидата, Колина Бира, который и получил эту ставку; тем не менее у Тинбергена был бюджет для проведения научных исследований, благодаря которому он смог профинансировать возвращение До-кинза в Оксфорд. В то же время Бир не нашел счастья на своем новом месте работы. Его жена занимала профессорскую должность в Соединенных Штатах, академическая база Оксфорда ее не удовлетворяла. Через год Бир вернулся в Соединенные Штаты к жене, и вакансия лектора вновь оказалась открытой. Докинз подал соответствующее заявление, и на этот раз уже при поддержке Тинбергена был назначен на эту должность. Именно в это время были опубликованы его наиболее значимые и новаторские работы: «Эгоистичный ген» и «Слепой часовщик».

В 1995 году благодаря щедрости одного из ведущих программистов корпорации Microsoft Чарльза Симони[120] в Оксфордском университете появилась новая академическая должность. Симони не сомневался, кого хочет на ней видеть: Докинз был назначен первым «лектором Чарльза Симони в области популяризации науки». Оксфордский университет так объявил об этой новости:

«Доктор Чарльз Симони предложил университету щедрую помощь, профинансировав новую профессорскую ставку в области популяризации науки. Нижеследующее положение и указ, который будет издан Советом в случае, если положение будет одобрено, является формальным основанием для принятия пожертвования на согласованных с доктором Симони условиях и учреждения профессорской ставки имени Чарльза Симони в области популяризации науки. Сразу же после учреждения должности последует немедленное назначение на нее доктора К. Р. Докинза»[121][122].

В июле 1996 года по итогам конкурса «Признание заслуг», проводившегося в Оксфордском университете в 1995–1996 годах, Докинзу было присвоено персональное звание «Профессор популяризации науки»[123]. В соответствии с процедурой конкурса основным для присвоения звания профессора был следующий критерий: «Работы кандидата должны быть выдающимися, [они должны] создавать ему солидную международную репутацию и быть на одном уровне с исследованиями, которых ждут от профессоров в других крупных исследовательских университетах». После 1996 года в официальных публикациях Оксфордский университет называл Докинза «лектором имени Симони и профессором популяризации науки»[124]. В мае 2001 года Докинз был удостоен высшей из доступных для британского ученого награды: его избрали членом Королевского общества. В сентябре 2008 году, достигнув установленного законом пенсионного возраста в шестьдесят семь лет, он ушел с должности лектора имени Симони.

Наряду с профессиональной карьерой оксфордского профессора популяризации науки, Докинз реализовал и второе свое призвание – занялся апологетикой атеизма. Кульминацией этого направления его деятельности стал бестселлер 2006 года «Бог как иллюзия». Естественнонаучные идеи До-кинза сыграли критически важную роль для его агрессивной пропаганды атеизма[125], в связи с чем мы рассмотрим эти его взгляды более подробно в заключительной главе книги. Для многих ученых, включая и меня, Докинз является наиболее влиятельным и значимым защитником «научного атеизма», одного из любопытнейших плодов современной западной культуры[126].

Но мы забегаем вперед. Начнем с книги 1976 года издания, которая привела Докинза к международной славе, – «Эгоистичный ген». Познакомимся с тем, как появилась эта знаменательная книга, и рассмотрим некоторые из освещенных в ней тем.

Подход Докинза: Эгоистичный ген

В 1973 году Докинз обосновался на кафедре зоологии Оксфордского университета, погрузившись в изучение пения тихоокеанских полевых сверчков[127]. В то время в Англии росло недовольство рабочего класса. 1 января 1974 года британское правительство ввело «трехдневный рабочий порядок» – трехдневную рабочую неделю, целью которой было урезать время для коммерческого потребления электроэнергии до трех дней подряд в неделю, чтобы сохранить быстро таявшие запасы угля. Дефицит электроэнергии неизбежно отразился и на научной работе в Оксфорде. Не имея возможности проводить исследования в течение всей недели, Докинз решил использовать это вынужденное свободное время с пользой: он написал свою первую книгу.

Портативные пишущие машинки того времени не нуждались в электричестве, поэтому работа над книгой не вызывала никаких проблем. К тому времени Докинз уже наметил основные темы книги, оставалось лишь изложить их на бумаге.

Какие же ключевые идеи были развиты в этой работе? Возможно, Алан Графен оказался ближе всего к пониманию ее сути: книга была свежим изложением «фундаментальной логики дарвинизма», показавшим, как геноцентричный подход «привел все существующие теории в соответствие с этой логикой»[128]. В понимании Докинза наиболее удовлетворительное обоснование эволюционного процесса формулируется в генетических категориях. Изменения, необходимые для эволюционного развития, происходят очень медленно. Продолжительность жизни отдельного организма или группы организмов по сравнению со временем, необходимым для эволюционных изменений, очень мала. Для этого требуются стабильные и очень долгоживущие единицы передачи наследственной информации, и лишь гены подпадают под это условие. Как отмечал Ричард Александер, «гены являются наиболее стойкими из всех единиц жизни, а следовательно, по всем параметрам они являются наиболее вероятными единицами отбора»[129]. Таким образом, для Докинза эволюция – это борьба генов за собственное воспроизводство.

«[Ген] никогда не стареет. Он с равной вероятностью может умереть в возрасте как миллиона, так и всего ста лет. Он перепрыгивает из одного тела в другое, манипулируя ими на свой лад и в собственных целях, покидая эти смертные тела одно за другим, прежде чем они состарятся и умрут. Гены бессмертны. Или, скорее, их определяют как генетические сущности, почти заслуживающие такого эпитета»[130].

В то время как отдельные молекулы ДНК могут жить немногим более нескольких месяцев, их способность к самовоспроизведению означает, что любая конкретная молекула ДНК «может теоретически продолжать существование в виде копии самой себя в течение 100 миллионов лет»[131]. Напротив, отдельные организмы или группы организмов недолговечны и не соответствуют временному масштабу, необходимому для закрепления изменений, медленно накапливающихся в течение длительных периодов времени. «С генетической точки зрения индивидуумы и группы подобны тучам на небе или пыльным бурям в пустыне. Это временные агрегации или федерации. Они не остаются стабильными в эволюционном масштабе времени»[132]. По утверждению Докинза, лишь гены обладают достаточным постоянством для того, чтобы функционировать как единицы отбора. Организмы и их фенотипы[133] – лишь временные проявления или воплощения чего-то более фундаментального; таким образом, все зависит от генов.

Во втором издании «Эгоистичного гена» Докинз признает, что схожая идея неявно присутствует в работах Рональда А. Фишера[134][135]. Мой опыт прочтения классической «Генетической теории естественного отбора» Фишера (1930) говорит о том, что вышеуказанная идея присутствует там явно. Это видно по следующей цитате: «каждый ген постоянно стремится создать генетические условия[136], благоприятные для собственного выживания, так что рост численности [популяции] под влиянием любых причин будет, в свою очередь, благоприятно влиять и на его селективные преимущества»[137]. Так как же возникают генетические изменения? Нет ли здесь, на первый взгляд, очевидного и фатального противоречия между «высокой точностью копирования» репликаторов, на которой делает упор Докинз, и возникновением изменений? Если репликаторы передают цифровую информацию настолько точно, каким образом будут происходить изменения? Должно быть, точность передачи указывает на статическую, а не динамическую ситуацию?

Это важный и, как может показаться, трудный вопрос. Действительно, некоторые виды организмов претерпели относительно небольшие изменения за огромные периоды времени. Например, устрицы и деревья гинкго, по всей видимости, за последние 150 миллионов лет изменились относительно мало[138]. И все же изменения происходят, и «мутации» являются «сырьем для эволюции»[139]. В своей книге «Случай и необходимость» (1971) нобелевский лауреат француз Жак Моно (1910–1976) изложил основные общепризнанные положения молекулярной биологии. Он отметил, что генетические мутации можно наблюдать и в лабораторных условиях. Редкие, спонтанные мутации наблюдаются как в популяциях дрозофил, так и у других модельных организмов. Иные мутации могут быть вызваны случайным образом с помощью мутагенов, таких как определенные химические вещества или радиация. Подобные мутации со временем могут возникать и в самой природе – случайно, непредсказуемо, по самым разным причинам. Но как только эти (обычно небольшие) изменения «включаются в структуру ДНК, случайность – по существу непредсказуемая, потому что всегда единичная – начинает механически и предсказуемо воспроизводиться и транслироваться далее»[140]. Далее результаты этих генетических мутаций передаются через эволюционный процесс, который действует как «фильтр», определяя, выживут ли эти мутации вместе с содержащими их геномами или нет. Большинство из них не выживет. «Самореплицирующаяся система отнюдь не способна устранять микроскопические изменения, которым неизбежно подвергается; она умеет лишь фиксировать их и предлагать (почти всегда напрасно) телеономическому фильтру[141], который в конечном счете оценивает их эффективность в процессе естественного отбора»[142].

Докинз не поддерживает тенденцию Моно приписывать решающую роль «слепому случаю». Признавая, что многие действительно считают дарвинизм «теорией случая», Докинз настаивал на том, что такой подход искажает реальную ситуацию. «В дарвиновском рецепте используется лишь крупинка случайности, а основной ингредиент – это накапливающий отбор, который по сути своей неслучаен»[143]. Эволюцию, таким образом, можно рассматривать как результат неслучайного выживания случайно изменяющихся репликаторов, причем акцент делается на регулярности отбора, а не на случайности вариаций. Случайные изменения в ДНК порождают новые организмы, которые размножаются и подвергаются давлению естественного отбора. Таким образом, «суть дарвинизма» можно определить как «минимальную теорию, согласно которой эволюция ведет в неслучайных адаптивных направлениях неслучайное выживание небольших случайных наследственных изменений»[144].

А как насчет отдельных организмов или групп? Торопливое чтение Докинза может навести на мысль, что эволюцию он воспринимает в чисто молекулярных терминах, как молчаливую и невидимую конкуренция между генами, однако вскоре становится ясно, что ему удается избежать этой несуразности. Для организма, являющегося «транспортным средством» для передачи генов, способность выживать и размножаться приобретает огромное значение. Процесс отбора – это не конкуренция между генами как таковыми, такое попросту невозможно. Отбор происходит на уровне посредников – «транспортных средств», которые содержат в себе гены и воплощают их в жизнь. «Обезьяна служит машиной для сохранения генов на деревьях, рыба – для сохранения их в воде. Существует даже маленький червячок, сохраняющий гены в кружочках, подставляемых в Германии под кружки с пивом»[145]. Эти «машины выживания генов» воспроизводят свои гены и умирают. Таким образом, выживают гены, а не их транспортные средства.

Тела обеспечивают «то, что требуется для размножения генов», и поэтому их можно рассматривать как «машины размножения генов». Это различие может быть выражено через противопоставление репликаторов и носителей, то есть небольших наследственных единиц (генов) и существ более высокого уровня организации (организмы либо группы родственных организмов), которые передают эти гены дальше в процессе эволюции[146].

В «Эгоистичном гене» Докинз предложил то, что можно было бы назвать «этологией гена», сместившей акцент с отдельных животных или групп животных как единиц эволюции на сами гены (хотя в действительности неверно говорить о «действиях» или «поведении» генов). «Взгляд на мир глазами гена» делает из индивидуального организма «машину выживания», «пассивное вместилище» или «колонию генов». Докинз подчеркивает, что это не означает отсутствия у таких организмов собственной индивидуальности. Индивидуальные особенности организма детерминированы генетически и, следовательно, влияют на то, будет ли эта линия генов успешной или нет. Мы должны «как следует усвоить аксиому, что это организм инструмент для ДНК, а не наоборот»[147]. Таким образом, эволюция происходит тогда, когда генетически обусловленные черты передаются следующему поколению.

Так что же такое ген? Здесь мы сталкиваемся с рядом общепризнанных трудностей. Этот термин может быть определен или визуализирован совершенно по-разному[148]. Как справедливо отмечает Докинз, «ген» молекулярного биолога – это не то же самое, что «ген» эволюциониста, разделяющего геноцентричный подход[149]. В первом случае термин «ген» относится к кодирующей белок молекуле ДНК определенной длины, во втором случае – к нити ДНК, которая проходит мейоз неповрежденной. В своей классической работе Сеймур Бензер предложил, по существу, молекулярное определение понятия «ген»[150], в котором он попытался преодолеть разрыв между классическим представлением о гене как неделимой единице наследственной информации и недавно открытой физической структурой ДНК, показавшей, что молекулярная основа наследственности заключается в последовательности нуклеотидов. Докинз в курсе этой трактовки, но отмечает, что вполне приемлемо осмыслить ген как единицу, участвующую в создании дарвиновской адаптации. Его определение позаимствовано у Джорджа К. Уильямса: ген – это «любая порция хромосомного материала, сохраняющаяся на протяжении достаточного числа поколений, чтобы служить единицей естественного отбора»[151]. Несмотря на ворчание популяционных генетиков, это по своей сути функциональное определение вполне приемлемо. Однако оно подводит к порочному кругу, поскольку почти по определению делает истинным утверждение о том, что ген является единицей отбора.

Сам Уильямс был не очень доволен своим определением[152]. Докинз, утверждал он, определил репликатор «как физическую сущность, дублирующую себя в процессе размножения». Не высказывая прямого несогласия с этой идеей, Уильямс предполагал, что Докинз «был введен в заблуждение тем фактом, что гены всегда отождествляются с ДНК». Для Уильямса было важно ясное понимание, что молекула ДНК – это посредник, а не информация сама по себе: ген – «пакет информации, а не физический объект». Сам Уильямс настаивал на том, что не все гены участвуют в эволюции, если под участием понимать «благоприятное или неблагоприятное изменение приспособленности, в несколько или во много раз превосходящее скорость эндогенных изменений в соответствующей порции унаследованной информации»[153][154].

Как это работает на практике? Возможно, самым простым способом будет разбор конкретного примера. Представим себе льва. Чем быстрее он бегает, тем больше его шансы выжить, отчасти потому, что он будет способен догнать свою добычу и, следовательно, обеспечить себя пищей. Давайте представим, что происходит генетическая мутация, приводящая к появлению льва, способного к особо быстрому бегу. В местной популяции львов теперь есть две живущих бок о бок друг с другом различающихся разновидности: те, у которых есть новая мутация, и те, у которых ее нет. Львы, обладающие новой мутацией, обладают большей способностью к выживанию, и таким образом с большей частотой передают свои генетические характеристики последующим поколениям (причина, по которой данная мутация возникла впервые, в данном случае неважна[155][156]).

Как эти генетические мутации проявляются в живых организмах? На этом этапе мы должны провести различие между генами (или генотипом) и фенотипом. Генотип – это «закодированная наследуемая информация», которую содержат в себе все живые организмы. Она используется в качестве матрицы или набора инструкций для формирования и дальнейшего функционирования живого существа. Фенотип же – это внешняя, физическая сторона организма, его видимые характеристики (включая поведение), которые являются результатом взаимодействия генетической матрицы организма с окружающей средой. Докинз утверждает, что единицей отбора является ген, поскольку он оказывает фенотипическое воздействие на организм – например, на остроту когтей, метаболизм или силу мышц ног. Успешные гены – это те, которые вызывают фенотипические эффекты, способствующие их выживанию.

Докинз продвинулся на этом пути еще дальше, предложив идею «расширенного фенотипа»[157]. Он отметил, что действие генов не ограничивается физическими характеристиками индивидуального организма, а распространяется и на окружающую среду. Так, птицы-шалашники для спаривания строят сооружения из травы. При этом шалашники с особенно ярким оперением, как правило, строят менее заметные шалаши. Те же, у кого менее привлекательное оперение, компенсируют это созданием более затейливых конструкций[158]. Как отметил Самир Окаша, этот подход вызывает некоторые вопросы, особенно там, где окружение играет важную роль.

Употребление встречающихся у Докинза и других авторов фраз типа «интересы гена» имеет смысл в случаях, когда ген оказывает воздействие на организм хозяина вне зависимости от окружения. Фенотипический эффект гена можно рассматривать как «стратегию», которую он «разработал» для его передачи следующим поколениям. Однако критики отмечают, что фенотипический эффект гена сильно зависит от его окружения, в том числе и от других генов. В таких случаях это словоупотребление становится ошибочным, поскольку шансы гена на передачу находятся не в его собственных руках – они зависят от посторонних факторов[159].

Докинз внимательно относится к этим вопросам, что ясно видно из главы «Эгоистичный кооператор» книги «Расплетая радугу» (1998). Ген должен рассматриваться не изолированно сам по себе, а в контексте других генов вида, к которому он относится. Ген, перенесенный в другой «климат» или в «контекст» иных генов, может экспрессироваться совершенно иначе и подвергаться совершенно другому давлению отбора.

Итак, мы представили краткий очерк подхода Докинза с учетом исторического контекста. Как и следовало ожидать, такой подход вызвал значительные дискуссии. Далее мы рассмотрим некоторые из наиболее важных вопросов, возникших в ходе размышлений над «Эгоистичным геном».

Место человечества в дарвинистском мире

Если и было в теории эволюции что-то, что оставляло Дарвина в нерешительности, то это ее следствия для положения в мире и сущности самого человечества. Во всех изданиях «Происхождения видов» Дарвин последовательно утверждал, что предложенный им механизм естественного отбора не влечет за собой какого-либо фиксированного или универсального закона прогрессивного развития. Более того, он открыто отвергал убеждение Жана Батиста Ламарка (1744–1829), что эволюция подразумевает некую внутреннюю неизбежную тенденцию к совершенствованию[160]. Из этого следует, что человеческие существа (понимаемые теперь как участники, а не просто наблюдатели эволюционного процесса) ни в коем смысле не могут быть названы ни «целью», ни «вершиной» эволюции. Это был нелегкий вывод для любого человека того времени, не исключая Дарвина. Он описывает человечество в возвышенных терминах, тем не менее настаивая на его «низменном» биологическом происхождении:

«Человеку можно простить, если он чувствует некоторую гордость при мысли, что он поднялся, хотя и не собственными усилиями, на высшую ступень органической лестницы; и то, что он на нее поднялся, вместо того чтобы быть поставленным здесь с самого начала, может внушать ему надежду на еще более высокую участь в отдаленном будущем. Но мы не занимаемся здесь надеждами или опасениями, а ищем только правды, насколько она доступна нашему уму. Я старался по мере сил доказать мою теорию, и, сколько мне кажется, мы должны признать, что человек со всеми его благородными качествами <… > все-таки носит в своем физическом строении неизгладимую печать низкого происхождения»[161].

Полагаясь на свою версию образа «великой цепи бытия», Дарвин, похоже, подчас все-таки подразумевал наличие прогресса в эволюции и использовал моральные (а иногда даже онтологические) характеристики в нейтральных научных описаниях[162].

У Докинза в этом отношении сомнений нет. Мы обязаны признать себя животными, частью эволюционного процесса. Он решительно критикует абсолютистские предположения, скрывающиеся за «видовой дискриминацией» (т. н. спесишизм) – термин, изобретенный Ричардом Райдером и ставший известным благодаря Питеру Сингеру (ныне профессор Принстонского университета)[163][164]. Тем не менее Докинз проводит важное и действительно примечательное различие между человечеством и любым другим живым продуктом генетических мутаций и естественного отбора. Только мы способны противостоять нашим генам. Некоторые авторы, например, Джулиан Хаксли, пытались разработать этическую систему, основанную на, по их мнению, более прогрессивных аспектах дарвиновской эволюции, однако Докинз счел этот подход ошибочным[165][166]. Естественный отбор может быть доминирующей силой в биологической эволюции, но это ни на мгновение не означает, что мы должны делать из этого факта какие-либо прямолинейные моральные выводы.

Это важный момент, поскольку некоторые утверждают, что дарвиновская теория поддерживает этику «выживания наиболее приспособленных». Недавно обнаруженное письмо самого Дарвина, по-видимому, придает убедительность этому «социал-дарвинистскому» подходу[167], хотя в других местах он, как правило, осторожен в своих выводах. Докинз же непреклонен: люди не являются пленниками своих генов, мы способны восстать против их тирании.

«Как ученый я остаюсь страстным дарвинистом, убежденным, что естественный отбор является если не единственной движущей силой эволюции, то, несомненно, единственной известной силой, способной создать иллюзию замысла, которая так поражает любого, кто берется размышлять о природе. Но в то же время, оставаясь сторонником дарвинизма как ученый, я страстный антидарвинист в том, что касается политики и устройства наших человеческих дел»[168].

Здесь Докинз сравнивает свою ситуацию с положением онколога, чья профессиональная специальность – изучение рака, а профессиональное призвание – борьба с ним.

Эта же тема возникает и в «Эгоистичном гене». Докинз завершил эту книгу вдохновенной защитой человеческого достоинства и свободы перед лицом генетического детерминизма. Мы, то есть его (человеческие) читатели, можем восстать против наших эгоистичных генов:

«Человек обладает силой, позволяющей ему воспротивиться влиянию эгоистичных генов, имеющихся у него от рождения, и, если это окажется необходимым, эгоистичных мемов, полученных в результате воспитания. Мы способны даже намеренно культивировать и подпитывать чистый бескорыстный альтруизм – нечто, чему нет места в природе, чего никогда не существовало на свете за всю его историю. Мы построены как машины для генов и взращены как машины для мемов, но мы в силах обратиться против наших создателей. Мы – единственные существа на планете, способные восстать против тирании эгоистичных репликаторов»[169][170].

Только человеческие существа эволюционировали до способности восстать против процесса, выведшего их на первое место. Эволюция человеческого мозга, как указывает Докинз, стала определяющей для нашего уникального положения. Что за факторы привели к увеличению человеческого мозга?[171] И почему этот процесс должен был дать какие-либо значительные эволюционные преимущества, ведь на обеспечение функционирования мозга уходит примерно четверть человеческого метаболизма? Это представляет собой значительное вложение энергии и соответственно высокий риск для выживания вида. Тем не менее, как бы мы это ни объясняли, укрупнение мозга произошло[172].

Лишь люди, разумно используя этот дополнительный ресурс, могут низложить диктатуру своих «эгоистичных генов» – например, с помощью контрацепции[173]. Однако вопрос, можно ли рассматривать данный пример как смелый акт бунта просвещенных людей против своих генов, остается спорным. С таким же успехом можно утверждать, что это был акт сговора: одним из главных аргументов в пользу искусственной контрацепции является то, что она ограничивает катастрофические последствия демографического взрыва, который поставил бы под угрозу дальнейшее существование человеческого вида и, следовательно, передачу человеческих генов. Но Докинз противостоит этой критике: человечество способно осознавать скрытые влияния на свои действия и размышления и противостоять своим врожденным эгоистическим наклонностям.

Только у нас развился мозг, способный, во-первых, понять, как мы здесь оказались, а во-вторых, подорвать процесс, который в какой-то очень отдаленной точке может привести к тому, что нас вытеснит какой-либо более совершенный примат. Неудивительно, что в этом пункте Докинза критикуют приматологи. Франс де Вааль, например, указывает, что призыв «подняться над природой» не имеет ничего общего с Дарвином, который скорее делал акцент на том, что «наша человечность основана на социальных инстинктах, которые мы разделяем с другими животными»[174].

Действительно ли гены эгоистичны?

Сам Докинз полагал, что названием «Эгоистичный ген» всего лишь выразил истину о значении эволюционной теории для понимания человеческой природы:

«Основной тезис этой книги состоит в том, что человек и все другие животные представляют собой машины, создаваемые генами <… > Я утверждаю, что преобладающим качеством преуспевающего гена должен быть безжалостный эгоизм. Генный эгоизм обычно дает начало эгоистичности в поведении индивидуума. Однако, как мы увидим в дальнейшем, при некоторых особых обстоятельствах ген способен лучше всего достигать собственных эгоистичных целей, поощряя ограниченную форму альтруизма на уровне индивидуальных животных. Слова „особый“ и „ограниченная“

в последней фразе имеют важное значение. Как бы нам ни хотелось верить, что все обстоит иначе, всеобщая любовь и благополучие вида как целого – концепции в эволюционном плане бессмысленные»[175].

В то время как некоторые социал-дарвинисты 1920-х и 1930-х годов фактически утверждали, что эволюционная теория предоставляет научную основу для легитимации определенных форм человеческого поведения[176], Докинз утверждал, что изучение теории эволюции нужно для выявления заложенной в нас склонности к эгоизму и противодействия ей. «Давайте попробуем учить щедрости и альтруизму, ибо мы рождаемся эгоистами. Осознаем, к чему стремятся наши собственные эгоистичные гены, и тогда у нас по крайней мере будет шанс нарушить их намерения»[177]. Наши гены могут «учить нас быть эгоистичными», но мы не обязаны подчиняться. Людям, если они хотят «построить общество, в котором индивидуумы щедро и бескорыстно сотрудничают ради общего блага», следует активно сопротивляться своим генам.

Но можно ли говорить об «эгоистичности» генов? Многие высказывали опасения по поводу самого этого термина. Философ Мэри Мидгли критиковала его отчасти из-за расплывчатости, но главным образом из-за заложенной в нем философской небрежности. «Гены не могут быть эгоистичными или бескорыстными, так же как атомы не могут быть ревнивыми, слоны – абстрактными или бисквиты – целеустремленными»[178]. Мидгли утверждала, что приписывать генам «эгоизм» или какие-либо еще человеческие пороки или добродетели – значит грешить антропоморфным мышлением. По ее словам, гены сами по себе не могут быть эгоистичными. Это слово применимо лишь к организму, обладающему поведением[179]. Это замечание относительно обоснованности употребления метафор и аналогий было разумным. В конце концов, можно ли сказать, что гены действительно «ведут себя» каким-либо образом, «эгоистично» или как-то еще? Гены реплицируются, но о них нельзя сказать, что они «ведут себя» или «действуют», даже в псевдотелеологическом смысле. Однако этот разумный довод, к сожалению, затерялся в шуме научно сомнительных полемических выпадов, которые искажали взгляды Докинза на гены[180].

Докинз был прекрасно осведомлен о проблемах, отмеченных Мидгли, и, на мой взгляд, тщательно рассмотрел их в «Эгоистичном гене». Следует отметить, что он никогда не чурался использовать аналогии в науке. В своей докторской диссертации он посвятил несколько страниц исследованию правильного использования моделей или «наглядных пособий» в научных объяснениях и описаниях, особенно в отношении поведенческой тематики[181]. Докинз настаивал на четком различении субъективного и бихевиористского смыслов термина «эгоистичный ген», утверждая, что его определение по своей природе однозначно бихевиористское. Гены ведут себя так, словно они эгоистичны, какие бы последствия это ни имело. Как он утверждал в «Эгоистичном гене», «мы не должны представлять себе гены как сознательные, целеустремленные элементы. Однако слепой естественный отбор заставляет их вести себя так, как если бы они стремились к какой-то цели. Поэтому, удобства ради, говоря о генах, мы пользовались соответствующими выражениями»[182]. (Заметим, сам Дарвин ранее отмечал, что термин «естественный отбор» является «условным обозначением» более сложного и неоднозначного процесса).

Докинз совершенно ясно дал понять, что гены не являются сознательно эгоистичными, однако их динамика напоминает поведение эгоистичных сущностей, наделенных сознанием. В первых разделах своей книги он предлагает совершенно оправданное объяснение термина «эгоистичный». Этот термин используется в «поведенческом, а не субъективном» смысле. Докинза не «интересует психология побуждений». Суть заключается в том, «повышает или понижает <… > шансы на выживание» результат от какого-либо действия[183]. Не стоит думать, что гены имеют субъективные мотивы, и все же для лучшего понимания и наглядности их полезно представлять именно таким образом.

Если мы позволим себе вольность говорить о генах так, как если бы они имели сознательные цели, не забывая, что при желании можем перевести наши небрежные выражения обратно в русло строгих терминов, можно задать следующий вопрос: что пытается сделать конкретный эгоистичный ген?

Следует отметить: Докинз не считает понятие «эгоистичный ген» несовместимым с идеей сотрудничества между генами. Он подчеркивает это в предисловии к тридцатому юбилейному изданию «Эгоистичного гена» (2006), рассказывая о том, что в свое время рассматривал альтернативные названия для книги, например «Вечный ген» и, что важно, «Сотрудничающий ген». В нескольких местах своей работы Докинз подчеркивает важность того, что можно назвать кооперацией между эгоистичными генами. Процесс естественного отбора благоприятствует именно группам взаимно совместимых (пусть и не «сотрудничающих» в прямом смысле) генов.

Этот момент сложен для понимания не-биологов. Как и следовало ожидать, у Докинза нашлась хорошая аналогия, чтобы передать суть вопроса. Представьте себе, пишет он, лодочную регату «Оксфорд – Кембридж» – это командная работа, когда девять членов экипажа трудятся вместе для достижения намеченной цели. Поскольку хороший гребец в плохой команде проиграет гонку, задача тренера состоит в том, чтобы обеспечить наилучший отбор членов команды из имеющихся кандидатов[184].