— Я приду еще раз... Мы поговорим... Скоро... И исчез. Испарился.

Нервы мои были напряжены до предела, сердечко колотилось, как у пойманной птички. Что происходит? Кто этот человек? А может, я сошла с ума? Неужели я подвержена галлюцинациям?

Я принялась трясти головой, чтобы сбросить остатки сна и окончательно протрезветь. Боль из висков переместилась куда-то в область лба. Лоб стал тяжелым-тяжелым, я не удержала голову и уткнулась носом в подушку. «Сейчас умру». Как ни странно, но эта мысль успокоила меня, и я уснула крепким сном.

Открыв глаза, я увидела Селестину.

Голова моя больше не болела, хотя я слышала какой-то гул и звон. Глаза открылись с трудом, но все же открылись, что, несомненно, было личной победой. Слава Богу, утро. У зеркала вертится Селестина. Она в белом бюстгальтере, отделанном тончайшими кружевами, и белых трусиках.

— Привет, — сказала я и не узнала своего голоса: он принадлежал не веселой девушке Мэвис, а какой-то мегере-алкоголичке.

— Привет, Мэвис, — ответила Селестина. — Ну, как ночка?

— Удалась. Спасибо, что разбудила.

— Пустяки.

Она взяла щетку и принялась расчесывать волосы, корча в зеркале премиленькие гримасы.

— Иган рассказал мне, что выкинул вчера этот жирный Бэнкрофт. Странно, что ты попалась на его удочку. Он опоил тебя!.. Между прочим, ты провела эту ночь в моей комнате.

— Это твоя комната?

Я мгновенно вскочила на ноги. Глянув на меня, Селестина так и покатилась со смеху.

— О... Извини, Мэвис...

— Это я должна извиняться.

Новый взрыв хохота.

— Никогда еще не видела, чтобы девушка спала в таком виде, — смеялась Селестина.

— Понимаешь, вчера я не могла найти молнию в брюках... Проклятые брюки никак не поддавались, — принялась оправдываться я.

Мой ответ вызвал очередной прилив смеха. Пришлось насупить брови.

— Ну да, в брюках... И что тут такого?

— Извини, Мэвис. Мне не следовало смеяться.

На самом деле было видно, что Селестина забавляется от души.

— А почему тебя не было здесь вчера, когда я ложилась спать? — спросила я, подозрительно косясь на эту чертовку.

— Я захотела прогуляться перед сном, а, когда возвращалась, столкнулась с Иганом. Он мне все рассказал и посоветовал не трогать тебя. Я вошла, увидела, что ты спишь в моей постели, и решила переночевать в твоей. Неплохое решение?

— Да, — буркнула я. — А этого Бэнкрофта, если он захочет рассказать мне свою очередную пьесу «под лимонад», я просто кастрирую. Если бы не Иган Ганн...

Я натянула на себя блузку, надела сапожки.

— Тебе, Мэвис, надо принять душ, — посоветовала Селестина.

— Душ и аспирин.

— А вот я по-настоящему была пьяной только один раз, — призналась Селестина, мигом утратив веселость. — Провела, так сказать, эксперимент. Ну и нализалась... Бр-р... Это избавило меня от алкоголя раз и навсегда. Не переношу даже запаха.

— Ты правильно поступаешь. Алкоголь — гадость! Ну и кошмары меня мучили! — я тяжело вздохнула. — Знаешь, что мне привиделось? Вот здесь, у стены, стоял какой-то сумасшедший: лицо синюшное, руки синюшные, костюм сине-серый... Он разговаривал со мной! Нет, точнее будет сказать, разговаривал сам с собой. А потом как начал пугать...

— У меня сон был получше, — Селестина мечтательно закатила глазки. — Представляешь, лежу я на диванчике, а рядом со мной — супермен. Красивый, накачанный... Волшебная музыка... Он шепчет мне слова любви... И тут входит мама и говорит, что пора на репетицию.

— А вот мой «супермен» даже не заметил, что я сижу перед ним на кровати полуголая.

— А может, это был коммивояжер, продававший бюстгальтеры и прикидывавший, какой именно подойдет тебе? — усмехнулась подружка.

Я неодобрительно хмыкнула. А Селестина снова рассмеялась.

— Наверняка он страшно разочаровался: тебе, Мэвис, не нужны никакие бюстгальтеры. Высокая грудь — убытки для коммивояжеров.

— Да нет же, не был он продавцом... И на меня не смотрел. Бормотал о каких-то сатанистах... Причем, один из этих людей виновен больше других и ему надо отомстить в первую очередь... Бред, одним словом. Ну да, ладно. Пойду под душ.

— Правильно. А я тебя подожду. А потом мы пойдем завтракать.

Приняв душ, я поняла, что могу обойтись и без аспирина. Голова уже больше не гудела, глаза смотрели ясно. Забросив чертовы брюки подальше, я облачилась в мини-юбку. Если есть ноги — зачем их скрывать?

Селестина уже поджидала меня, и вместе мы спустились в столовую. На Селестине тоже была мини-юбка — раза в три короче моей. Лично я стараюсь такие не надевать. Наденешь — а потом даже наклониться не можешь. Почему-то у мужчин мини-юбки вызывают немедленное желание ущипнуть или похлопать девушку по тому месту, которое обычно спрятано от их завидущих глаз. Мало ли кому что нравится! Не обязательно же руками трогать. Помню, когда я отдыхала в Италии, у меня вся попка была в синяках. Ужасно!

Завтрак мне не понравился: еда, как говорится, на скорую руку. Кто же ее, интересно, готовил? Мы с Селестиной в одиночестве попивали кофе, потом к нам присоединились Нина, Уолтер и Иган. Композитор выглядел бодрым и свежим, а престарелая парочка — как с того света. Лица помятые, под глазами — мешки... Вплыла Трейси Денбор. Ну и страшилище! Она напялила на себя красные шорты — это при ее-то фигуре! — и белую длинную рубаху.

— Откуда такое похоронное настроение? — закричала Трейси с порога. — Кто умер?

— Бога ради, Трейси, помолчи, — зашипела на нее Нина. — И не надо играть перед нами. Я не сомневаюсь в твоих способностях. Ты — настоящая вамп.

— Да-да, — замурлыкал мистер Томчик. — Я убедился этой ночью...

Он покраснел.

— Ты был настоящим тигром, — заулыбалась Трейси, — а притворялся котенком.

Нина криво усмехнулась, а я подумала, что старички, видимо, провели бурную ночь. Интересно, как далеко они зашли?..

Уолтер подавился пирогом и закашлялся.

— Что-то вы все расслабились, — пробормотал Иган Ганн. — Ничего не имею против вечеринок, плясок и тому подобного, однако не мешало бы и поработать. Напоминаю, что на это утро у нас было запланировано очень много. Не так ли?

— Разумеется, — фыркнула Нина таким голосом, как будто композитор сказал нечто неприличное.

— Ну конечно! — поддакнул мистер Томчик.

— Это ваши проблемы, а не мои, — процедила Селестина, но на нее никто не обратил внимания.

— И должна вам заметить, мой дорогой мистер Ганн, — Нина прищурила глаза, — что вы напоминаете мне говорящего попугая: «Работать, работать...».

— Извините, если мое замечание задело вас, дорогая «подружка Бланта», — насмешливо улыбнувшись, парировал Иган Ганн. — Не шокирует, что я вас так называю? Мы ведь понимаем, что это шутка...

— Еще раз пошутишь, мальчик, — убью!

Глаза Нины Фарр налились кровью. Ну и дела!

Иган Ганн рассмеялся.

— Хорошо, все шутки — в сторону. Мне кажется, что...

В этот момент в столовую ввалился Алекс Блант, такой же помятый, как и остальные экс-звезды, и такой же мнимо веселый.

— Привет! — заорал он.

От его утробного рева у меня сразу заболела голова. Жаль, все же, что я не приняла аспирин.

— Ну что, живы? — вопрошал Блант, оглядывая Нину, Трейси и Уолтера. — Неплохо покувыркались, а? Ночная оргия завершается утренним кофе! Приветствую вас, дети мои!

— Явился фигляр, — тихо сказала Селестина. — Сейчас начнет мозги пудрить, обзывать «детьми», «придворными», «рабами»...

— Дорогой Алекс, — защебетала Нина,; — все прекрасно, но поубавь громкости. Твой голос — это какой-то звериный рык. Сохрани голосовые связки для следующей ночи. А днем говори потише, если не хочешь, чтобы твои гости оглохли.

— Ты права, милая, — и Алекс отвесил Нине поклон. — Извините, миссис Меннинг, что я оглушил вас.

— Миссис Меннинг? — встрепенулась я, сразу вспомнив ночной кошмар. — А кто тогда Джон Меннинг?

— Мой бывший муж, — отрезала Нина Фарр.

— И мой отец, — сказала Селестина.

— Твой отец?!

— Да, — Селестина удивленно посмотрела на меня. — Я думала, что ты это знаешь.

— Нет... Значит... Я как-то не сообразила, что у твоего отца есть имя... и фамилия...

— Джон Меннинг был не только моим отцом, но и самым лучшим другом.

Она вздохнула и принялась вертеть в пальцах хрупкую кофейную чашечку.

Алекс, даже не усевшись как следует за стол, тут же схватил самый большой кусок пирога и принялся торопливо запихивать его в рот — как будто кто-то мог отобрать у этого тучного быка его пайку. Жуя, он разговаривал сам с собой:

— Джон... Славный был парень. Второго такого человека я не встречал. В один прекрасный день он появился в моей жизни и сказал: «Мистер Блант, вы должны сыграть роль ковбоя в музыкальном сериале! Это будет настоящей сенсацией». И знаете что? Он оказался прав!

— На этот счет были разные мнения, — прошелестела Трейси.

— Помолчи, много ты понимаешь... — Алекс бросил в нее недобрый взгляд. — Джон видел дальше всех. Ну и что с того, что я не умел петь и, тем более, не умел скакать на лошади. В кино немые говорят и безногие танцуют. Самое главное — успех! Успех любой ценой. И он у меня был!

— Верно, Алекс, — сказала Нина, и голос ее стал сухим и ломким. — Но мне неприятны твои похвалы в адрес бывшего муженька: те пять лет, которые я с ним промучилась, были настоящим адом.

— Кто в вашей семье мучился больше: ты или Джон? — усмехнулась Трейси.

— Меня тошнит от вас! — выкрикнула Селестина и рывком встала из-за стола.

— Сядь и прекрати истерику! — прикрикнула на нее мамаша. — Что за детские выходки? Ты не ребенок! Создала культ папочки и молится! Лучше бы постаралась понять меня и разобраться в том, что было. Твой обожаемый отец — мерзавец! Он хорошо сделал, что умер, иначе...

Она поперхнулась своей злобой и умолкла. Селестина села, плечи ее опустились. Если бы не сотрапезники, которые не без интереса наблюдали за этой сценой, Селестина наверняка расплакалась бы. Я ощутила вдруг прилив необъяснимой нежности и сочувствия... Да, с такой мамочкой, как Нина, радости мало, это ясно.

— Тогда была другая эпоха, — изрек Иган Ганн. — Добиться успеха можно было легко, один раз удачно спев песенку или покрасовавшись на лошади. Золотое времечко!

— Что вы имеете в виду? — Трейси подняла брови и уставилась на композитора немигающим взглядом.

— В сороковых годах фильмы создавали особую атмосферу, которой так не хватало в реальной жизни. В пятидесятых, когда о войне уже забыли, все изменилось...

— Те фильмы были просто очень хорошими, — возразила Трейси. — Настоящие шедевры.

— Не думаю, — Иган взглянул на Нину. — Давно хотел спросить вас: почему вы перестали?..

— Что перестала? — быстро произнесла она.

— Почему вы перестали сниматься в кино? И вы, и Трейси Денбор вдруг так резко сошли с экранов...

Нина тревожно взглянула на Селестину и с трудом отвела глаза.

— Мы перестали сниматься, потому что... Просто студии стали приглашать других актеров.

— Поменялись вкусы, — вставил мистер Томчик. — Золотая жила оказалась выработанной. Зрители захотели чего-то другого, более современного, а ковбойские штучки приелись...

— У меня есть свое мнение на этот счет, — сказал Иган Ганн. — Я специально изучал материалы и вот что скажу: фильмы с участием Нины Фарр и Трейси Денбор все время приносили студии стабильный доход. Например, последний фильм с вашим участием — кажется, он назывался «Лунный свет хрустального замка» и вышел в сорок восьмом — дал два миллиона прибыли. Что еще надо! Но тем не менее, как это ни покажется странным, вас перестали снимать.

— Зато другие музыкальные фильмы принесли громадные убытки, и на студии перепугались, — пояснила Трейси. — Поэтому решили не рисковать.

— То же самое произошло и с моим поющим ковбоем, — протрубил Алекс Блант. — Продюсеры не хотели искушать судьбу и вкладывать деньги в постановку, которая может провалиться.

— И что же с вами было все эти годы? — не унимался композитор. — Вам не хотелось вернуться на экран или на сцену?

— Ради чего? — фыркнул Алекс. — У нас были слава и деньги. Разве не к этому стремится каждый? Потом появились отвлекающие моменты...

— Я, например, вышла замуж, — скривилась Нина. — Лучше бы пошла в билетерши.

— А вы? — Иган посмотрел на Алекса. — У вас не было желания вернуться к прежней работе?

— Для чего? Мне было и здесь хорошо.

— Ваш дом связан со скандалом. Убийство Мэри Блендинг и самоубийство Олтона Эсквита в сорок седьмом году...