У подножия Копетдага

Авторизованный перевод с туркменского Б. РУНИНА и А. ДМИТРИЕВОЙ

Редактор Хошзабана В.

Художник Колояров Г.

Художественный редактор Моисеенко В.

Технический редактор Куц В.

Корректор Ноговицына Г.

ИБ № 1418

Сдано в набор 31.Х-83 г. Подписано к печати 16.Ш-84 г. Формат 60x90716. Бумага тип. № 3. Гарнитура литературная. Печать высокая. Физ. печ. лист. 16, 0. Привед. — печ. лист. 16, 0. Учетио-изд. лист. 17, 61. ИМ № 1267. Заказ № 4194. Тираж 80000. Цена 1 р. 30 к.

Издательство «Магарыф», Ашхабад, Хасановский пр. 16.

Дом печати. Ашхабад, ул. Атабаева, 20.

АТА КАУШУТОВ

Ата Каушутов родился в 1903 году в ауле Бизмеин, Ашхабадского района, в крестьянской семье. В 1920 году, после окончания аульной школы, он поступает на учительские курсы, затем в совпартшколу, а оттуда направляется в Москву, в Коммунистический университет народов Востока. Окончить университет Ата Каушутову не пришлось, он направляется на комсомольскую работу и работает в областных комитетах и в ЦК Комсомола Туркменистана до 1928 года. В этот период он работает в газетах и начинает свою творческую литературную деятельность. Первые стихи А. Каушутова появляются в республиканской прессе в 1925 году.

В 1930 году выходит первый сборник его стихов, одновременно в печати появляются его первые рассказы, а на сцене только что созданного туркменского театра — его первая пьеса «Джума», на темы гражданской войны в Туркменистане. Активное участие в общественной жизни, в коренной, перестройке туркменского аула, глубокое знание народного быта и народного творчества, принятое как бы по наследству от матери, известной народной сказительницы, а особенно знакомство с русской литературой помогли вдумчивому начинающему писателю определить основное направление своего творчества и найти форму его. Наряду с Кербабаевым и Сарыхановым А. Каушутов становится одним из зачинателей туркменской реалистической прозы, до Октября совершенно неизвестным туркменской литературе.

Внимание Каушутова привлекают исторические периоды из жизни его народа, определившие его судьбу: присоединение Туркменистана к России, которому А. Каушутов посвящает свой первый большой роман «Перман»; гражданская война и первые годы советской власти, о которых писатель дал ряд красочных рассказов, период колхозного строительства, нашедший отражение в ряде рассказов и в романе «Мехри и Вепа», наконец годы Великой Отечественной войны, Которым в основном, посвящен этот же роман, и годы послевоенного строительства, отраженные в романе «Бахар и Хош-гельды». В последнем А. Каушутов, впервые в туркменской литературе, Дает яркие образы новаторов колхозного строительства — типы партийных работников, агрономов и сельской интеллигенции, перестраивающих колхозный аул и колхозное хозяйство на базе мичуринской науки и высокой послевоенной техники, представителей новой советской молодежи, строителей коммунистического общества.

За активную общественную и литературную деятельность Ата Каушутов награжден орденом Трудового Красного Знамени и медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

ОТ АВТОРА

Роман «У подножия Копетдага» впервые опубликован на туркменском языке в 1948 году под названием «Бахар и Хош-гельды». Для настоящего издания я коренным образом переработал этот роман, учитывая замечания критики и отзывы читателей.

А. Каушутов

СНОВА В РОДНЫХ КРАЯХ

Грузовая машина, доверху наполненная ящиками из-под винограда и помидоров, въехала в поселок. Облако белой пыли, поднятое ею чуть ли не до самого неба, Сразу поглотило узкую извилистую улочку, так что люди, сидевшие в кузове спиной к кабине — кто на пожитках, а кто прямо на липких от сока ящиках, — не могли разглядеть ни домов, ни жителей, спешивших укрыться во дворах от внезапно нагрянувшего вихря.

Машина быстро мчалась к центру поселка, возвещая о себе стремительно надвигающейся пыльной завесой и шумом мотора, который громко отдавался в тесноте скученных строений. Впереди, еще задолго до приближения грузовика, то и дело раздавались предостерегающие оклики. Там возникала суматоха — прятались прохожие, прижимались к низеньким глинобитным оградам верблюды, люди слезали с ишаков и поспешно отводили их в сторону, чтобы дать дорогу грузовику, который и без того едва не задевал бортами за стены домов; но он тут же благополучно проносился мимо и мгновенно исчезал из глаз, скрывшись в поднятых им клубах пыли.

Наконец, протащив за собой медленно оседающую мутную пелену, машина выскочила на площадь и остановилась.

Среди пассажиров, соскочивших с грузовика, заметно выделялся всем своим обликом широкоплечий молодой человек, на вид лет двадцати шести — двадцати семи. Его городская одежда, чемодан, перетянутая ремнями постель и связка книг в руках — все это позволяло заключить, что он прибыл сюда издалека.

Поблагодарив водителя и отойдя в сторону от машины, юноша опустил свои пожитки на землю, выбил об колено фуражку и снова надел ее, задумчиво пригладив рукой черные густые волосы. Затем он стряхнул пыль с одежды и, легко подхватив вещи, уверенно зашагал в сторону садов. Стройный и крепкий, с живым энергичным лицом, он неторопливо шел по площади, внимательно разглядывая все окружающее.

Вон школа, за ней чуть дальше — правление колхоза, а там — склад и магазин.

Юноша свернул на тропинку, тянувшуюся вдоль садов.

— Хошгельды! — внезапно окликнул его женский голос.

Молодой человек остановился, поднял голову и увидел стоявшую у колодца девушку. Приветливая улыбка осветила его лицо.

— Здравствуй, Бахар! Очень рад тебя видеть! Как ты живешь?

— Да уж ты, видно, рад! Если бы я тебя не остановила, ты бы так и прошел мимо, даже не оглянулся бы, — полушутя заметила Бахар.

— Я просто задумался, — виновато произнес молодой человек.

Подойдя к колодцу, он положил вещи у ног, пожал девушке руку и присел на чемодан.

— Ты, наконец, окончил институт, Хошгельды?

— Так ведь институт я еще в прошлом году окончил.

— Где же ты пропадал?

— Как где? На опытной станции работал.

— Ах, вот оно что! — промолвила Бахар. Она хотела спросить у него еще что-то, но Хошгельды опередил ее:

— А ведь и тебе давно уже пора бы быть в институте.

Бахар нахмурила свои густые брови, опустила голову и нерешительно сказала:

— Да, так, как я хотела, — не получилось. Я же кончила школу на три года позже тебя. Шла война. Мужчины были на фронте… Надо было кому-то работать. Я стала трактористкой. А к тому времени, когда люди вернулись с войны, я уже все перезабыла. Знаешь, какие теперь экзамены строгие! Не так все это просто… А может, с меня и десятилетки достаточно? — шутя добавила она.

— Но ведь ты, помню, мечтала окончить институт, стать учительницей?

— Разве все мечты сбываются, Хошгельды? Мало ли что задумаешь!

— Нет, Бахар, ты не права. У нас каждому дорога открыта, каждый может достигнуть своей цели. Надо только стремиться к ней всей душой. Мне тоже после трех лет фронтовой жизни, после госпиталя казалось, что возвращаться в институт бессмысленно, что от первого курса ничего в памяти не сохранилось. А потом понял, что надо только очень захотеть — и все преодолеешь. Ты уж мне поверь…

Бахар ничего не ответила. Она молча разглядывала ствол высокого абрикосового дерева, склонившегося над колодцем. Горячий ветер развевал подол ее длинного платья из тонкого домотканного шелка — кетени, слегка шевелил две тугие черные косы, спадавшие ей на грудь. Над головой у нее тихо шелестели листья, уже утратившие свой нежнозеленый оттенок, свою весеннюю свежесть. Под дуновением ветра самые желтые из них время от времени, по одному, по два, кружась, падали на землю.

Хошгельды понял, что разговор этот опечалил Бахар, которая и без того выглядела грустной.

— Ты совсем взрослая стала и серьезная… Только бледная почему-то… — участливо сказал он.

Бахар оторвалась от своих мыслей, и они оба улыбнулись.

— Бледная оттого, наверно, что редко выхожу из помещения. Я ведь писала тебе, что ушла из МТС и теперь снова в ковровой мастерской работаю, а по вечерам занимаюсь. Ты, может, и в самом деле подумал, что Бахар совсем рассталась с учебой? — снова оживилась она. — Нет, не так это! Хочу все наверстать… Я еще тебя догоню.

Девушка вдруг глубоко вздохнула и продолжала уже не так задорно:

— Я сейчас сидела у окна, и как только ты сошел с машины, узнала тебя… А ты почему, Хошгельды, перестал на мои письма отвечать? — спохватилась она. — На три письма не ответил.

— Как не ответил?.. Я тебе последний раз совсем недавно писал. Уже когда собирался сюда ехать.

Бахар не могла скрыть своего недоверия.

— Может быть, ты позабыл название родного колхоза? — сказала она с укоризной. Но тут же, желая услышать подтверждение его слов; мягко спросила. — Ты, правда, отвечал мне?

— Тебе нужно, чтобы я поклялся? Конечно, отвечал!

— В таком случае, почему уже год, как я не получаю от тебя ни строчки?

— Понятия не имею.

Бахар снова нахмурилась.

— Как-то странно… Овезу от тебя приходили письма, а мне нет.

— Очень странно! Если бы ты мне сообщила, что корреспонденция пропадает, я бы как-нибудь иначе дал знать о себе. Но ты лучше скажи, кому здесь могла прийтись не по душе наша переписка. Есть, наверно, такие. Уверен, что есть!

Бахар и сама подумала об этом и даже заподозрила одного из своих сверстников — неутомимого балагура и вечного неудачника Вюши, прозванного односельчанами Непутевым.

— Не знаю, кого ты имеешь в виду, да и какая польза тому, кто перехватит твое письмо, — сердито сказала она. — Но кто бы он ни был, этот похититель, уж я до него доберусь. Ведь это не такой вор, что приезжает на коне издалека, а кто-то из наших.

«А что если это отец Бахар задерживал мои письма? — с тревогой подумал Хошгельды. — Он ведь председатель колхоза, а корреспонденция с почты поступает в правление. Впрочем, на дядющку Покгена это не похоже».

— Если ты разыщешь этого вора, обязательно укажи его мне. Хотелось бы поговорить по душам с таким человеком.

— А в этих книгах, которые ты несешь, нет ли таких, что и мне пригодились бы, — переменила тему разговора Бахар.

— Нет, здесь все книги по моей части — о земле, — ответил Хошгельды, показывая на окружающие их сады и поля. — Но ты не думай, что я позабыл о твоей просьбе. Со мной еще целый ящик книг, только я их пока в городе у товарища оставил. Среди них — много для тебя… Но мы еще успеем поговорить обо всем, а сейчас я пойду к своим старикам.

Он подхватил вещи, кивнул девушке и направился дальше. Бахар крикнула ему вдогонку:

— Хошгельды, ты еще поживешь у нас?

— Да, если примут, — поживу. Мне ведь только бы поля и сады кругом были… — И он легко зашагал по дороге.

Девушка долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся за тутовыми деревьями.

Бахар вспомнилось прошлое: школьные годы, детство… Хошгельды был старше ее на три класса, но они всегда дружили, всегда тянулись друг к другу.

Внезапно, словно пробудившись ото сна, девушка встрепенулась, бросила в колодец бадью и отпустила барабан. Бревно с намотанной посредине веревкой раскручивалось все быстрее и быстрее, и скрип его разносился далеко вокруг. За соседним домом с грохотом разгружали ящики. Там громко разговаривали и смеялись. Множество звуков наполняло горячий послеполуденный воздух.

Бахар набрала воды и направилась домой.

РОДИТЕЛЬСКОЕ СЕРДЦЕ

Орсгельды Пальванов, человек лет шестидесяти пяти, с высоким лбом и седой бородой, спускающейся на широкую грудь, носил такую фамилию не случайно. Когда-то, еще в молодости, его прозвали «Пальван», что означает борец, потому что именно в этом качестве он прославился как участник состязаний, в старину входивших в программу каждого торжества, каждого тоя.

В те времена он был бедняком, так же, как и его отец, его дед и прадед и тысячи других неимущих дайхан, и все его состояние определялось перешедшими к нему по наследству двумя танапами[1] земли да очередью воды на полчаса через каждые двадцать дней.

Воды этой нехватало даже для такого крошечного надела, и ее приходилось одалживать то у одного, то у другого богача, за что они взимали с Орсгельды треть, а то и половину его урожая.

Дни и ночи трудился Орсгельды на своем участке, чтобы хоть как-нибудь прокормить семью. Никакого другого ремесла он не знал и ни на какую поддержку со стороны рассчитывать не мог. Были у него, как и у всех, близкие родственники, с которыми он поддерживал добрые отношения, по и те постоянно бедствовали, а о том, чтобы оказывать друг другу помощь и хозяйствовать сообща, тогда и мысли не было — каждый сам добывал себе пропитание и средства к жизни.

Самой надежной и самой верной поддержкой Орсгельды Пальванова была на протяжении многих лет его жена, родившая ему троих сыновей. Нязик слыла искусной ковровщицей, она умела красиво вышивать и к тому же оказалась хорошей хозяйкой. Так в бедности, но во взаимном согласии протекала их жизнь, пока не дождались они лучшей поры.

В 1925 году, когда большевики провели в Туркмении земельно-водную реформу, Орсгельды Пальванов получил свою долю земли и воды, а также денежную помощь от правительства. К тому времени подрос и старший сын. Жизнь с каждым годом улучшалась. Потом в селении образовался колхоз, и людям уже не приходилось тревожиться за завтрашний день, как прежде.

Во время войны дом Орсгельды Пальванова опустел, и старики сильно тосковали. Старший сын еще задолго до этого женился и переехал в другой поселок. Средний сын пал смертью храбрых на фронте. А младший сын, любимец родителей — Хошгельды, перед самой войной уехал после окончания школы в Москву учиться.

Правда, от Хошгельды часто приходили письма. А когда началась война, он ушел на фронт и три года провоевал. Потом письма от него снова стали приходить из Москвы: Хошгельды опять учился. Он раза два приезжал домой, на каникулы. Однако последние два года ему не удалось съездить на родину: то надо было наверстать упущенное, то он на все лето уезжал на практику, сначала в Мичуринск, потом в Казахстан.

Примерно раз в месяц Нязик приглашала к себе кого-нибудь из ровесников Хошгельды, с которыми он когда-то учился в одном классе, и просила написать под диктовку письмецо сыну.

— Ты уж напиши, чтобы он поскорее приехал, — всякий раз говорила она гостю, указывая на приготовленный заранее лист бумаги. — «Сын мой, — строгим тоном начинала она диктовать, печально глядя при этом в окно. — Возьми отпуск хотя бы на месяц и побывай у нас. Нам очень хочется посмотреть на тебя…»

Однажды Нязик даже надумала сообщить Хошгельды, будто она опасно больна. Но так как старая женщина еще никогда в жизни никого не обманывала, то она и на этот раз не смогла солгать, а тем более сыну, и лишь, не скрывая, выразила свою досаду:

— Недаром в народе говорят, что сердце отца и матери тянется к детям, а сердце детей — к горам и морям. Сколько ни пишем ему, чтобы приехал погостить, ничего на него не действует.

Орсгельды, который в таких случаях обычно не произносил ни слова, на этот раз взял сына под защиту.

— В народе еще говорят, что пока есть конь — разведай путь, пока жив отец — заслужи себе имя, — сказал он, хотя в душе соглашался с сетованиями Нязик. — Когда постигнет свою науку, тогда и приедет.

Каждое лето Хошгельды намеревался после практики побывать дома, но всякий раз новая работа увлекала его, перед ним открывались неизведанные области знания, и он едва успевал вернуться в институт к началу занятий. И только в этом году, уже получив диплом агронома и поработав на опытной станции под руководством известного ученого, он почувствовал, что может быть по-настоящему полезен в родных краях, где многое еще делалось по старинке и ждало усовершенствования.

Расставшись с Бахар у колодца, Хошгельды крупными шагами двинулся по привычной с детства тропинке.

Вот он, их старенький домик. Каким он стал маленьким и невзрачным, но как дорог он сердцу Хошгельды!

Дверь заперта, видимо никого нет. Во дворе под тутовым деревом стоит укрытая кошмой деревянная кровать, когда-то сделанная им самим. Неподалеку старый знакомый самовар, рядом кумган — большой чугунный кувшин для умывания и маленький для кипячения воды. Немного дальше на очаге — котел-казан.

Хошгельды оглянулся. Из отверстий в стене хлева высунулись бараны и ягнята, поставленные на откорм. Оторвавшись от кормушки, примыкающей к отверстиям снаружи, они с удивлением глядят на незнакомого человека. А чуть в сторонке стоит, понуро опустив голову, привязанный к колу невозмутимый ишак. К другому колу привязан черный теленок, который тоже таращит глаза на пришельца.