Помоги проекту - поделись книгой:
Вот получаешь ты драгоценную порцию и начинаешь думать: сейчас съесть или растянуть удовольствие на весь день. Я, наверное, слабохарактерный – съедал сразу. Все разговоры у нас тогда были только о еде. Но говорили не о бифштексе, курице или других каких разносолах – мечтали наесться до отвала белого хлеба с конфетами «подушечки». Начав курить в первый день войны, я через месяц бросил. И не потому, что обладал сильной волей – не обладал, а просто мне не нравилось курить. И сдается, что этот поступок спас меня от дополнительных мучений. Представляешь: голодать и вдобавок еще мучиться от отсутствия курева – врагу не пожелаешь такой участи. Должен заметить, что во время блокады самым дорогим в Ленинграде были хлеб и табак.
Когда наступили холода, голод стал донимать особенно. Мы на себя напяливали все, что можно было достать: теплое белье, по две пары портянок, тулупы, валенки. Но все равно до сих пор помню, как меня постоянно трясло от холода. А еще и ноги мои отмороженные добавляли мучений. Командир и санинструктор постоянно нас предупреждали: поменьше пейте воды. Но большинство солдат их не слушали. Почему-то считалось, что если выпить много воды, то чувство голода притупится. Я попробовал, но безуспешно и не стал пить. А те, кто злоупотреблял водой, в конце концов опухали и совсем ослабевали.
Могу тебе сказать как на духу: в период ленинградской блокады кошку я ел, ворону ел. Питались мы очень скудно. Были какие-то колбаски, вернее, мелкие их кусочки. Их даже жевать было невозможно. Положишь в рот и перекатываешь языком туда-сюда. На какое время нам те колбаски выдавали – не помню. Вот что мы их ножами разбивали – это в памяти осталось. Болел я цингой во время блокады. Несколько зубов выпало. Ноги были у меня сильно опухшие. Ну с ними я вообще намаялся. Мы часто ходили от батареи до Ленинграда и обратно, а это почти шестьдесят километров. И пешком. Машины тогда не ездили, лошадей всех поели. Но совещания всякие даже в самый лютый голод не прекращались. Перед каждым походом в штаб армии нам давали сухой паек. В тот паек входила банка тушенки, полбуханки хлеба и несколько галет. Запас этот – на десять дней. Погрузишь все это в вещмешок и шагаешь. Благо не в одиночку. Много народу следовало от передовой в город и обратно. Шли мы, разумеется, без ночевок и без привалов, чтобы не замерзнуть. В штабе перекантуешься где-нибудь на полу. Хорошо, если печь была вблизи. После совещания мы спешили к себе в расположение. В родном коллективе всяко лучше было. А от сухпайка уже не оставалось ни крошки.
В таких невероятно тяжелых условиях прошли зимние месяцы нашей обороны. К весне, которая тоже не отличалась теплотой, сильные заморозки случались и в мае, у многих из нас начались цинга и куриная слепота. Никогда больше не переживал таких странных ощущений. Как только наступали сумерки, перестаешь различать границу между землей и небом. Хорошо, что несколько человек на нашей батарее не заболели куриной слепотой и стали нашими поводырями. Вечером отводили нас в столовую, а потом приводили обратно в землянки. Кто-то пустил слух, что от цинги помогает отвар из сосновых веток. Мы начали его пить – не помогло. И лишь когда на батарею привезли бутыль рыбьего жира, все пришло в норму.
Холода 1941 года наступили уже к середине осени. Вообще погода под Ленинградом в первые годы войны отличалась необычайной суровостью и тотальной непредсказуемостью. Лето и осень были на удивление теплыми, небо безоблачным. Немецкие самолеты поэтому летали очень интенсивно и днем, и ночью. Ночи в начале осени стояли такими лунными, как в украинской песне: «выдно, хоч голки збырай». Поэтому массированные налеты фашистской авиации на Ленинград велись практически круглосуточно. Бойцы ВНОС – воздушного наблюдения, оповещения и связи – собирательное название воинских формирований, являвшихся составной частью войск противовоздушной обороны – по многу ночей не спали, отражая налеты. В одну из таких ночей 6-я батарея заступила на дежурство. Комбат Ларин, которого отличала искренняя, а не показушная забота о подчиненных, вызвал к себе Никулина:
– Юрий, ты видишь, как люди устали – сквозняками всех качает. Пусть поспят хотя бы несколько часов, а ты пока что сам подежурь на позиции. Объявят тревогу – буди всех, а меня первого.
И надо же было такому случиться: именно в то время нагрянула проверка из штаба армии. Да так внезапно, что Никулин не успел даже подать команды на подъем. Старший проверяющий в крик: «Война идет, а вся батарея дрыхнет во главе с командиром. Безобразие! Всех отдам под суд военного трибунала!». Видя, что дело принимает нешуточный оборот, Ларин шепчет: «Выручай, Никулин. Скажи, что в двенадцать ночи я велел меня будить, а ты этого не сделал, поэтому все и спят. Я тебя потом выручу, прикрою». Юрий так и доложил проверяющему. Тот слегка успокоился. В том смысле, что ему уже не всех батарейцев придется отдавать под трибунал, а только одного командира разведки сержанта Никулина.
Дружок Николай Гусев вмиг оценил остановку:
– Юра-тюха, ты хоть понимаешь, что тебя делают крайним? Скажи честно, как было дело, и от тебя отстанут.
– Не могу, Коля, дал слово комбату. Что ж теперь в кусты. Чему бывать, того не миновать.
На следующий день прибыл следователь из штаба 115-го ЗАП. И ему Никулин изложил все ту же версию: не поднял комбата, сплоховал. Виноват. Готов нести ответственность по всей строгости военного времени.
К вечеру приехал командир дивизиона и тоже стал пенять сержанту:
– Вы мне тут в благородство не играйте и дурака из себя не стройте! Неужели не понимаете, чем это вам грозит?
Никулин, однако, упорно стоял на своем: сам, мол, виноват, а не комбата прикрываю. Тогда его доставили в расположение полка к начальнику штаба. Майор Каплан усадил провинившегося за стол напротив себя, предложил закурить и после долгой паузы глуховато заговорил:
– По правде сказать, мне нравится, что вы, сержант, столь упорно защищаете командира. Так оно и должно быть в боевой обстановке: сам погибай, но командира выручай. Поэтому, если вы и сейчас продолжите стоять на своем, я не стану вас осуждать. Просто я по должности своей обязан знать всю правду о том, что творится в части. Обещаю вам не принимать строгих мер. Вы действительно Ларина выгораживаете?
– Так точно, товарищ майор.
– Ну что ж, за свой проступок вы будете разжалованы в рядовые. Комбат получит неполное служебное соответствие. Идите и продолжайте службу.
Никулин пошел и продолжил служить. Через несколько месяцев майора Каплана повысили в должности, и он стал начальником штаба дивизии. Передавая свои дела заместителю капитану Глухареву, он распорядился: вернуть звание сержанта рядовому Никулину.
– По-моему, – сказал, – парень стоящий…
И рядовой Никулин вновь стал сержантом.
Трагедия и мужество ленинградцев
– А сколько раз, Юрий Владимирович, вам довелось побывать в осажденном Ленинграде?
– Не знаю, не считал. Но полагаю так, что несколько десятков раз я точно ходил в осажденный город. Все дело в том, что еще с зимы 1941 года мы начали сами доставлять продукты питания с городских складов в расположение батареи. И мне чаще других поручали это дело. Так что я насмотрелся Ленинграда во время блокады. Помню застывшие трамваи. Дома покрыты снегом с наледью, а стены все в потеках, помню. В большинстве строений города не работали канализация и водопровод. Всюду стояли огромные сугробы, а между ними – узенькие тропинки. У людей не хватало сил убирать снег и вывозить его с улиц и дворов. По протоптанным дорожкам медленно, инстинктивно экономя движения, ходили понурые люди. Все согнуты, сгорблены, многие от голода шатались. Некоторые с трудом тащили санки с водой, дровами, с нехитрым скарбом. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни и перевязанные шпагатом. Часто трупы лежали прямо на улицах, и это никого не удивляло. Говорю же: люди настолько выбивались из сил, что не могли проделывать элементарных вещей – убрать те же трупы. Сейчас это кажется невероятным, а тогда привыкли, что трупы раз в неделю собирает специальная похоронная команда. Кстати, как я уже после войны узнал, команды те формировались в основном из бойцов нашего ВНОС.
Несколько раз довелось мне видеть такую картину. Бредет человек по улице, вдруг останавливается, падает и умирает. От холода и голода все жители Ленинграда казались мне маленькими, высохшими. Слов нет, в Ленинграде было куда страшнее и даже жутче, чем у нас на передовой. Город методично бомбили и обстреливали. Мне поэтому каждый поход за продуктами был тяжек невыносимо, но особое доверие товарищей я не мог не оправдывать. Они же мне верили, как себе. Знали, что доставлю на батарею каждую крошку ставшего золотым пропитания.
В Ленинград мы добирались пешком. Продукты возили на санках. Все, что положено было ста двадцати человекам на три дня, умещалось в три небольших мешка. И пятеро вооруженных батарейцев охраняли те мешки в пути.
Не помню, кто из великих сказал, что никто так не врет, как очевидцы. В этом смысле мне всегда казалось, что знаю о ленинградской блокаде все, потому как она частично выпала и на мою долю. Наш политрук пошел навестить живших в Ленинграде отца и мать. Вернулся на батарею весь черный и сам не свой. Позже рассказал, что зашел в нетопленую комнату и увидел отца с матерью, умерших от голода. Потом полсуток потратил на то, чтобы их схоронить по-людски.
Весной 1942 года я получил разрешение у командования проведать в осажденном городе маминых родственников. Долго добирался пешком до нужного адреса. Зашел в подъезд и уже на втором этаже увидел труп, на третьем – тоже. Долго стучал в дверь, пока ее не открыла бабушка Леля. Я взглянул на нее, и мне стало не по себе: кожа да кости. А она меня сразу и не признала. Я отсыпал ей немного сушеного гороха. Обрадовалась несказанно. Еле слышным голосом рассказала, что моего троюродного брата Бориса, который, помнится, смеялся надо мной и доказывал, что войны не будет ни в коем разе, убило под Ленинградом в первые же дни боевых действий. Дядя мой на днях умер от голода, а вот тетке повезло – успела эвакуироваться за Урал. Спустя некоторое время умерла и бабушка Леля.
Боевая служба Никулина
В невероятных, запредельных, нечеловеческих условиях приходилось нести боевую службу и сержанту Никулину. Каких-то запоминающихся подробностей о ней Юрий Владимирович рассказывал мало, да и в его книге тех подробностей не густо. Оно и понятно, почему. Солдатский труд любой воинской специальности во время боевой деятельности – это, прежде всего, труд рутинный, и внешне, и по глубинному своему содержанию малопривлекательный, даже скучный своей монотонностью. В нем нет и быть не может никакой героики, а есть лишь каждодневная, изнуряющая пахота, пот и кровь. И в таком незамысловатом сочетании он древен, как древние войны человеческие. От египетских колесниц, греческих фаланг и римских манипул по настоящее время воинский труд остался практически неизменен: бой всегда лишь венчает невообразимо громадную предбоевую работу. Почему та же римская армия слыла самой сильной и непобедимой? Да потому, что в сражениях проводила лишь пять – десять процентов времени. Все остальное время тратила на инженерно-земляные работы. В этом смысле и война Никулина не представляла собой ничего героического. То были ежедневные тренировки впроголодь, спорадические отражения налетов авиации противника, потаенная вера в то, что смерть его в бою не настигнет, и светлая, непоколебимая вера в скорую, неминуемую победу.
Юрий Владимирович однажды рассказал о своем сослуживце, замечательном парне по фамилии Герник. «А я знал, что есть такая картина Пабло Пикассо «Герника», почему и фамилия Толика на всю жизнь запомнилась. Так вот, как-то ночью над нашей позицией пролетел немецкий самолет и сбросил бомбу. И пролеты вражеских «юнкерсов», «хейнкелей», и их бомбежки для нас были привычным делом. Кому положено спать, тот никогда и не просыпался даже. Подумаешь – самолеты. Временами они, как комары жужжащие. И Герник спал крепким сном. Бомба разорвалась метрах в пятидесяти от него. И малюсеньким таким, как спичечная головка, осколком парню пробило голову насквозь от виска до виска. Так во сне он и умер. Мы утром будим – не просыпается. Только тогда и заметили крошечные две дырочки в его голове».
В ту войну миллионы бойцов Красной армии и обычных граждан ходили под таким страхом смерти и, в конце концов, привыкали к нему. Как привык и Никулин. Во всяком случае, постоянная вероятность быть убитым его самого и боевых товарищей не сковывала, не парализовала. Они каждодневно выполняли свою солдатскую работу и на совесть, и с предельной отдачей сил. Иначе бы не победили того жестокого и сильного врага. Все самоотверженно трудились ради общей Великой Победы, как бы это ни прозвучало нынче для кого-то выспренним и высокопарным. Ибо только так можно было победить.
Во всех воинских подразделениях, воюющих против гитлеровцев, считалась первейшей доблестью товарищеская взаимовыручка. Особенно – в боевых условиях. Даже мертвого однополчанина надлежало доставить к своим с его личным оружием. Не всегда это получалось.
Мы часто говорили на эту тему с Юрием Владимировичем. Однажды рассказал, как бойцы разведгруппы из соседнего дивизиона попали в засаду и не смогли эвакуировать шестерых своих товарищей.
– Это была для нас всех страшная трагедия. Смерти своих боевых друзей мы тоже сильно переживали, но за тех, кто оставался у врага, пусть даже мертвый, переживали куда сильнее. Спасение раненого бойца, эвакуацию мертвого на нашу территорию – это же был святой закон. Конечно, нам и приказы разные предписывали: ни при каких обстоятельствах, как бы сложна и опасна ни была обстановка, не оставлять на поле боя ни одного раненого с его оружием. Но это был тот случай, когда люди сами, по внутреннему своему побуждению действовали и по приказу, и по совести. Помню, как долго мы обсуждали промеж себя тот единственный такой случай, когда не удалось эвакуировать шестерых бойцов.
Юрий Владимирович вспоминал: «Вот начинается обстрел. Ты слышишь глухой орудийный выстрел. Знаешь, что звук запаздывает, поэтому чутко прислушиваешься к другому звуку, летящего снаряда – это сложная такая смесь шелеста, скрипа, как по стеклу, шума и гула. И сразу возникает неприятное ощущение, как еще говорят, под ложечкой засосало. В те короткие мгновения, пока снаряд приближается, ты поневоле думаешь: «Лишь бы не мой». Потом это чувство, у меня, во всяком случае, притупилось. Уж слишком часты случались повторения. А вот к смертям моих товарищей я так за всю войну и не смог привыкнуть. Смерть на войне, казалось бы, не должна так уж волновать, опять-таки из-за ее множества. Но меня каждый раз она потрясала до глубины души. Никогда не забуду первого убитого при мне бойца. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. С голодухи так увлеклись едой, что и не услышали звука летящего снаряда. Он разорвался в нескольких метрах от нас. И заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар поднимается из котелка, а верхняя часть его головы срезана, словно бритвой начисто, и кровь стекает по оставшейся части лица.
Потом я видел поля, на которых лежали рядами убитые люди. Как шли они в атаку, так их пулемет и скосил в один ряд. Видел я тела, разорванные снарядами и бомбами на части. Но больше всего меня шокировали смерти товарищей случайные, нелепые и потому особенно чудовищные. Как у Володи Андреева. Замечательный был парень: песни пел, стихи сочинял. А погиб ни за понюх табаку. Мы две ночи не спали, отбиваясь от «юнкерсов». И меняли одну позицию за другой. Во время переезда Володя сел на пушку и уснул мертвецким сном. Упал с нее и прямо под колесо. Никто этого не заметил. Потом мы кинулись к нему, и я услышал с последним вздохом Володи: «Маме скажите…».
Жизнь между боями
– Юрий Владимирович, вы много раз говорили о том, что на войне вас часто выручало чувство юмора. На всю жизнь запомню рассказ об инструменте. Это когда ваш взвод отправили на рытье траншеи и майор поинтересовался: «Инструмент, надеюсь, взяли?» – «Так точно, взяли, товарищ майор!» – за всех ответили вы и достали ложку из-за голенища. Даже сейчас этот эпизод вызывает улыбку. Могу лишь представить себе, как реготали ваши сослуживцы. И это понятно. Оно, то самое чувство юмора, и в мирной жизни никогда лишним не бывает. Что уж говорить о военной. Не зря же Василий Теркин из литературного стал народным, былинным героем еще во времена боевых действий на той войне. Все это так. Но ведь постоянно юморить и хохмить не будешь. В этом смысле, как вы проводили свои будни, ту самую сермяжную, окопную, солдатскую жизнь. Какой она вам вспоминается?
– Я уже давно заметил, что фронтовая жизнь моя словно отдаляется от меня и разные ее события будто растворяются в дымке времени. Многое, очень многое забывается. В этом я убеждаюсь, когда встречаюсь со своими боевыми побратимами. Порой они вспоминают нечто такое, что я уже забыл напрочь, хотя оно и со мной происходило. Наверное, это естественно. Память и должна быть избирательной. Она сама решает, что сберечь, а от чего отказаться. Но есть много таких событий, о которых мне никогда не забыть. Однажды сижу в наспех вырытой ячейке. Вокруг снаряды рвутся. А невдалеке от меня точно в такой же неглубокой ямке Володя Бороздинов расположился. И кричит мне: «Юра, как только затихнет немного это безобразие – ползи ко мне. У меня курево есть». К тому времени я уже снова начал курить. Только мы смастерили по самокрутке, как снаряд разрывается прямо в моей ячейке. Разве ж такое забудешь? Ведь не позови Володя – разнесло бы меня как мой вещевой мешок – одни клочья от него бы остались. Мама моя всегда говорила, что я родился в рубашке. Ну как не поверишь в такую байку.
– Это не байка, Юрий Владимирович, я сам в такой рубашке на свет белый появился. Дед ее потом закопал под печью. Так поверье требовало. Почему и «вопрос изучил». Рубашка – это особый, так называемый плодный, пузырь, который перед рождением ребенка, как правило, лопается. И лишь один из 80–90 тысяч детей выходит из утробы матери вместе с тем пузырем. Большинство акушеров за всю свою практику так и не встречаются с подобными случаями – настолько они редки. Так что нам повезло уже хотя бы в том, что мы в нем не задохнулись.
– Смотри-ка, а я всегда полагал, что это нечто иносказательное. В любом случае мне на фронте определенно везло. Сколько смертей случалось впереди, позади и с боков, а меня она обошла стороной. Правда, что я старался меньше всего о ней думать, всегда искал себе всякое занятие, лишь бы не сидеть без дела. Тоска обычно и приходила вместе с любым, даже кратковременным бездельем. Поэтому я читал и перечитывал те немногие книги, что были в батарее. Ни от какой работы в подразделении не увиливал, даже когда уже был стариком и мог вообще бить баклуши. За формой своей тщательно следил. Одежда для меня с детства не представляла никакой ценности, и обычно я ношу ее почти небрежно. Но вот гимнастерку и брюки стирал регулярно и подворотнички подшивал каждое утро. На тех фотографиях, что у меня сохранились со времени солдатской службы, подворотнички почти белоснежные. Жена удивляется той моей аккуратности в молодые годы. Потому как сейчас я ею явно не страдаю.
– А какие у вас были вещи в личном пользовании, что вообще ценилось в солдатском быту?
– Да вещей тех было раз, два и обчелся. Иголка, черные и белые нитки. Стираные-перестираные подворотнички. Курево, в основном – махорка. Спички, но лучше зажигалка. Бритва складная, так называемая опасная, мыло, нож, ложка, котелок. К концу войны многие, да почти все мы обзаводились ручными часами, а то и несколькими – на обмен. Деньги никакой цены тогда не имели. Все, что мы сами себе добывали, за исключением того, что было положено солдату по довольствию, – все приобреталось, как теперь модно говорить, по бартеру. Обмены на войне – первое дело. Не зря же поется: «Махнем не глядя, как на фронте говорят». Практически все, что нужно, можно было выменять у товарищей на то же курево или на кусковой сахар. Сахар был даже дороже курева. Парой, другой затяжек с тобой любой солдат, даже незнакомый, всегда поделится. А сахар выступал валютой. Им никто просто так не делился. Короче, «сидор» (вещмешок) я на себе таскал под пуд точно. Это не считая шинели, винтовки и боеприпасов. На голове – стальной шлем. Патроны я носил в двух подсумках из кирзы. Выдавали нам по одному, но мы правдами и неправдами добывали себе второй. Патроны в бою – первое дело. По две гранаты еще было.
– Насчет патронов и гранат – это понятно, а что еще пользовалось у вас особой популярностью?
– Наверное, немецкие саперные солдатские лопаты. Вот уж стоящий инструмент. Под рост человека подогнанные черенки, лезвия 42–45 см из закаленной стали. Лопата та никогда не ломалась – черенок точился из бука. Даже небольшие деревца ею можно было рубить. Лопата немецкая ценилась дороже немецкого же автомата. Кстати, не самая надежная машина. А лопата – на все случаи жизни, вплоть до рукопашной, – всегда выручала. И вообще вражеский шанцевый инструмент: ломики, кирки, топоры – был для наших бойцов на вес золота. Ни в какое сравнение не шел с нашим. Ну что ты хочешь, если за полный комплект инструмента отдавали мотоцикл с коляской. Немцы на войне ели складными вилкой и ложкой. А у нас были только алюминиевые ложки. Как правило, на каждой имелась гравировка, начиная от инициалов и заканчивая стихотворными строками. От нечего делать или на привалах те гравировки потом чистились спичками или веточками. Немецкие кухни были двухкотловые. А мы ели с однокотловых кухонь. Сколько помню, на батарее никогда спирт не переводился. Старшина умело хранил его излишки. На спирт, кстати, тоже многое можно было выменять. Хороший командир вместе со старшиной всегда имел свой собственный специальный обменный фонд: тот же спирт, трофейные плащ-палатки, шинели, одеяла, ремни из натуральной кожи, фляги, термоса-бачки, котелки, термитные лампы, ножи, топоры, лопаты, пилы, молотки и даже гвозди. Так вот на сахар можно было обменять все, что я перечислил, и еще то, что забыл упомянуть.
– Ленинская комната у вас была?
– У нас она называлась ленинским уголком. Замполит разворачивал его даже в походных условиях, в палатке. Много свободного времени мы там проводили. Песни пели, в шахматы, шашки играли, анекдоты травили. Почему-то не боялись рассказывать байки даже под портретом Сталина. Наверное, потому что верили друг другу. Хотя за аполитичные разговоры нашего брата, случалось, брали за шкирку. Во всяком случае, разговоры такие промеж нас ходили. К каждой красной дате календаря мы обычно устраивали собственный концерт художественной самодеятельности. И все репетиции тоже проводили в ленинском уголке, а играли потом в столовой. Своего клуба мы не имели.
– А в карты играли?
– Нет, никогда. Не вспомню даже случая, чтобы кто-то из нас завел речь о картах.
Очевидное – невероятное, или Фронтовые встречи
Юрий Владимирович при всяких удобных случаях мог всегда вспомнить нужный, оправданный ситуацией анекдот. Но еще он был кладезем трогательных, смешных или поучительно-смысловых баек. Не всем моим читателям, верно, известно, что знаменитый фильм «Берегись автомобиля» возник из того, что Никулин однажды рассказал Эльдару Рязанову необычную историю о благородном угонщике автомобилей. Режиссер возликовал, тут же сообщил сюжет Эмилю Брагинскому, и уже вдвоем они написали сценарий. Кстати, самый первый их совместный. Дальше последовали: «Зигзаг удачи», «Старики-разбойники», «Невероятные приключения итальянцев в России» и «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Служебный роман», «Гараж», «Вокзал для двоих» – все лучшее, что снято Рязановым. Самое примечательное заключается в том, что режиссер клятвенно пообещал Юрию Владимировичу снять его в главной роли Юрия Деточкина. Но в итоге отдал ее Иннокентию Смоктуновскому. К этой истории я еще вернусь в главе о кинематографических работах моего героя. Пока что замечу: собирать, обрабатывать и потом рассказывать различные жизненные истории тоже не абы какой дар, ниспосланный человеку свыше. И Никулин был им наделен в полной мере. Рискну даже предположить: не случись в его биографии цирка, Юрий Владимирович элементарно мог бы стать писателем. Тем более, что и отец его всю жизнь сочинял, и сам он очень прилично писал.
Из фронтовых рассказов артиста я выбрал только те, которые повествуют о необычных людских встречах.
Хождения до и после ранения
Весной 1943 года сержант Никулин заболел воспалением легких, и его отправили в Ленинград. Через две недели выписали. Пошел он на пересыльный пункт, располагавшийся на Фонтанке, 90 и, естественно, попросился в свою часть. Так поступали все, кто находился на излечении. Вернуться в свое подразделение – все равно что домой возвратиться. Только офицеры «пересылки» всегда действовали по своим соображениям и, как правило, направляли выздоравливающих туда, где срочно требовалось пополнение. Поэтому Юрия, несмотря на все его слезные просьбы, зачислили в 71-й отдельный дивизион ПВО, стоявший в районе Красного Бора за Колпино. Против приказа не попрешь. Собрал он свои нехитрые пожитки и потопал в 71-йдивизион. И только вышел за черту города, как услышал противный шелест и скрип снаряда. А в следующий миг уже ничего не слышал. Очнулся в другом военном госпитале. Ранение оказалось пустяковым, зато от контузии очухивался почти три недели: плохо слышал, даже чуть-чуть стал заикаться. Повторил Никулин все тот же маршрут через пересыльный пункт и все теми же просьбами досаждал офицеров. И они сжалились… Дали ему направление в 72-й отдельный зенитный дивизион ПВО. Явился Юрий пред светлы очи командира дивизиона старшего лейтенанта Василия Хинина – весь из себя такой бравый воин, в лохматой кавалерийской шапке, которую выменял на сахар, в комсоставских брюках-галифе и в ботинках с обмотками. Такую одежду выдавали тогда в госпиталях после выписки. Да, и еще на госпитальных койках вторично отрастил себе Никулин симпатичные усы. Так ему казалось. Во всяком случае, полагал, что подобная растительность придает определенное мужество ее хозяину. Со временем убедился, что заблуждался. Еще некоторые сослуживцы, бывало, едко доказывали: не идут ему усы. Терпел, не реагировал. А когда вернулся с фронта, любимая девушка заметила: «Эти усы тебя портят». Сбрил и никогда больше их не носил.
В этом месте иной читатель-скептик может резонно поинтересоваться: а зачем автор распространяется здесь про такие пустяки. Возможно, для нас с вами, дорогой читатель, это и пустяки, но только не для творческой натуры. А Никулин всегда был творцом, каждой своей клеточкой. Пройдет четверть века, и закадычный друг Юрия Владимировича режиссер Гайдай приступит к масштабной подготовке картины «Бриллиантовая рука». Сценарий Леонид Иович станет писать с Морисом Слободским и Яковом Костюковским, но всю остальную организаторскую работу разделит пополам с Никулиным. То есть в данном конкретном случае можно с полным основанием говорить о том, что Никулин выступал полноправным сорежиссером будущего фильма. Во-первых, под него лента ставилась даже без проб. Во-вторых, Юрий Владимирович оговорил с руководством цирка себе и супруге полугодовой отпуск. (В ленте Татьяна Николаевна исполняет роль гида, а их сын Максим играет мальчика, которого Козодоев ногой спихивает в море.) В-третьих, Юрий Владимирович натурально занимался поиском нужных типажей, что есть прямая функциональная обязанность штатного второго режиссера. Это именно он нашел колоритного мужика с бородой, который в подземном переходе просит у Горбункова прикурить. Известный на ту пору журналист Леонид Плешаков вспоминал: «В бухгалтерии «Комсомольской правды» подходит ко мне Юрий Никулин и робко так спрашивает: «Извините, ради бога, а у вас на груди есть волосы?» Я опешил и отвечаю: «А куда ж им деться». – «В таком случае, – продолжает знаменитый клоун, – не могли бы вы сыграть в нашей новой картине эпизодическую роль?» Ну я уже пришел в себя и отвечаю: «С удовольствием, только если вы дадите мне интервью». – «Ну что ж, по рукам», – сказал Никулин.
Так в картине появился чудный эпизод: «Папаша, огоньку не найдется?» – «…» – «Ты что, глухонемой, что ли?» – «Да!»
Правда, если общение Горбункова с неизвестным типом в общественном туалете было прописано в сценарии, то в ситуации с усами все оказалось намного сложнее. В ресторане «Плакучая ива» Козодоеву, как известно, требовалось «накачать» обладателя бриллиантовой руки до потери пульса. Сценарий так диктовал. Но одно дело написанный сюжет и совсем другое – воплощение его на экране. Очень непросто было хотя бы логично показать стремительное опьянение трезвенника Горбункова «в стельку». Ресторанная сцена поэтому затягивалась и становилась все более скучной. Ее требовалось или чем-то оживить, или переписывать заново. И тут Юрий Владимирович вспомнил коллизию со своими армейскими усами: «Братцы, а что, если мы разыграем вот такую сценку?» Дальше, читатель, вы уже знаете про то, что стало кинематографической классикой:
«Горбунков: – Вы к кому?
Посетитель ресторана: – К тебе!
Г: – Ну?
П: – Не узнаешь?
Г: – Не узнаю́!
П: – Может, выпьем?
Г: – Выпьем!
П: – Я тебя тоже не сразу узнал…
Г: – Да?
П: – Угу! Ты зачем усы сбрил?
Г: – Что?
П: – Я говорю, зачем усы сбрил, дурик?
Г: – У кого?
Козодоев: – Простите, с кем имею честь?
П: – Лодыженский, Евгений Николаевич, школьный друг этого дурика! Вы не знаете, зачем Володька усы сбрил?
К: – Усы? Сеня, по-быстрому объясни товарищу, почему Володька сбрил усы. У нас очень мало времени. Пей!
П: – Сеня?! (
К: – Товарищ, у вас когда самолет?
П: – Ой! Да, пора. Ну, будете у нас на Колыме! (
К: – Нет, уж лучше вы к нам!»
В этой, впрочем, как и в других комедиях Гайдая с участием Никулина очень много коротких и разных придумок последнего. Специалисты даже утверждают, что их гораздо более сотни. Например, потрясающий диалог контрабандистов целиком сочинен Никулиным.
«– Дэтси аин шматси? (Куда ты смотрел, старый осел?)
– Взъерра мод. (Но тот тоже сказал пароль «Черт побери!»)
– Черт побери, черт побери! Хэрок эскусто бэн шлак мордюк! Хэрок эскусс мордюк, тобиш нак!
(Дальше следует непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений)»
Это вовсе не язык какой-то южной страны, а сплошная тарабарщина. Только «слово» «мордюк» происходит от Мордюковой Нонны, которая на съемках достала группу своей привередливостью, и Юрий Владимирович таким образом ей «отомстил». Разумеется, никто из зрителей не станет запоминать столь бессмысленный набор звуков и букв. Но фразы: «Зачем усы сбрил, дурик?», «Будете у нас на Колыме – милости просим» – давно уже стали народными. А ведь придумал их Никулин…
Вернемся, однако, к его фронтовой биографии. Побеседовав с новичком, прибывшим из госпиталя, комбат понял, что Никулин – парень бывалый, службу знает и, что очень важно, в разведке соображает.
– Будете командовать отделением разведки. Идите и знакомьтесь с личным составом.
Впервые за время службы Юрий Никулин получил в подчинение четырех разведчиков батареи. И быстро нашел с ними общий язык. Потому как не корчил из себя большого начальника, а правил службу, как и подобает бывалому воину.
Умение ладить с людьми – черта характера, которая меня всегда в Никулине подкупала. Долгое время, наблюдая за Юрием Владимировичем со стороны, я думал, что он вообще человек бесконфликтный. Постепенно узнавал, что ему все-таки приходилось с некоторыми коллегами по цирку и разговаривать на повышенных тонах, и даже крепко ругаться с ними. Арена, как и любая творческая организация, невозможна без споров, стычек, без вражды. Такова вообще философия любого коллективного творчества, где сталкиваются мнения и суждения разных людей. Но при этом я с неописуемым удовольствием для себя отмечал, что почти во всех конфликтах, где так или иначе был замешан Никулин, инициатива вздора обычно ему не принадлежала. Об этом мы еще поговорим в главе про арену цирка. А пока что отмечу, что особая покладистость характера Юрия Владимировича, конечно же, передалась ему от отца с матерью. Но во многом – и от армейского строя. Получив хоть и не шибко большую, но все-таки власть над людьми, мой герой никогда не пользовался ею своекорыстно, лукаво или с подвохом. Скорее интуитивно, нежели осознанно, он просто-напросто ладил с людьми – первейшее достоинство любого толкового начальника. Сержант Никулин всегда откликался на нужды сослуживцев, касалось ли это их службы, котлового довольствия или досуга. Пройдут годы, Юрий Владимирович возглавит Цирк на Цветном бульваре, и годы его директорства назовут «золотыми». При этом сам он мне говорил, что сын Максим куда лучше его как управленец. Потому как сам он насчет себя-руководителя никогда не обольщался.
– Юрий Владимирович, а вам приходилось на фронте в чем-то конфликтовать с подчиненными? Об этом я спрашиваю потому, что командирам, выходцам из солдатской среды, бывает не так просто завоевать доверие и добиться авторитета. У меня, к примеру, в курсантскую пору был отделенный командир Валерий Б. Парень всем хорош, за исключением того, что никогда с нами не ходил в наряды по кухне, на другие хозяйственные работы. Его даже офицеры в этом смысле пытались подправлять и наставлять: негоже, мол, так отгораживаться от коллектива. Только Валера непоколебимо «стоял на букве устава»: командир отделения обязан наладить работу подчиненных. Самому в ней участвовать – такого в уставе нет и в помине.
– Ну что ты, я никогда и ни в чем не отделял себя от тех ребят, которыми пришлось командовать. Любую задачу мы всегда выполняли вместе и на равных. Чтобы сачкануть, увильнуть от какой-нибудь работы или переложить ее на других – да я бы в жизнь никогда такого себе не позволил. У меня много недостатков, но, слава богу, я не ленивый. А потом, – не мне тебе говорить, – но в воинском коллективе каждый его член находится как бы под лупой общественного мнения. Любой недостаток человека словно бы укрупняется. Спрятать его можно, конечно, на какое-то время. Только шило из мешка рано или поздно вылезет. Это я говорю к тому, что спустя несколько месяцев меня назначили помощником командира взвода, присвоив звание старшего сержанта. Частенько приходилось замещать командира, и ни сам я, ни взвод мой ни разу не ударили в грязь лицом. Потому что я всегда думал о своих парнях, как о себе самом. Я, если сказать тебе по правде, был для них как заботливая мамка, которая первый кусок всегда отдает деткам. Песни им пел из своей довоенной тетради, рассказывал по ночам разные истории. Даже на гитаре именно в ту пору научился играть, чтобы скрашивать досуг сослуживцам. Старшина батареи показал мне несколько аккордов на старенькой семиструнке, и я играл для ребят с великой радостью. До сих пор теми семью аккордами пользуюсь.
…Знаешь, что я тебе скажу. Если отбросить ложную скромность, то, наверное, меня ребята все-таки любили. Виду они, конечно не подавали – все же бойцы, воины. Но вот я сейчас вспоминаю нашего вестового (ординарца. – М.З.) командира батареи красноармейца Путинцева. Было ему далеко за пятьдесят. Занимался он у нас батарейным хозяйством: носил обеды офицерам, прибирал в землянках комсостава, стирал их белье, топил печки, починял обувку или если что-то другое на батарее сломается, выйдет из строя. И всегда мне приносил что-нибудь вкусное из офицерских пайков. Признаться, мне было с одной стороны приятно, а с другой – чувствовал неловкость от повышенного внимания со стороны пожилого (мне он вообще тогда казался старым) человека. Он это понял и сказал однажды: «Никулин, если бы мы с хлопцами тебя не уважали, хрен бы ты получил от меня хоть кусочек сахара». Мне стало так хорошо, что аж слезы на глаза навернулись.
Северное сияние Победы
Поделиться книгой: