Кровь Моего Монстра

Он хватает меня за плечо, и я напрягаюсь. Онемение проносится через мои конечности, как это было в тот день, когда я потеряла все.

— Блять. Ты не только выглядишь как девчонка, но и ощущаешься как девочка, — он гладит меня по плечу, и, хотя наша кожа разделена одеждой, преобладающая потребность сбежать становится сильнее.

— Неудивительно, что ты слабак в лагере, — рука Матвея сжимается, словно в доказательство того, что он обладает физическим превосходством и может причинить вред, если захочет. — Кто-нибудь говорил тебе, что армия не для слабаков?

— Я не слабак, — рычу я ему в его тупое лицо, сопротивляясь желанию ударить его коленом по яйцам.

Остальные хихикают, насмехаясь на заднем плане, а я не могу отвести взгляд от Матвея. Маниакальная ухмылка расползается по его губам, тревожно растягивая черты лица.

— Говоришь прям как слабак.

— Может, все-таки проверим ситуацию с яйцами, а, Матвей? — говорит один из его головорезов.

Опасный характер ситуации озаряет меня внезапным наводнением. Я бросаюсь вперед, пытаясь высвободить плечо из хватки Матвея, но он так легко толкает меня обратно к стене, что я чувствую, как слезы наворачиваются на глазах.

Я слабая.

Неважно, как долго я занимаюсь физическими упражнениями или пытаюсь накачать мышцы. Правда остается, у меня нет силы как у этих парней. Они не только мужчины, но и служат в армии дольше, чем я.

— Ой, ты плачешь, мальчик? — Матвей трясет меня. — Мне позвонить твоей маме, чтобы она забрала тебя? Ой, прости, у тебя нет мамы, не так ли? Или папы, если уж на то пошло. Бедный Александр пытается быть мужчиной…

Его слова обрываются, когда я хватаю его за плечи и поднимаю колено, ударяя его по яйцам так сильно, что он теряет дар речи.

И выражения, видимо, потому, что его лицо на какое-то время застыло в опустошенном состоянии. Все остальные тоже замирают, вероятно, не веря в то, что только что произошло.

Его хватка с моего плеча ослабевает, и я пользуюсь случаем, чтобы освободиться и выскользнуть из-под его безвольной руки, пока он стонет от боли.

— Ты, блять… блять… я тебя убью! — кричит он у меня за спиной, но я уже бегу к выходу. Если найду капитана или хотя бы других солдат, я буду в безопасности.

На заметку: никогда больше не оставаться наедине с Матвеем и его бандой. Никогда.

Мои мускулы визжат от усталости, а сапоги утяжеляют мой побег, но я все равно не перестаю бежать.

Как и тогда, я знаю, просто знаю, что моя жизнь зависит от того, как быстро и далеко я бегу.

Как только выход оказывается в пределах досягаемости, меня крепко тянут за затылок, отбрасывают назад и швыряют на пол, как старый ковер.

Стук доходит до костей, я стону и хватаюсь за болезненное место на руке. Ну, дерьмо. Она либо растянута, либо сломана.

У меня нет времени сосредоточиться, когда на меня падает тень. Я медленно смотрю вверх и вижу, что надо мной парит очень разъяренный Матвей, его головорезы идут за ним.

— Ты действительно облажался, маленький ублюдок, — он тянется ко мне, и прежде чем я успеваю уйти, он поднимает меня, яростно хватая мою куртку.

Материал рвется вверху, почти обнажая повязку на груди, и я впиваюсь ногтями в его руку, хватая все, что могу, из своей куртки, чтобы удержать ее на месте.

Впервые я рада, что надела свое боевое снаряжение поверх футболки и, следовательно, не буду полностью голой, даже если он порвет ее.

Но это поставило бы под вопрос повязку на моей груди.

Его ладонь обвивает мою шею, оказывая достаточное давление, чтобы перекрыть мне дыхание. Я хриплю, но воздух почти не попадает в мои легкие.

Мои ноги болтаются в воздухе, а другие солдаты насмехаются, смеются и хихикают. Матвей бьет меня спиной о стену и тянется к моим штанам.

— Давайте посмотрим на эти крошечные яйца.

Я дергаюсь, царапаюсь и кричу, но с моих губ слетает только навязчивый звук.

Каждый из головорезов Матвея хватается за конечность и приклеивает ее к стене позади меня, фактически не давая мне двигаться.

Матвей ухмыляется, увидев выражение ужаса на моем лице, затем медленно отпускает мою шею, чтобы посвятить все свое внимание моим штанам.

Пожалуйста, остановись, вертится у меня на языке, но, если я скажу это, нет сомнений, что они пойдут дальше. Они соблазнятся моим попрошайничеством и будут искушены доказать, что я действительно слаба.

— Иди на хуй, — рычу я, даже когда захлебываюсь, а последние мои надежды начинают скукоживаться и умирать.

Ответ Матвея — широкая улыбка.

— Но это ты, наверное, любишь брать его в жопу, содомит (устаревшее значение гомосексуала).

Я ухмыляюсь, желая — нет, нуждаясь — выколоть ему глаза за то, что он фанатичный мудак.

Матвей — это та самая ядовитая мужественность, которой не место здесь. Он считает, что мужчина должен быть мачо и не проявлять эмоций, иначе его заклеймят недочеловеком. Согласно его глупой, неосведомленной логике, быть геем — это тоже слабость. Так он и его друзья называли меня с тех пор, как я сюда попала.

Я не мужчина и не гей, но я все еще чувствую обиду от имени всех, кого Матвей заставил пройти через эту дискриминацию.

Быть женщиной в мире мужчин так же плохо.

Это одна из причин, по которой я постриглась и пошла в армию мужчиной. Мой дядя помог мне, подкупив судмедэксперта и нескольких других чиновников, чтобы они держали в секрете мой пол и помогли мне интегрироваться в это учреждение.

Если мой пол узнают, меня убьют. Все просто.

Теперь, если Матвей, из всех людей, обнаружит эту часть информации, мне пиздец.

Я толкаюсь всем телом вперед в последней отчаянной попытке освободиться, но это только заставляет их крепче сжимать мои конечности.

Матвей расстегивает мои штаны, и я чувствую, как пот покрывает мою кожу. Воздух начинает пропадать , медленно, но верно пожирая мою внутреннюю напористость.

За двадцать лет своей жизни я уже второй раз чувствую себя такой беспомощной и разорванной, что выхода нет.

Первый был, когда я потеряла большую часть своей семьи и была вынуждена бежать, спасая свою жизнь.

Цепь текущих событий играет перед моим мысленным взором. Матвей узнает, что я женщина, он и его головорезы могут напасть на меня, и тогда либо донесут на меня капитану, либо потребуют сексуальных услуг в обмен на сохранение моей тайны.

Шантаж или изгнание из самого безопасного для меня места. Черт, меня даже могут посадить в тюрьму за ложь военному учреждению.

— Ты послушный маленький ублюдок, не так ли? Держу пари, ты покорный и дерьмовый, — Матвей многозначительно облизывает губы.

— Твой отрезанный член будет свидетельствовать об обратном, — я смотрю на него. — Думаю, это делает тебя покорным, ублюдок.

Я слышу это раньше, чем чувствую. Его кулак касается моего лица, отбрасывая его в сторону. Брызги крови на стене, мои губы кажутся вдвое больше, а нос мгновенно закладывает.

Тем не менее, я смеюсь, как маньяк. Звук такой сильный и неуправляемый, что все останавливаются, чтобы посмотреть на меня.

— Такой мачо и большой, но в то же время такой маленький. Может, стоит взглянуть на твой член, Матвей.

— Ты, черт возьми… — Он снова поднимает кулак, и я смотрю ему прямо в глаза.

Я дразню и провоцирую его намеренно. Если он озабочен тем, чтобы избить меня до полусмерти, то увидеть мои несуществующие яйца будет последним, о чем он будет думать.

— Что тут происходит?

Все движения останавливаются при гулком командном голосе. Во всяком случае, кажется, что мир замирает на долю секунды, когда новоприбывший шагает в нашем направлении.

Мое состояние бдительности медленно угасает, но затем снова усиливается при виде его.

Он высокий и мускулистый, но не такой ярко-желтый, как окружающие меня солдаты. У него такие физические данные, которые подошли бы ловкому шпиону или бойцу спецназа. На самом деле, судя по его черной рубашке с длинными рукавами и брюкам карго, он, вероятно, из спецназа.

У них есть свой лагерь, но в этот период они у нас в гостях для специальных совместных тренировок.

Мой взгляд поднимается к его лицу, и меня поражают его черты. Они темные, резкие и, самое главное, пустые. Как будто я смотрю на несуществующую сущность, которая только проецирует себя на физический мир.

Он красив в чистой, мистической манере. Больше всего меня поражает то, что его внешний вид ничего не говорит о том, что скрывается внутри него.

И хуже всего то, что он выглядит странно знакомым. Его присутствие ощущается как встреча, скрытая за неразрешенными чувствами и нетронутыми воспоминаниями.

Где я его раньше видела?

Гравитация тянет меня вниз, когда солдаты отпускают меня, а мудак Матвей даже хватает меня за плечо, как будто мы лучшие приятели, прежде чем они все выстраиваются в очередь и отдают честь.

— Капитан.

Он капитан? Кроме того, почему эти отбросы знают его, а я нет?

Его черные ботинки останавливаются прямо перед нами, и он смотрит на меня. Я стою на месте и отдаю честь, чувствуя себя новичком.

Соберись. Я обычно самая дисциплинированная, когда дело доходит до военных кодексов поведения.

Капитан идет параллельно нам, не предлагая обычное «непринужденное» поведение, которое большинство начальства делает после приветствия. Так что мы все остаемся в одной и той же позе, глядя вперед, и настолько напряженные, что я чувствую боль в суставах.

Это также может быть связано с моей разбитой губой и забитым носом.

Движения капитана неторопливы. Во всяком случае, они следуют методичному ритму, когда он останавливается перед каждым солдатом, чтобы изучить его лицо.

Я чувствую, как напрягается тот, кто рядом со мной, прежде чем наступает моя очередь заслужить такое же обращение. Я продолжаю смотреть вдаль, но он опускает голову, и его светло-голубые глаза впиваются в мои. Они ледяные и такие светлые, что напоминают арктических волков.

Мало того, что на них неприятно смотреть, я также чувствую, что дрожу под их пристальным взглядом.

Что за черт?

Я вытряхиваю из себя оцепенение и пытаюсь смотреть вперед. Ключевое слово — пытаюсь. Невозможно игнорировать его присутствие, когда он так близко. Я вынуждена вдыхать его с каждым вдохом.

От него пахнет свежестью и чистотой, что редкость в тренировочном лагере.

— Я спрошу во второй и последний раз. Что тут происходит? — его сдержанные слова скользят по моей коже, а приказы в них отражаются у меня в груди. Его русский язык отличается от языка этих парней и любого другого в армии.

Все говорят в разговорной манере, но слова у него более возвышенные, почти такие же, как меня воспитывали.

Мои губы дрожат, желая выговориться, но Матвей делает шаг вперед.

— Мы просто шутили друг над другом, сэр.

Да он издевается.

Я должна прервать свою приветственную стойку, потому что капитан отталкивает меня дальше, что заставляет меня немедленно вернуться в правильное положение.

Господь.

Я забыла, что он был прямо перед моим лицом.

Нет, не забыла. Это было бы невозможно сделать. Скорее, я была ошарашена дерзостью Матвея.

— Разве шутки включают в себя окровавленные нос и губы, солдат? — он спрашивает Матвея, но все еще смотрит на меня.

— Иногда да, сэр, — уверенно, как нищий, отвечает Матвей.

— Очень хорошо, — капитан, наконец, отталкивает меня, но прежде чем я успеваю нормально вздохнуть, он размахивает кулаком и бьет Матвея по лицу с такой силой, что тот отшатывается от удара.

По залу разносится коллективный вздох, из носа Матвея течет кровь и капает на землю.

Капитан опускает руку, позволяя ей небрежно повиснуть на боку.

— Тогда, допустим, я пошутил над тобой, солдат. Я также сообщу о вас пятерых вашему непосредственному начальнику за неподчинение, чтобы он научил вас, что это учреждение не терпит таких игр.

Затем он разворачивается и уходит большими, ровными шагами, привлекающими мое внимание.

Матвей хватается за нос и ругается, а остальные лебезят перед ним, пытаясь остановить кровотечение.

Я не жду, чтобы принять последствия их гнева и снова оказаться в их ловушке. Итак, не позволяя себе слишком много обдумывать ситуацию, я следую за капитаном.

Может быть, только может быть, я наконец нашла кого-то, кто научит меня, как не быть слабой.

Глава 2

Саша