Затерянные в океане

Прибрежная полоса закончилась, нам пришлось свернуть в джунгли. И здесь тоже я обнаружил узенькую тропку. Джунгли сделались почти непроходимыми, тёмными, грозными. Воя мы больше не слышали, но на смену ему пришли звуки пострашнее: шорох листьев, похрустывание веток, какое-то внезапное шуршание. И всё это совсем рядом, вокруг меня. Я знал, я уже ничуточки не сомневался: за нами наблюдают чьи-то глаза. Кто-то следует за нами по пятам.

Я спешил вперёд, изо всех сил пытаясь не поддаваться страху. Я вспоминал гиббонов из зоопарка. Они же совсем безобидные, убеждал я себя. Им надоест, и они отстанут от нас. Зачем им на нас нападать? Они же людей не едят. Но шуршание подступило ближе, сделалось отчётливее. И мне труднее и труднее было себя уговаривать. Я пустился бегом и бежал, пока тропка не упёрлась в скалы. Снова море, снова солнечный свет. На этой оконечности острова громоздились огромные валуны – можно подумать, кто-то взял и набросал утёсы вдоль всего берега. Мы перепрыгивали с одного камня на другой, и я внимательно смотрел, не пробивается ли между ними струйка воды, бегущая сверху, из джунглей. Но нигде ничего не пробивалось.

Я совсем обессилел и уселся передохнуть. Во рту пересохло, в висках стучало. И я совсем издёргался от отчаяния. Я умру от жажды. Или меня порвут на куски обезьяны.

Стелла посмотрела мне прямо в глаза.

– Здесь должна быть вода, – сказал я ей. – Вот увидишь, она тут есть.

«Ну и с какой стати ты тогда расселся тут и киснешь?» – взглядом спросила меня Стелла.

Я заставил себя подняться и идти дальше. Морская вода в каменных бухточках казалась такой прохладной, так и манила к себе. Я попробовал и сразу выплюнул – солёная и противная. Будешь её пить – с ума сойдёшь. Уж это-то мне известно.

Когда мы добрались до дальней оконечности острова, солнце уже клонилось к горизонту. По моим расчётам, мы обошли примерно половину острова. Не такой уж он и маленький, как мне показалось с вершины холма. Но все наши поиски ни к чему не привели – ни воды мы не раздобыли, ни еды. Я уже не мог идти дальше, и Стелла не могла. Она улеглась на песок возле меня и дышала так тяжко, точно у неё вот-вот сердце выскочит. Придётся нам остаться тут на ночь. У меня мелькнула мысль, что можно хотя бы чуть-чуть углубиться в джунгли и я бы там сделал гнёздышко из мягкой палой листвы – её на земле много валялось. Но мысль эту я отверг. Ночная тьма стремительно окутывала остров, и в джунгли идти не очень-то хотелось.

Где-то вдалеке на деревьях невидимые гиббоны затянули свою сладкозвучную вечернюю песню. Она лилась и лилась, покуда весь остров не погрузился во мрак. В джунглях жужжали и посвистывали насекомые – то есть я так думал, что это они. И ещё кто-то молотил со всей мочи по чему-то пустому, как психованный дятел. Что-то скреблось, поскрипывало, кряхтело и квакало – ну, квакали-то, скорее всего, лягушки. Джунгли настраивали свой оркестр. Но меня пугали не звуки, а призрачные глаза. Хорошо бы спрятаться куда-то от них подальше. Я нашёл на берегу пещеру с сухим песчаным полом, залез внутрь и попытался уснуть, но Стелла мне мешала. Она всё поскуливала от голода и жажды, поэтому поспать получилось только урывками.

А джунгли гудели, клокотали, урчали. И к тому же всю ночь надо мною вились москиты. Я чуть не свихнулся от их жужжания. Я закрыл уши ладонями, чтобы не слышать, как они жужжат. Свернулся калачиком, прижавшись к Стелле, постарался забыть, где я, затеряться в снах. У меня же день рождения, спохватился я и стал думать о прошлом своём дне рождения, последнем, который праздновал дома с Эдди и Мэттом. У нас тогда было барбекю в саду, до чего же те хот-доги вкусно пахли… И с этими мыслями я заснул.

Наутро я проснулся замёрзший, голодный, весь трясущийся и искусанный. Несколько секунд я вспоминал, где я и что со мною приключилось. На меня внезапно навалились разом все мои горести: я тут совсем один, родителей рядом нет, а кругом сплошные опасности.

И я громко заплакал от безысходности. Но тут я заметил, что Стеллы нет. Я выскочил из пещеры. Стелла куда-то пропала. Я принялся её звать. Прислушался, но одни лишь гиббоны завывали мне в ответ. А потом я повернулся и увидел её. Стелла стояла на скале, высоко над пещерой. Я мог её разглядеть только наполовину. Стелла опустила голову – она явно чем-то была занята. И я полез наверх, выяснять, чем именно.

Я ещё не долез, но уже услышал: Стелла пила. Она лакала – ритмично, шумно. Она всегда так пьёт. В мою сторону она даже не посмотрела. И я увидел, что пьёт она из миски. Из помятой жестяной посудины. А в следующий миг я заметил что-то необычное на плоском выступе над Стеллиной головой.

Я предоставил Стелле упиваться сколько влезет и вскарабкался повыше – посмотреть, что там. И там оказалась ещё одна миска с водой! А рядом на пальмовых листьях, наполовину их закрывая, лежала вторая посудина, перевёрнутая. Я уселся и залпом выпил всю воду. В жизни не пил такой вкусной воды. Едва переведя дух, я приподнял вторую миску. Рыба! На пальмовых листьях лежали аккуратными рядами десятки тоненьких полупрозрачных полосок. А к ним ещё пять, шесть, нет, семь красных бананов. Красные бананы, ух ты!

Сначала я приступил к рыбе, смакуя каждую драгоценную полосочку. Но даже пока я ел, я озирался. А вдруг предательски дрогнет листва на опушке? Или вдруг на песке сохранилась цепочка следов? Кто-то же принёс мне еду и воду. Значит, здесь кто-то есть и он следит за мной. Я даже не знал, радоваться этому открытию или, наоборот, настораживаться.

Мои раздумья прервала Стелла. Она стояла на скале пониже и жалобно повизгивала. И в этот раз она выпрашивала не ласку и не внимание. Я принялся кидать ей полоски рыбы, а она ловила каждую на лету, с жадным ворчанием проглатывала и ждала следующую, наклонив голову, поставив ухо торчком. Теперь уж пришлось делить рыбу поровну: одну полоску мне, одну Стелле. Она смотрела такими умоляющими глазами, что иначе было просто никак.

Рыба была сырая, но какая разница? Мы со Стеллой слишком проголодались, чтобы привередничать. Красные бананы я приберёг для себя и съел их все до единого. Они оказались совсем не как те бананы, которые я ел дома, – слаще, сочнее, вкуснее. Я бы ещё десяток съел или даже больше.

Покончив с трапезой, я внимательно оглядел джунгли. Мой благодетель, кто бы он или она ни был, наверняка где-то поблизости. Бояться, вероятно, мне нечего. Но нужно как-то с ним начать общаться. Я приставил рупором ладони ко рту и прокричал:

– Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Мой крик эхом разнёсся по острову. Джунгли внезапно ожили и откликнулись на разные голоса: запели, заухали, завыли, закаркали и заквакали. Стелла неистово загавкала в ответ на всю эту какофонию. А я вдруг развеселился, настроение у меня разом поднялось до самых небес. Я прыгал от радости и смеялся, смеялся до одури, до слёз. Я не одинок на этом острове! И кто бы тут ни жил, он, судя по всему, мне не враг. Иначе зачем ему кормить нас? Но почему же тогда он не показывается?

Он должен вернуться за мисками, сообразил я. Надо оставить ему письмо. Я отыскал острый камешек, опустился на колени и нацарапал послание прямо на скале: «Спасибо. Меня зовут Майкл. Я упал с яхты. Кто вы?»

Я решил, что весь день проведу на берегу, не буду далеко уходить от пещеры и от места, куда мне принесли рыбу. Если наблюдать за этим местом, не выпускать его из виду, рано или поздно появится тот, кто помог мне.

Стелла понеслась вниз, к морю, лаем зовя с собой. Уговаривать меня не пришлось. Я нырял, и кувыркался, и плескался, и вопил. А Стелла с меня пример не брала – она чинно и неспешно плавала вокруг. Она всегда ужасно серьёзная, когда плывёт, – подбородок вздёрнут, гребёт с толком и расстановкой.

Море было таким спокойным, таким безмятежным – не волны, а так, лёгкая рябь на воде. Но я дальше, чем по макушку, не заходил – хватит уже, в открытом море на всю жизнь наплавался. На берег я вышел чистым, свежим, взбодрившимся. Всё-таки море – великий целитель. Москитные укусы никуда, конечно, не девались, но хоть зудеть перестали.

Я решил, что исследую ещё кусок берега, – пройду чуть дальше, но так, чтобы не терять пещеру из виду. Может, и до конца острова доберусь. Вдоль берега тянулись длинные линии из ракушек. Их тут были просто тонны, золотых и розовых. Довольно скоро я набрёл на плоский камень, почти целиком занесённый песком. То есть это я сперва так подумал, что это камень. Стелла кинулась его выкапывать, но под песком оказался ржавый металл. Передо мной был остов какого-то глубоко погребённого судна. Интересно, что это за корабль и как он погиб? Наверное, какой-нибудь свирепый шторм пригнал его к острову. А люди – вдруг кто-то уцелел и до сих пор тут живёт? Я опустился на колени перед находкой и провёл рукой по железу. И на глаза мне попался осколок стекла, лежавший тут же, рядом. От бутылки, скорее всего. Он был такой горячий, что в руки не возьмёшь, не притронешься даже.

И тут меня осенило. Меня же Эдди этому научил! Мы с ним тогда спрятались за мусорными баками на школьной площадке и попробовали. И у нас получилось. Нужны клочок бумаги, осколок стекла и солнце. И можно разжечь огонь! Бумаги у меня тут под рукой не было, но и листья отлично сгодятся. Я побежал вдоль берега, собирая в охапку лежавшие под деревьями палые листья – тонкие, как бумага, сухие, как хворост. Соорудив на песке небольшую горку, я уселся рядом, поднёс стекло к листьям и направил на солнце.

Если у меня получится разжечь костёр и поддерживать его, я же смогу ночью спать – москиты ко мне не сунутся, да и звери тоже. А рано или поздно появится корабль. Кто-нибудь заметит дым.

Я ждал и ждал. Стелла ко мне приставала, звала поиграть, но я её отгонял. Наконец она сдалась, разобиделась и со вздохом растянулась в тени пальм. Солнце палило нещадно, но костёр не разгорался. У меня уже рука затекла – пришлось сделать рамочку из веток и положить стекло сверху. Я сидел скорчившись возле кучи листьев и ждал.

Мирно спящая Стелла вдруг подскочила и глухо зарычала. Она бросилась ко мне, по пути то и дело оборачиваясь и яростно облаивая джунгли. И я увидел, отчего она так вскинулась.

Под деревьями неуклюже двигалась тень. Она направлялась к нам, на солнце. Обезьяна, да ещё какая огромная! На гиббона ни капельки не похожа. Шерсть коричневая, с рыжиной, и идёт на четвереньках. Орангутан, вот это кто! Орангутан уселся в нескольких футах и принялся пристально меня изучать. Я не смел шелохнуться. Оглядев меня как следует, он лениво почесал шею и неспешно направился на четвереньках назад, в джунгли. Он уже скрылся из виду, а Стелла всё продолжала рычать.

Значит, тут не только гиббоны, но ещё и орангутаны. А может, это орангутаны так завывали, а вовсе никакие не гиббоны. Я смотрел когда-то фильм с Клинтом Иствудом, и там был орангутан[12]. Тот, в кино, помнится, был очень даже дружелюбный. Надеюсь, и этот примерно такой же.

И вдруг показался дым. Запахло дымом. В моей куче листьев сверкнула искра. Я согнулся и мягко подул на неё. Искра разгорелась до огонька. Я подбросил ещё листьев, потом добавил парочку маленьких палочек, потом палочек побольше. Костёр горел! У меня есть огонь!

Я опрометью кинулся в джунгли, подбирая на ходу всё, что могло гореть, – все сухие кокосовые скорлупки, все деревяшки. Я носился туда-сюда, пока мой костёр не заполыхал и не затрещал, как адское пламя. Искры взлетали высоко в небо. Дым валил на деревья за моей спиной. Главное, не останавливаться, не отдыхать – нужно набрать ещё растопки, всяких палок потолще, может, даже больших веток. Не успокоюсь, пока не натаскаю целую кучу: и пламя поддерживать, и ещё чтобы про запас оставалось.

Стелла со мной в джунгли не бегала, она дожидалась у костра. И я её понимал. Я тоже то и дело поглядывал на орангутана, но костёр сейчас волновал меня больше.

Я уже накидал возле огня высоченную гору растопки, но решил сбегать в последний раз на всякий случай – вдруг костёр прогорит быстрее, чем я думал. Мне пришлось зайти поглубже в джунгли, и времени мой последний заход отнял больше.

Я вышел из-под сени джунглей, подпирая подбородком охапку веток, и вдруг понял, что дыма стало гораздо меньше. А пламени и вовсе не видно. И через завесу дыма я разглядел его, орангутана. Присев возле моего костра, он закидывал его песком. Орангутан выпрямился и шагнул ко мне. Дым больше не скрывал его, и я увидел, кто передо мной. Это был вовсе не орангутан. Это был человек.

Я, Кэнскэ

Он был совсем низенький, не выше меня ростом, и очень старый. Я таких старых стариков в жизни не видывал. Из одежды на нём были только изодранные штаны, собравшиеся у пояса в гармошку. На ремне болтался нож. И он был очень тощий. В некоторых местах – на плечах и животе, вокруг шеи – его медно-коричневая кожа висела складками, точно сделалась велика для усохшего тела. Волос у него было чуть-чуть – они торчали длинными седыми клочьями на голове и подбородке.

Я сразу заметил, что он ужасно взволнован: подбородок дрожит, глаза под тяжело нависшими веками так и сверкают гневом.

– Дамеда! Дамеда! – заголосил он при виде меня, трясясь от ярости.

И бросился ко мне вверх по берегу, отчаянно размахивая палкой. Я попятился. Он, может, и древний, и костлявый, как скелет, а бегает вон как проворно. Приблизившись, старик опять разразился воплями:

– Дамеда! Дамеда!

Я никак не мог понять, что он говорит. То ли это китайский, то ли японский.

И я решил убежать. Но тут Стелла, которая, неизвестно почему, ни разу на старика не тявкнула, вдруг метнулась от меня к нему. И вовсе не ощетинилась. И рычать даже не думала. И вообще она радовалась старику, как старому другу. Ну и дела.

Старик остановился в паре футов от меня. Несколько мгновений мы оба молчали. Он, тяжело дыша, опирался на палку:

– Америкадзин? Америкадзин? Американец? Эйкокудзин? Британец?

– Да, – с облегчением закивал я. Наконец хоть что-то понятное. – Англичанин, я англичанин.

Казалось, он выговаривает слова с большим трудом:

– Нехорошо. Огонь, нехорошо. Понимать? Огонь нет. – Выглядел он уже не таким сердитым.

– Но мои мама с папой, они же могут увидеть дым.

Старик, похоже, не понимал ни слова. Поэтому я указал пальцем на море, чтобы объяснить ему:

– Там. Они там. Они увидят огонь. Они придут и спасут меня.

Старик почему-то снова разозлился.

– Дамеда! – взвизгнул он, махая на меня палкой. – Огонь нет!

Я подумал, он сейчас меня ударит. Но вместо этого старик принялся водить палкой по песку у моих ног. Бормоча себе под нос, он что-то рисовал. Что-то похожее на фрукт или, может, на орех. На арахис. Это же карта острова, догадался я. Закончив, он опустился на колени, набрал полные пригоршни песка и насыпал на каждом конце нарисованного острова по горке – это, значит, два холма. А потом он очень решительно провёл через весь рисунок черту, отделив широкую часть от узкой.

– Ты, мальчик. Ты тут, – сказал старик, указывая на мою пещеру в конце пляжа. – Ты. – Он ткнул пальцем в песчаную горку, которая была моим холмом.

А потом он принялся прямо на песчаной карте что-то писать. Только буквы у него были вовсе не как буквы – какие-то галочки, треугольнички, крестики, прямые и косые черточки и загогулины. И всё это он писал столбиками, справа налево.

Старик уселся на колени и постучал себя по груди:

– Кэнскэ. Я, Кэнскэ. Мой остров. – И он резко рубанул ладонью в воздухе, как бы топором рассекая остров надвое. – Я, Кэнскэ. Тут. Ты, мальчик. Тут.

Ну, это уж как дважды два. Ежу понятно, что он имеет в виду. Внезапно старик снова оказался на ногах и снова тряс своей палкой:

– Иди, мальчик. Огонь нет. Дамеда. Огонь нет. Понимать?

Я решил, что лучше не спорить, и послушался. Через какое-то время я рискнул оглянуться: старик сидел на коленях возле моего костра и наваливал на него песок.

А Стелла осталась с ним. Я посвистел ей. Она подбежала, но не сразу. От старика ей уходить не хотелось, я это заметил. Очень странно Стелла Артуа себя ведёт. Эта собака к чужим ластиться не будет ни за что в жизни. Я даже обиделся слегка. Как будто Стелла меня променяла на старика.

Когда я обернулся снова, дым уже не шёл. Костра как не бывало, и старик тоже куда-то исчез.

Весь остаток дня я провёл в своей пещере. Мне там казалось всё же безопаснее. Я уже почти привык считать её домом – другого-то не было. Чувствовал я себя настоящим сиротой – всеми покинутый, один во всём мире. Я был напуган, рассержен и совершенно сбит с толку.

Я сидел, пытаясь собраться с мыслями. Полной уверенности нет, но, похоже, кроме нас со стариком, на этом острове никого. А это значит, именно он приносил мне рыбу, бананы и воду. Так ведь обычно поступают по доброте душевной, верно? В знак дружбы и приветствия, да? Но почему тогда тот же самый человек загоняет меня на край острова? Я что, прокажённый какой-то? И главное, он мне даёт понять, что никакой дружбы он со мною водить не собирается. Это всё из-за костра, что ли? Или старик совсем псих, или я вообще ничего не понимаю.

Надо всё как следует обдумать, решил я. Получается, я сижу на почти необитаемом острове в какой-то неведомой глухомани. Компания моя – это старик (похоже, сумасшедший), кучка обезьян (среди которых точно имеется орангутан), бог знает ещё какие твари (которые водятся в джунглях) и миллион москитов (которые каждую ночь едят меня живьём). И твёрдо я знаю только одно: пора отсюда выбираться. Но как? Увезти меня отсюда сможет только проходящий корабль. А без корабля я рискую проторчать тут до старости. И эта мысль мне совершенно не понравилась.

Интересно, а старик здесь уже сколько лет? И как он сюда попал? Кто он? И с чего это он мне указывает, что делать и чего не делать? И вообще: почему он загасил мой костёр?

Я свернулся калачиком в своей пещере, закрыл глаза и пожелал себе оказаться дома или на «Пегги Сью», с мамой и папой. Эти прекрасные мысли почти меня убаюкали, но москиты и завывания из джунглей не давали мне толком заснуть. Из-за них я всё думал и думал о своих бедах и несчастьях.

И вдруг я понял, что лицо старика мне знакомо. Только где я мог его видеть? Этого никак вспомнить не удавалось. Пока я ломал себе голову, я нащупал в кармане осколок стекла – и мигом приободрился. Стекло у меня есть. Вот возьму и снова разведу костёр – только в этот раз так, чтобы старик не увидел. Дождусь корабля, а до этого мне как-то надо тут выжить. Но старик же выжил – значит и я могу. И если что, я и один прекрасно справлюсь. Старик мне вовсе даже и не нужен.

Мне захотелось есть и пить. Завтра пойду в джунгли и сам найду себе еду. И воду тоже. И ещё надо придумать способ ловить рыбу. Рыбак я умелый. На водохранилище и на «Пегги Сью» рыбка у меня отлично ловилась и тут поймается.

Всю ночь напролёт я проклинал москитов, которые тучами вились надо мною и жужжали, проклинал джунгли, которые ни на секундочку не желали умолкнуть. Они все мне просто житья не давали. Я мысленно рисовал себе водохранилище и смеющуюся маму в капитанской кепке. От этого слёзы подступали к горлу, и я приказывал себе не думать о маме. И вместо неё думал о старике. Я всё вспоминал и не мог вспомнить, как он себя назвал, и наконец заснул.

Я проснулся и сразу понял, что старик приходил. Мне словно сон об этом снился. И Стелле он, похоже, тоже снился, потому что она проснулась и не раздумывая поскакала наверх, на ту скалу над нашей пещерой. Там она нашла именно то, что ожидала, – свою плошку с водой. На каменном выступе чуть выше лежала та же перевёрнутая посудина, а рядом стояла вторая миска – всё как вчера утром. И я уже заранее знал, что в миске будет вода, а под посудиной – еда.

Я уселся, скрестив ноги, и жадно набросился на еду, не забывая подбрасывать рыбу и Стелле. Тогда-то до меня и дошло целиком и полностью, что старик имел в виду. Мы с ним не друзья. И никогда друзьями не будем. Он помогает мне и Стелле, но только если мы играем по его правилам. Я сижу на своей части острова и не высовываюсь. И никаких костров. Ясно как божий день.

С каждым днём надежда на моё быстрое спасение таяла. Поэтому чем дальше, тем больше я склонен был уступить. Не оставалось у меня выбора, кроме как принять условия старика и жить по заведённому им распорядку. Старик провёл границу, линию на песке от опушки джунглей до самой кромки воды. Он её начертил на обеих сторонах острова и добросовестно подновлял, когда она стиралась. Стелла-то, понятно, границу нарушала, и мне её было не удержать. Но я ни единого шага не сделал за линию на песке. Потому что зачем? Старик меня вряд ли тронул бы, хоть и вёл себя не особо приветливо и нож этот у него висел на поясе. И всё-таки я его побаивался. И к тому же я от него довольно сильно зависел – в конце концов, это он ежедневно кормил нас и поил. Так что ссориться со стариком мне было совершенно ни к чему.

Я потихоньку начал сам разыскивать для себя съедобные фрукты. Был там один, в колючей кожурке, – рамбутан, как я узнал уже потом. Ужасно вкусный, только жалко, мне его не много попадалось, да и Стелле он в пищу не годился. Иногда я находил целый упавший кокос, но молоко и мякоть оказывались уже тухлыми. Я даже пытался лазить за кокосами на пальму, но уж очень высоко они висели, поэтому я вскоре это дело бросил.

Ещё я выстругал себе острым камнем грубое копьё, чтобы ловить рыбу на мелководье. Вот только мне не хватало проворства. Рыба там просто кишмя кишела, но всё мелкая и шустрая. Поэтому волей-неволей мы полагались на старика – без его еды и воды нам пришлось бы ох как туго.

Я обшарил всю мою часть острова в поисках воды – и ничего не нашёл. Я даже подумывал, не нарушить ли границу, не обыскать ли джунгли на стариковой части острова, но не решился. По большей части я держался протоптанных в джунглях тропинок.

На самом деле не только запрет старика и завывания гиббонов, которые мне казались чем-то вроде предупреждения, удерживали меня от пересечения границы. Ещё орангутан. Выглядел он, правда, вполне незлобивым, но ведь неизвестно, как поведёт себя он сам и его приятели, если обнаружат меня на своей территории. Ну и потом, мало ли какие невидимые создания рыскают по джунглям. Может, кто-то из них только и ждёт, чтобы подкараулить меня и наброситься из влажного лесного мрака. Судя по неумолкающим голосам, под сенью джунглей полным-полно всяких жутких тварей.

Одной мысли об орангутане и незримых ужасах джунглей хватало, чтобы удержать меня, поумерить моё любопытство и боевой задор. Поэтому в основном я торчал на своём пляже или в пещере, да ещё поднимался по изведанной тропке на свой холм.

С высоты холма я иногда замечал где-то вдалеке старика. По утрам он частенько рыбачил с копьём на отмели – и не один, а в компании орангутанов. Те сидели на берегу и наблюдали за стариком. Я однажды сосчитал их – то ли четырнадцать, то ли пятнадцать получилось. Бывало, старик сажал кого-то из детёнышей к себе на спину. И когда он был среди орангутанов, казалось, что он тоже один из них.

Я раз за разом пытался проснуться и застать старика, когда он затемно приносил еду, но у меня не получалось. И я никогда не слышал его шагов. Но каждое утро нас ждала вода, и рыба тоже (она частенько оказывалась будто бы подкопчённой, и так было вкуснее). Фрукты всё время были разные. Многие пахли странновато и не очень-то мне нравились. Но я всё равно их ел. Кроме бананов, кокосов и ягод, старик приносил мне плоды хлебного дерева – то есть это я потом только узнал, что это плоды хлебного дерева, а тогда понятия не имел, что за фрукт такой. Я съедал всё, хоть и не так жадно, как поначалу. Даже припасал какие-то фрукты на ужин. Но с красными бананами этот номер не проходил – их я сразу съедал все. Очень уж они были вкусные.

Из ночи в ночь моим кошмаром оставались москиты. Едва сгущались сумерки, они слетались ко мне, жужжали у меня над ухом и ели меня поедом. И укрыться от них было негде. Ночи стали для меня сущей пыткой, а по утрам я расчёсывал кожу до крови. Некоторые укусы, особенно на ногах, покраснели, раздулись и загноились. Меня спасала только прохладная морская вода.

Я даже попробовал сменить пещеру и поспать в другой – поглубже и потемнее. Но там уж очень сильно воняло. И когда я обнаружил, что в ней полно летучих мышей, меня оттуда как ветром сдуло. Короче говоря, где бы я ни спал, москиты меня находили. В конце концов я уже начал бояться наступления ночи. Я ревел от бессилия, хлопая по ним и отмахиваясь. Я считал минуты до утра, до морской прохлады и свежего ветерка на вершине холма.

Там-то, на самой вершине, я и проводил большую часть каждого дня. Я смотрел оттуда на море и надеялся, а иногда и молился. Ждал, что увижу корабль. Я крепко зажмуривался и молился, сколько мог, а потом открывал глаза. И каждый раз я по-настоящему чувствовал, по-настоящему верил, что вот сейчас-то уж непременно мои молитвы будут услышаны. Что я открою глаза, а на горизонте – «Пегги Сью», она возвращается, чтобы спасти меня. Но величественный бескрайний океан оставался пустынным, и линию горизонта не прерывал никакой силуэт. Я всегда расстраивался, даже временами впадал в уныние, но всё же не отчаивался. В первые недели я не отчаивался.

Второй моей бедой было солнце. Я не сразу сообразил, что нельзя снимать одежду, надо носить её всю, прикрывать кожу. Я сам себе смастерил шляпу, чтобы защитить от ожогов лицо и шею. Очень широкая вышла шляпа, наподобие китайской. Я её сделал из пальмовых листьев, вдев их края друг в друга. И очень гордился своим творением.

Солнечных ожогов, как выяснилось, при грамотном подходе можно избежать. А морская вода их залечивала. В полдень я спускался с холма и укрывался от дневного зноя в пещере. И когда жара спадала, шёл купаться. Мы со Стеллой оба каждый день с нетерпением ждали этого момента. Я часами кидал ей палку в море. Она это обожала, да и я, честно говоря, тоже. Это было для нас главное событие дня. Мы резвились, покуда не начинало смеркаться, – а ночь тут наступала на удивление быстро. Темнота загоняла меня назад, в пещеру, к моей еженощной битве с мучителями-кровососами.

Как-то утром мы со Стеллой спускались с вершины холма в джунгли, возвращаясь из очередного безрезультатного дозора. И я заметил что-то на песке, рядом с пещерой. Издалека оно выглядело как груда плавника. Стелла подбежала раньше меня и принялась оживлённо обнюхивать находку. Подойдя, я её разглядел. Никакой это оказался не плавник, а скатанная тростниковая циновка. Я развернул её. Внутри лежала аккуратно сложенная белая простыня. Он знал! Старик знал о моих муках и страданиях. Он догадался, что мне нужно! Значит, старик за мной тайком наблюдал и, видимо, не только издалека. Он сумел разглядеть красные расчёсы у меня на ногах и на руках. Видел, как я по утрам торчу в море, чтобы унять зуд. Получается, он простил меня за костёр?

Я внёс циновку в пещеру, раскатал её, улёгся и закутался в простыню. И тихонько засмеялся от радости. Я смогу закрывать лицо простынёй, и проклятым кровопийцам в жизни до меня не добраться. Сегодня ночью им придётся поголодать.

Я выскочил наружу и помчался к границе. Там я остановился, сложил ладони рупором и прокричал:

– Спасибо! Спасибо за постель! Спасибо! Спасибо!

Ответа я на самом деле не ждал, и мне никто не ответил. Я думал, может, старик сам выйдет ко мне, но он не показывался. Тогда я написал «спасибо!» на песке возле границы и подписался. Мне так хотелось увидеть старика, поговорить с ним, услышать человеческий голос. Стелла Артуа – отличный друг и товарищ; ей можно всё-всё рассказать, к ней хорошо прижиматься, с ней здорово играть. Но мне так не хватало людей – ведь маму с папой я уже вряд ли увижу. Поэтому я мечтал поговорить хоть со стариком – ничего, что он слегка с приветом и что я не понимаю почти ничего из его слов.

В ту ночь я дал себе слово не спать и караулить старика. Но очень уж мне было уютно в моей новой постели. Поэтому, запелёнатый в простыню и надёжно ею защищённый, я тут же заснул и до утра не просыпался.

Наутро, позавтракав рыбой, плодом хлебного дерева и кокосом, мы со Стеллой направились вверх по склону моего холма. Я, кстати, стал называть его Сторожевым Холмом, а второй – Холмом Старика. Я сидел на вершине и возился с починкой своей китайской шляпы – в ней постоянно приходилось менять листья. И, подняв взгляд, я увидел корабль. Ошибки быть не могло. Вдоль горизонта двигался длинный громоздкий силуэт супертанкера.

Абунаи!

Я вскочил как ужаленный, принялся неистово орать и размахивать руками. Я подпрыгивал и кричал во всю глотку, чтобы они остановились, чтобы услышали и заметили меня:

– Эй, я здесь! Здесь! Я здесь!

Наконец от воплей у меня заболело горло. Кричать я больше не мог. Танкер дразняще медленно полз вдоль горизонта. Но в мою сторону он не поворачивал. И не повернёт, подумал я. Потому что кому там придёт в голову меня высматривать? Даже если бы кто-то и глядел в мою сторону, что толку? Для них мой остров – крошечный бугорок на горизонте. С борта меня не видно. И мне оставалось только бессильно и безутешно провожать танкер взглядом. А он всё удалялся, удалялся и в конце концов вовсе скрылся из виду.

А я всё так же стоял на вершине Сторожевого Холма, и моё отчаяние мало-помалу сменилось гневом. Будь у меня костёр, там, на танкере, могли бы заметить дым! Ну да, старик принёс мне циновку и простыню. Он обо мне заботился, помогал мне выжить. Но при этом держал меня в плену.

Когда танкер исчез за горизонтом, я дал себе слово, что больше такой возможности не упущу. Моё бесценное стёклышко по-прежнему у меня в кармане. Я могу его нащупать. И уж больше я не растеряюсь. Я сделаю ещё один костёр, но не на берегу, где его легко найти, а тут, на Сторожевом Холме, за скалами. Здесь старик его не увидит, даже если в бинокль будет смотреть. А бинокль у него, по-видимому, имеется. Я сложу здесь огромную груду растопки для сигнального костра, но зажигать его пока не буду. Просто устрою всё заранее и дождусь следующего корабля. Раз этот танкер тут прошёл, значит будут проходить и другие суда, это уж как пить дать. Только я замечу корабль на горизонте, а у меня наготове моё стеклышко и загодя припрятанная кучка листьев – тонких, как бумага, сухих, как хворост. Да я такой запалю кострище, что черти от зависти лопнут! Дым будет стоять столбом, и со следующего корабля его уж точно разглядят.