Хрупкая мелодия

– Шкатулку! – гордо вздёрнув носик, поправила она и подошла к шкафу. Настроение её было столь прекрасным, что она проигнорировала опасные нотки в его голосе, посчитав их всего лишь выражением его недовольства.

Ей пришлось некоторое время повозиться с механизмом – оказалось, что он может играть несколько разных мелодий. Выбрав ту, которая, на её взгляд, более других походила на её любимый бальный танец, она, наконец, развернулась к нему.

Не размениваясь на любезности и приглашения, он подошёл, довольно грубо взял её руку и повёл в совсем другом танце – тоже, впрочем, относительно подходящим под струящуюся невесомыми дробными нотами мелодию.

Надо отметить, что резкие, отрывистые жесты и шаги Михара вообще никак, никаким образом, ни с какими допущениями не сочетались с лёгкой капелью искрящихся переливами звуков нот.

Раздражённая Магрэнь шипела сквозь зубы, пыталась дёргать его и выравнивать его шаг, но он, как и в прошлый их танец, был неумолим.

Резко вырвав у него свою руку, она топнула ножкой с досады.

– Вы мне назло всё делаете, да?! – предъявила она ему обиженным тоном звенящую сквозь переливы нот претензию.

Он невозмутимо приподнял брови: мол, а вы ожидали от меня чего-то другого, серьёзно?

Магрэнь ожидала другого.

Магрэнь полагала, что в честь свадьбы вредный жених мог бы и поступиться немного своими привычками, чтобы выказать любезность к ней – в конце концов, свадебный танец вполне входил в рамки тех светских ухаживаний, которые он обычно изображал.

Непримиримая позиция Михара её ранила – возможно, по той причине, что она неожиданно для себя сильно увлеклась подготовкой к свадьбе.

В юности у неё толком и не было праздника – да и какой может быть праздник, когда осознанно влюбила в себя старика-соседа, только чтобы хоть так сбежать из отцовского дома? Те месяцы своей жизни Магрэнь могла вспоминать разве что с содроганием, и в своём собственном представлении она скорее воображала, что вообще никогда не бывала замужем, нежели была вдовой.

В этот же раз, несмотря на совершенно неромантичный контекст её отношений с Михаром, праздник готовился грандиозный. Магрэнь не просто принимала в нём самое активное участие – она сама занималась декорированием помещения, моделированием своего платья, костюма жениха и ливрей слуг, заказом тысячи приятных и красивых мелочей, продумыванием меню… Незаметно для неё так получилось, что она уже вложила в этот день всю свою душу, буквально превратив его в идеальный день своей мечты – и теперь ей было крайне неприятно столкнуться с реальностью, в которой жених вовсе не разделяет её чаяний и её воодушевления. Да и ладно, пусть не разделяет! Но портить её идеальный день! Портить чисто назло, из-за ерунды, потому что пошёл, видите ли, на принцип!

Хрупкие нотки нежной мелодии словно стукались друг о друга в воздухе, разбиваясь фарфоровой дробью искорок. Эти чарующие звуки, дополненные тонким фруктово-цветочным ароматом её духов и прозрачной нежностью шёлкового платья, совершенно никак не сочетались с суровой холодной фигурой Михара, который в своей собственной гостиной теперь выглядел чужеродным элементом.

Магрэнь в который раз с леденящей сердце тоской подумала, что не стоило ей соглашаться на его предложение. Как она и боялась, он оказался совершенно неспособен уступать и искать компромиссы. Он всегда продавливал свои решения – всегда! Магрэнь была готова уступать ему, и даже уступать часто – но почему он не мог тоже иногда идти ей в ответ навстречу в тех вещах, которые были важны для неё? Это же, в конце концов, их свадьба! От него и так ничего не требовалось, она всё, всё устроила сама! Почему ему обязательно нужно всё испортить?!

В глазах её закололо от обиды и огорчения. Она столько сил и души вложила в этот праздник! А он совсем, совсем не ценит её усилий! Он только всё портит, портит!

Михар в этот момент показался ей даже хуже, чем обычно: злой, холодный, самодовольный баран!

Лицо её исказилось несвойственным ей страдательным выражением. Всплеснув руками и пытаясь найти способ выразить свои эмоции, она заозиралась по сторонам, не нашла ничего подходящего, лихорадочными нервными движениями отвязала от своего пояса кремовый шёлковый бант, скомкала его в кулаке и зашвырнула в него со звенящими обидой и болью словами:

– Вы совершенно невыносимы! – и ринулась к выходу.

Михар машинально бант поймал – они стояли рядом, и только поэтому ей удалось докинуть столь лёгкий предмет до него.

Звенящая россыпь нот всё ещё дрожала по стенам гостиной – в такт россыпи её быстрых шагов.

Михар нахмурился: он находил столь детские истерики совершенно неприемлемыми, и был недоволен тем, что она пыталась манипулировать им таким примитивным способом. Особенно его недовольство было связано с тем, что он не понимал её странного, нетипичного поведения; и он даже поймал себя на нелепом желании броситься за нею вслед, чтобы получить, наконец, объяснения, – чего она, очевидно, и добивалась своим вульгарным ходом.

«Нет уж, тут только дай слабину, – решил он сам в себе. – Тут же начнёт из меня верёвки вить!»

Он не раз видал, как женщины проделывали эти трюки с другими мужчинами; он знал чрезвычайно умных и вызывающих у него когда-то уважение мужчин, которые в конце концов попались в сети вроде тех, что разбрасывала Магрэнь, и сделались совершенно беспомощными в безжалостных женских руках, которые вытворяли с ними теперь, что пожелают. Михар втайне презирал таких мужчин, хоть и был с ними любезен внешне, и не считал их за серьёзные фигуры – ясно же, что в семье такого рода договариваться следует с женой, а не с влюблённым в неё растяпой, – и, конечно, Михар ни при каком раскладе не желал повторить судьбу этих бедолаг сам.

«В самом деле, на что она рассчитывает!» – раздражённо отшвырнул он её бант в сторону.

Дрожащие ноты мелодии тихо замерли и растворились в воздухе. Гостиная показалась опустевшей и потерявшей дыхание жизни.

С некоторым любопытством Михар покосился на шкаф. Теперь, когда ему не грозили никакие танцы, ему захотелось исследовать этот необычный механизм ближе. Ему было совершенно неясно, как именно этот ящик извлекает звук и каким образом из звуков складывается осмысленная мелодия – и было бы весьма интересно разобраться в этом вопросе.

Впрочем, Михар тут же справился с собственным любопытством, посчитав, что это очередной трюк Магрэнь, и она нарочно притащила именно такую редкую и дорогую штуку, чтобы раззадорить его и тем вернее очаровать.

«Нет уж, нет уж!» – повторил он решительно и ушёл к себе, дочитывать книгу, от которой его оторвали.

Книжка, впрочем, дочитываться не пожелала, потому что чем дальше, тем больше ему казалось, что её слова «вы совершенно невыносимы!» звенели не от заполнявшей гостиную дрожащей мелодии, а от слёз.

Слёзы, конечно, были бы ещё более примитивным трюком, чем швыряние бантами и побег, но Михару своевременно вспомнилось, что Магрэнь всегда соблюдала умеренность в трюках подобного рода и умела чётко подстроить их под собеседника. Он предположил, что, если бы имела место манипуляция, Магрэнь перебрала бы ещё часть своего обычного арсенала – и если бы ей вздумалось, в числе прочего, давить на чувства, она делала бы это в своей обычной немного наигранной манере, при которой слова вроде: «Аренсэн, вы разбиваете мне сердце!» – произносятся с лёгкой насмешкой и обыгрываются нарочитыми жестами.

Михар задумался над тем, опустилась бы Магрэнь до того, чтобы использовать в этой игре манеру, неотличимую от реальных реакций, и пришёл к выводу, что, может быть, и опустилась бы – но повод был мелковат.

Неизбежно он пришёл к выводу, что она и впрямь была именно настолько расстроена, и даже нашёл объяснение уровню её расстройства – невестам перед свадьбой свойственно волноваться больше обычного.

Найдя простое объяснение её вопиюще нелогичному поведению, он было успокоился. Да, она просто волнуется перед свадьбой! Вот и всё!

Объяснив себе все сегодняшние странности таким образом, он вернулся к чтению.

Однако сосредоточиться на тексте ему так и не удалось, и вскоре он обнаружил, что бездумно перечитывает один и тот же абзац, совсем не понимая его смысла. Мысли о Магрэнь не желали уходить. Изнутри его грызло чувство какой-то неправильности – как будто бы он совершил какую-то ошибку.

Перебрав внутри своей головы все свои нынешние слова и поступки, Михар пришёл к выводу, что Магрэнь, пожалуй, была права, и им действительно стоило бы танцевать вместе на свадьбе. В обществе знали, что он не танцует; и, если бы он танцевал с нею, это подчеркнуло бы глубину их близости и выставило бы их союз в более выгодном свете. Он же, вместо того, чтобы взвесить все перспективы и последствия, предпочёл сразу вступить с ней в конфликт, чтобы утвердить незыблемость своего авторитета и показать, что не позволит ей принимать за него решения, – и упустил из внимания вопрос выгоды.

– Было бы, из-за чего спорить! – недовольно пробормотал он в полумрак своего кабинета, нервно постукивая ногтем по корешку книги.

Теперь ему очевидно виделось, что танцевать с нею ему было бы выгодно, и что он был не прав, и что он совершенно напрасно так жёстко повёл себя с Магрэнь, которая заботилась об их общей репутации, а отнюдь не о том, чтобы потешить своё эго за его счёт. Впрочем, первое, конечно, не исключало последнего – но последнее явно было для неё лишь вторичной выгодой, а не первопричиной её поступка.

Постановив сам в себе, что танцевать всё же придётся, он решил завтра же принести ей свои извинения, – поскольку столь вредная особа, как Магрэнь, точно не спустит ему сегодняшнюю грубость с рук, – и даже начал уже раздумывать над тем, каким подарком подкрепить эти извинения. Цветы, само собой – пожалуй, к случаю подойдут белые розы… возможно, что-то из драгоценностей? Не хотелось покупать готовое, а на заказ сделать не успеют… может быть, лучше что-то экзотическое и дорогое для её парфюмерного завода?

Размышления эти на время отвлекли Михара, и он не сразу заметил, что недовольство собой и тревога никуда не делись – хотя он, вроде бы, всё так хорошо проанализировал и наметил корректный план действий.

Раздражённо отложив книгу, он встал, заложил руки за спину и принялся расхаживать по кабинету; через пару минут, высунувшись в окно навстречу переливам весенней капели, закурил.

Тревога его нарастала.

Перезвон капели за окнами опять напомнил ему о слезах, и он подумал, что, верно, она и впрямь была сегодня похожа на женщину, которая вот-вот заплачет: лицо её показалось ему искажённым, и голос звенящим и срывающимся. И то, и другое было ей совершенно несвойственно – он неплохо успел изучить её мимику за последние месяцы и был уверен в своём выводе.

«Вы совершенно невыносимы!» – сквозь перезвон нот и капели звенели в его голове её слова, и, чем дальше, тем отчётливее он всё же слышал в них слёзы, и тем яснее ему представлялось, что сбежала она именно от того, что не сумела их сдержать и не желала, чтобы он был тому свидетелем.

Пальцы его нервно сжали сигару.

Хотя он вроде бы и постановил внутри себя, что извинится, и даже придумал уместный подарок, который точно придётся ей по душе и наверняка загладит неприятное впечатление, он всё ещё не сумел найти себе покоя.

Ему не в чем было упрекнуть Магрэнь; на людях она всегда была исключительно безупречна, а характер демонстрировала только наедине с ним – чего тоже нельзя было поставить ей в упрёк, потому что, определённо, именно её яркий и дерзкий характер был той причиной, по которой Михар выбрал в жёны именно её. Ему доставляли истинное и глубокое удовольствие интеллектуальные пикировки с ней, ему нравилось их вечное псевдопротивостояние – напоминающее чем-то игру в шахматы, где каждый из них мыслил как стратег и использовал весь свой арсенал для долгой позиционной игры. Магрэнь была тем редким случаем, когда Михару был интересен человек, а не его функциональная полезность.

Эти мысли только усиливали странное, неприятное чувство, которое сдавливало лёгкие и упорно мешало Михару закрыть ситуацию. Он вроде бы всё проанализировал, понял, разложил по полочкам и принял все необходимые решения – а мерзкое это чувство продолжало вгрызаться в него и побуждало действовать, и действовать немедленно.

«Что ж, возможно, не стоит откладывать до завтра!» – решил Михар, уступая этому чувству, чтобы вернуть себе спокойствие.

Как он предполагал, Магрэнь сейчас должна была быть у себя и тоже занималась анализом их конфликта. Послав лакея за розами – непременно белыми – и наказав отправить их сразу к ней, он велел подать экипаж и отправился к ней на квартиру.

Вопреки его ожиданиям, Магрэнь не занималась аналитикой: судя по царящему вокруг бедламу, она собирала вещи. Она успела уже изрядно накрутить себя за это время. Одна проблема потянула за собой ворох других: она припомнила все, вообще все промахи Михара, все его неудачные слова и поступки, все отсутствующие знаки внимания или недостаточную внимательность, все реальные и придуманные недостатки. А больше всего другого жгло её сердце то, что всегда, всегда он занимал крайне жёсткую позицию, и его никогда было невозможно переубедить или смягчить.

Более того, Магрэнь стала замечать за собой, что настолько привыкла к такому положению вещей, что уже и перестала бороться с ним. Нужно следовать заведённому им распорядку? Она подстраивалась. Нужно было сперва на каждый чих спрашивать его разрешения? Она спрашивала. Нужно было подробно посвящать его в свои планы и не отклоняться потом от них? Она делала это.

Безвольно опустив руки с собранными флаконами любимых духов, Магрэнь тупо уставилась в пространство, понимая, что давно уже ничего не делает, не согласовав сперва с ним и не получив его позволения.

И что ей ни разу не удалось его переубедить, если он позволения этого не давал.

Сердце Магрэнь оборвалось и рухнуло в бездну страха и отчаяния: она осознала, что совершенно потеряла себя и свою жизнь, и что такими темпами скоро совсем превратиться в его бесправную тихую тень.

Ей стало очевидно ясно, что брак этот непременно сделает её несчастной, что в браке этом она обречена потерять себя, и что она не готова идти на такие жертвы и не готова становиться той женщиной, которую из неё упорно пытался вылепить Михар.

«Разорвать помолвку, – солнечным лучом мелькнула у неё в голове спасительная мысль, – вернуться в Кармидер… и шкаф забрать с собой!»

Мысль о том, как обидно он не оценил её потрясающую находку, жгла её особенно сильно. «Услышишь ты ещё и обо мне, и о моём уникальном музыкальном шкафе, и о том, какие прекрасные я вечера устраиваю с ним в Кармидере! – зло и мятежно повторяла она про себя. – Все локти ещё обкусаешь!»

Ей было особенно досадно, что он не оценил то, какой она была сама по себе, и пытался сделать из неё что-то другое – чем она становиться точно не желала. Ей остро, мучительно хотелось, чтобы однажды до него дошло, как слеп он был и как глубоко ошибся – и чтобы он непременно страдал, осознав, какую женщину упустил!

С особым наслаждением она придумывала, как будет он жалеть тогда, когда буквально все его знакомые станут добиваться чести попасть на её особый музыкальный вечер, чтобы послушать диковинку, и будут ради этого специально уезжать в Кармидер, – да будет поздно!

Затем ей пришла мысль ещё более головокружительная: если верно поставить дело, и принять на себя правильный вид, да оговориться там и здесь…

Вытирая злые слёзы, Магрэнь уже видела в своих мечтах, как уничтожит репутацию этого бездушного злого человека! О, он ещё узнает её! О да, он её узнает!

В таком настроении её и застал Михар. Даже не догадываясь, что сейчас крутится в её голове, он не понял, к чему она собирает вещи в такой спешке – до свадьбы оставалось ещё чуть больше недели, а они уже вроде как договорились, что она переедет к нему только после свадьбы.

Задать вопрос он не успел. Заметив его прибытие, она зло заявила:

– Я вас не приглашала, господин Михар! – и энергично придавила крышку солидной обитой шёлком коробки, куда только что утолкала три шляпы сразу и целый ворох атласных лент.

Несколько обескураженный столь холодным приёмом, он отметил:

– Такое чувство, что это я позабыл, что это я пригласил вас, – делая жест в сторону уже собранных коробок.

Магрэнь, как раз собирающая по трюмо и окрестным поверхностям свои шпильки, бросила на него искоса острый и раздражённый взгляд и заявила:

– Не беспокойтесь, заберу я свой шкаф из вашей гостиной.

Она так язвительно выделила это «вашей», что обида её обнажилась со всей очевидностью. Он решил, что это хороший момент для примирения и, откашлявшись, продекларировал:

– Полагаю, вы в самом деле имеете все права распоряжаться расстановкой мебели в нашей гостиной.

Это были, определённо, те слова, которые ему стоило сказать ещё в самом начале, когда он только увидел этот шкаф; и это была та самая декларация, которую она хотела от него получить. Вот только произнёс он её слишком поздно – когда она уже поняла, что дело не только в шкафе.

Всплеснув руками, она выронила уже собранные шпильки.

С жалобным переливчатым звоном они рассыпались по всей комнате, усугубив царящий в ней беспорядок.

Она впервые за разговор взглянула на него прямо, и он с удивлением заметил отчётливые следы слёз на её лице – она не ожидала его визита, поскольку это было совершенно не в его привычках, и не успела привести себя в порядок.

Его сердцем овладело чувство, которого он не испытывал так давно, что и забыл, как оно называется – мерзкое, сосущее, подёргивающее щемящей тревогой.

– Подите вы прочь в вашу гостиную, – меж тем, вытерев мокрые щёки досадливым жестом, зло сказала она, – и делайте там, что захотите.

Она резко развернулась, сильным движением распахнула створки палисандрового шкафа и принялась выхватывать из него вешалки с накидками и плащами, и скидывать их на сафьяновую софу.

Он застыл посреди её комнаты, не зная, как вести себя в подобной ситуации.

– Идите, идите! – взмахнула она в его сторону очередной накидкой из светлой бежевой замши, словно прогоняя. – Делайте что знаете! – в сердцах кинула она накидку на пол. – Только без меня, без меня!

С силой выдернув ящик с перламутровой ручкой из трюмо – наружу посыпались гребень и ленты – она кинула его на софу поверх накидок. Жалобно наклонившись, ящик с трудом устоял, выронив разве что ещё пару заколок с жемчугом, которые печально звякнули о наборной паркет.

Михар неожиданно почувствовал облегчение от того, что ящик полетел не в него.

– Что вы вообще здесь забыли! – распалялась она. Взгляд её снова метнулся к шкафу: – А, ну конечно! – она с головой залезла внутрь – он осознал, что шкаф куда глубже, чем кажется снаружи – и, вытащив оттуда очередную вешалку с чем-то чёрным, стремительным шагом подошла и сунула ему прямо под дых.

Он машинально взял, узнавая подаренное им ей платье. До него дошло, что она хочет разорвать помолвку – пусть эти слова так и не прозвучали – и это её решение ударило его по голове обухом.

Ему в голову даже не забредала мысль, что она может решить нечто подобное. Они оба были людьми зрелыми и сдержанными, и, тем паче, они подписали брачный контракт, в котором очень тщательно обозначали все условия их союза. Это была, в конце концов, весьма удачная сделка – и в первую очередь удачная для неё – и ему было чрезвычайно неприятно, досадно и унизительно понимать, что брак с ним оказался для неё столь нежеланен, что она теперь готова пойти на любые риски и потери.

Он же – он успел привыкнуть к ней за эти несколько месяцев, он успел привыкнуть к тому, что может на неё положиться, он успел привыкнуть к тому, что она выступает идеальным партнёром, союзником и даже – почти – другом.

Мысль о том, чтобы потерять её, казалась ему ошеломительной.

Метнув на него совершенно убийственный взгляд, Магрэнь снова ринулась к трюмо, по дороге уронив хрустальный бокал со столика. Беспомощный хрупкий звяк почти не был слышен за дробным стуком её каблуков.

– Не хотите ждать? Что ж, я вам сейчас всё верну! – распалялась она, выуживая из разных ящиков и лакированных шкатулок его многочисленные подарки.

Набрав горсть, она, не глядя, швырнула их в его направлении. Пёстрый переливчатый вихрь серёжек, заколок, колец и браслетов разлетелся по комнате, не достигнув самого дарителя.

Тут уж и самим Михаром начал овладевать гнев.

Как она смеет обращаться так с его подарками?!

С его подарками!

Ни один из них не был случаен, и не было ни одного, лишённого символического смысла. Михар никогда не дарил ей ничего покупного – только сделанное на заказ под неё, и всегда с тщательной инструкцией для мастера, что именно нужно сделать. Это были не просто вещи, на которые он потратил деньги, – это были вещи, на которые он потратил своё драгоценное время! То время, которое он тратил на то, чтобы придумать для неё что-то особенное, что-то, подходящее ей одной, что-то, чего не было вообще ни у кого!

Михар никогда, никогда в своей жизни не выбирал ни для кого подарков сам. На то у него были помощники, которые тщательно следили за интересами его партнёров, союзников и знакомых и своевременно покупали и подносили уместные к случаю вещи. Даже для дочери он ничего не выбирал сам – спрашивал у неё, что хочет она получить, и дарил именно это.

Он и Магрэнь не собирался ничего дарить сам; это получилось как-то само собой. Сперва было то самое платье – да, когда он понял, что ей тяжело далась полная смена гардероба, он невольно задумался о том, существуют ли в природе платья, которые сочетают её любимую дерзость с элегантной сдержанностью. Это была интересная интеллектуальная задачка, просто вызов для размышлений – но найденное им в воображении решение показалось ему столь удачным, что он заказал такое платье, тщательно описав модельеру, что именно хочет получить.